Когда мы сможем увидеться снова?

Чэн проснулся первым. За окном серое небо тонко подсвечивало стены — зимнее утро, холодное и ленивое. Осторожно выскользнув из-под одеяла, он прошёл в душ, стараясь не разбудить ни Яо, ни развалившегося на полу Усяня, который храпел, уткнувшись носом в край матраса. Горячая вода бодрила. Вернувшись в комнату, вытирая мокрые волосы полотенцем, Чэн склонился над Яо. — Подъём, мы проспим, — тихо сказал он и поцеловал его в висок. Яо пробурчал что-то нечленораздельное, но, сжав волю в кулак, отправился в душ. За это время Чэн уже успел сварить рисовую кашу и подогреть остатки вчерашних сардельек. Пахло уютом и тем самым простым счастьем, которое они так берегли. Когда Яо вышел, отряхивая мокрые волосы, и потянулся к чайнику, Чэн склонился над Усянем. — Вставай. — Мм… пять минут… — Вставай. — Чэн, ты же меня любишь… — Вставай, Вэй Усянь. С третьего раза брат всё же пошевелился, приподнялся, взъерошенный, с отпечатком подушки на щеке. — Ааа, утро уже?.. Куда вы собрались-то, а как же мы и мама?.. — полусонно пробормотал он, потирая глаза. — Я вот ради важного разговора с Госпожой Юй ехал, а вы мне — учёба, работа… — Именно, — коротко ответил Чэн, застёгивая куртку. — У нас сессия, у тебя — гостиная и запас ключей. Развлекай себя сам. Холодильник вон, полон, почти. — Почти, — хмыкнул Яо, надевая шапку. — Если что, Усянь, остатки сардельки — в третьем контейнере. Усянь фыркнул, но кивнул. — Ну что ж, счастливо вам, студенты. — Усянь сделал импровизационный поклон. Чэн сдержал усмешку, завязывая шарф. Яо бросил ещё один взгляд на Усяня, потом на Чэна — и они вышли, поеживаясь от утреннего мороза. День был долгим.  После лекций — практики, после практик — короткий обед в спешке, а потом — работа. Руки сами выполняли рутинные действия, а мозг давно скользил по тревожным мыслям.  Чэн то и дело поглядывал на часы: с каждой минутой приближался вечер, и вместе с ним — разговор, к которому он не чувствовал себя готовым. Когда они, наконец, вернулись домой, ноги едва держали, пальцы онемели от холода, а глаза резало от усталости. Ключ повернулся в замке, и, открыв дверь, они увидели Усяня.  Он был уже полностью одет: волосы уложены, рубашка выглажена, пиджак идеально сидит по фигуре, всё на нём будто с обложки журнала. Он стоял у окна, опершись одной рукой на подоконник, чем-то занятый в телефоне.  А в ногах у него — тот самый чемодан, который не вписывался в картину визита «на одну ночь». — Водитель уже нас ждёт, — сообщил он, обернувшись к ним с мягкой улыбкой. Его осанка была безупречной, как у аристократа, и от этого контраста с маленькой, потёртой квартиркой становилось неловко. Чэн на секунду замер, потом нахмурился: — Как это «уже»? Мне нужно подготовиться. Пусть подождёт… — он торопливо стянул куртку, кинул взгляд на Яо и, будто мимоходом, добавил: — И Яо пойдёт с нами. Мы, кстати, обручились на прошлой неделе. Тишина. Усянь замер, как будто не сразу понял, что именно услышал. Потом его рот приоткрылся, брови поползли вверх, и он уставился на них обоих, будто пытался осмыслить услышанное. — Обручились?.. — переспросил он, медленно, словно пробуя слово на вкус. — Ты, маленький дурашливый Чэн, который десять лет назад заявлял, что «все эти браки — бессмысленная глупость»?.. Ты?! Чэн вспыхнул и отвернулся. — Многое изменилось, — буркнул он. А Усянь, придя в себя, хлопнул в ладоши, рассмеявшись: — Да вы с ума сошли… Я в полном восторге! Яо, ты герой, если терпишь этого колючего ёжика каждый день! — он подмигнул Яо, подходя и похлопывая того по плечу. — Ладно. Давайте, готовьтесь, мои обручённые. У нас впереди великая миссия: укрощение Госпожи Юй. Ох, как бы она не убила нас!  Усянь готов был поклясться, что если бы их дорогая матушка умела убивать взглядом, на одного Чэна и одного Яо стало бы меньше.  Белоснежный «Майбах» скользил по улицам города, словно живой призрак прошлого — блестящий, беззвучный, уносящий их к месту, куда Чэн клялся себе не возвращаться никогда. Внутри машины было тепло, тихо и дорого. Всё вокруг дышало роскошью, и Чэн чувствовал, как в этой идеальной, глянцевой чистоте он сам будто бы покрыт слоем пыли.  Он не сидел в такой машине три года.  С тех пор как Госпожа Юй выгнала его из поместья Цзянов, оставив на холодной ноябрьский улице с одним чемоданом. Сейчас он сидел на заднем сиденье. Яо — рядом. И даже это не могло прогнать паники, клокочущей внутри.  Чэн стучал пальцами по коленке — неритмично, всё быстрее. Второй рукой он сжимал пальцы Яо — крепко, как якорь, как спасательный круг, не в силах отпустить. Он не говорил ни слова. Даже не смотрел в окно. Только сцепленные руки, только это дрожание в суставах. Он знал, что эта поездка не просто встреча. Это — возвращение на место своей первой боли. «Снова будет кричать.» «Снова скажет, что я никто.» «Снова выпорет, как тогда — “в воспитательных целях”» Эти мысли неслись роем в голове, вонзаясь, зудя, жаля. Он пытался дышать, пытался держаться — только бы не показать, как страшно. Как до рвоты страшно. Яо чуть повернулся, сжал его пальцы в ответ — твёрдо. Чэн впервые посмотрел на него за всю поездку. Его янтарные глаза — ясные, как зимнее утро, — были спокойны. Безмолвная поддержка, обещание, что он рядом. И всё, что ни случится, они переживут вместе. — Всё будет хорошо, — тихо сказал Яо. Чэн не ответил. Только едва заметно кивнул. А впереди уже поднимались мраморные колонны старого особняка семьи Цзян.