Когда мы сможем увидеться снова?

Прошло четыре месяца. Третий был найден удушенным — в старой коммуналке на окраине, в месте, которое давно снесли бы, если бы кто-то за это отвечал.  Новости промелькнули мимо, никого не удивив. Очередной “несчастный случай”, каких в столице тысячи. Яо не сказал Чэну ни слова.  Лишь ночью, глядя в потолок, долго держал его за руку. Молча. Крепко. Всё началось с одного визита. — Он хороший, — сказал Яо, подавая визитку психотерапевта. — Никто не узнает. Ничего не скажет. Просто… просто поговори. Чэн не хотел.  Сначала не мог. Потом всё же пошёл. Сначала сидел, молчал.  Потом — говорил. Потом — плакал. Потом — замолчал снова.  А потом снова начал. Ему прописали антидепрессанты. Маленькие таблетки, не решавшие всего, но дававшие чуть больше воздуха внутри. Он снова начал дышать. Яо не торопил. Ни одного вопроса. Ни одного упрёка. Ни одного движения, которое бы казалось требованием. Он учился быть рядом заново. Учился обнимать, не сжимая. Целовать — в лоб, в висок, в пальцы, но не в губы. Касаться — только тогда, когда Чэн сам кивнёт. Первый поцелуй случился неожиданно. Они сидели в креслах, смотрели какое-то бессмысленное кулинарное шоу, и Чэн вдруг наклонился.  Лёгкий, неуверенный. Губы коснулись губ. И тут же отстранился. — Прости, — прошептал. — Не надо, — ответил Яо. — Я здесь. С этого всё и начало возвращаться. Неловкие прикосновения. Тихие разговоры перед сном. Страх, что всё повторится. И рядом — вера, что нет. Каждая неделя приносила новое: плечо, к которому Чэн прислонялся. Руки, которые сам тянул вперёд. Улыбка. Смех.  И — впервые за долгие месяцы — взаимное «я тебя люблю», сказанное не по привычке, а с уверенностью. И в один вечер, когда свет в квартире был мягким, а на плите остывала лапша, Чэн подошёл сам. Обнял. Прижался. Яо вдохнул знакомый запах шампуня, и сжал его в ответ — теперь уже крепко, надёжно, по-настоящему. Он вернулся. Медленно, тяжело, но — вернулся.