Сердце

      За время его вынужденного отсутствия в подлунном мире изменилось абсолютно все.       Все, кроме него.       Преобразилось даже Сердце. Пока он находился в небытии, дерево разрослось, раздалось в стороны, заполнив собой, своими ветвями и молодыми побегами всю пещеру. Вместо привычного грубого камня корни сердца окутаны зеленым ковром из мха, в котором ноги тонут по щиколотку, и Циан осторожно пытается выбраться из мягкого плена. Надеется, что ему не придется учиться ходить еще раз. Но тело в простом нижнем одеянии – хотя бы по этой причине ему не приходится краснеть – несомненно его. Все то же – со старыми шрамами и отметинами, побледневшими, но не стершимися. С россыпью веснушек на бледной коже. Циан дергает уголком рта. Кто бы сомневался.       Он полной грудью вдыхает медвяный, сладкий аромат. Светлячки, привлеченные скрытой силой Сердца, маленькими стайками летают вокруг пышных соцветий. Хотя, правильнее было бы назвать их не светлячками, а сгустками энергии, питающей древний артефакт. Ярко-алых цветов на раскидистых ветвях по-особенному много и Циан вспоминает клинок в дрожащих руках, кровь, стекающую между пальцев. Короткую вспышку боли, стремительной змеей расползшуюся по телу. Шелест золотых листьев. Собственную слабость. Слабость настигает его и сейчас, в ушах звенит, и он неосознанно ищет опору. Прислоняется к стволу дерева и обессиленно прикрывает глаза. Пытается выровнять дыхание, угомонить неистово колотящееся сердце.       Память. Память тоже никуда не делась. Осталась прежней. Злой.       Столько времени прошло, а для него ничего не изменилось. Ему все еще страшно. Умирать страшно.       Циан выдыхает. Смотрит на Ласточку из-под полуопущенных век. По старой привычке прячет руки в нелепых широких рукавах, сминает тонкую ткань напряженными пальцами. И как он осмелился поцеловать ее, сказать все то, что сказал ей? После того, что сделал, после того как предал, пусть бы и ради высшей цели?       Его былые поступки эти слова ничуть не оправдывают.       Ласточка смотрит на него прищурившись, изучающе. Постукивает согнутым пальцем по губам, что-то решая для себя. От былого смущения и слез не остается и следа, через несколько мгновений на ее лице появляется улыбка – совершенно такая же, как и раньше.       Циан гадает – искренняя, или нет? Ласточка многому научилась от него. Еще большему должна была научиться за свою жизнь. Долгую. Куда более долгую, чем его собственная.       Она склоняет голову на бок и Циану кажется, что он тонет в темных глазах, летит обратно в бездну, из которой чудом выбрался. Проклятая совесть не унимается:       Она просто решает, убить тебя сейчас еще раз, или подождать более удобного случая. Когда ты не будешь ждать от нее подвоха. Когда забудешь, а она – нет.       – Тебе нужно отдохнуть, – с затаенной улыбкой произносит Ласточка. Циан осознает, что почти забыл, как звучит ее настоящий голос. Голос, не искаженный бесконечными иллюзиями, порождениями изломанного разума. – А мне показать и рассказать тебе очень, очень многое. Но все это подождет.       – Какой отдых, – Циан выдыхает, поправляет спутанные волосы. – Кажется, что я проспал целую вечность и теперь просто не смогу уснуть еще раз.       Она качает головой.       – И все же ты неправ. Отдых необходим для нормального функционирования… – Ласточка слегка запинается, явно подбирая верные слова. – Человеческого организма. Сон больше не роскошь. И спешить никуда не нужно. Больше нет.       Она странная. Говорит иначе. Выглядит иначе. На Ласточке узкие черные брюки и светлая шелковая рубаха, забранная широким поясом. Ее чуть раскосые глаза все так же темны и бездонны, а губы алы словно цветы Сердца. Короткие черные волосы перехвачены лазурной вдовьей лентой, от чего его глупое сердце пропускает удар.       Ему нравится в ней все.       Циан не лгал Ласточке, когда признался в чувствах, открыл то, что боялся сказать раньше, не желая привязывать ее к себе еще больше, потому как заранее знал, каким будет финал. Жестоким и вполне закономерным. И сейчас он совершенно не представляет, что услышит после того, как первое волнение от встречи пройдет. Ласточка вольна была забыть его. Выкинуть, вытравить из памяти. Но она помнила. Более того, с жаром ответила на поцелуй, притянув к себе и не желая отпускать даже взглядом.       Сколько же… сколько же он спал? Или, правильнее будет сказать, сколько же он был мертв?       Сколько осталось весен до того, как он уснет еще раз, окончательно, а она останется жить дальше, вновь одна?       Циан желает прогнать эти мысли, назойливые, колючие, отравляющие всю радость от встречи, но не может. Он ощущает себя ребенком, делающим первые шаги, боящимся оступиться. Разочаровать взрослых.       Он хмыкает. Взрослый в этой пещере только один. И совершенно точно это не он.       Рука Ласточки обвивается вокруг его талии. Поддерживает. Теплая. Настоящая. Он больше не в бесконечном, непрекращающемся кошмаре, из которого нет выхода, лишь множество вероятностей, заканчивающихся тупиками, чередой дверей, за которыми прячется смерть. Циан позволяет себе расслабиться. Хотя бы на время. Позволяет себе не думать ни о чем, кроме ее присутствия, ее руки, осторожно, но верно направляющей его. Переступает по зеленому ковру непослушными ватными ногами, пытаясь не оступиться и тихо смеется над собственной неуклюжестью.       – Так мы будем идти не один час. Или день. О лестницах вообще можно забыть на ближайшее время.       – Ты слишком долго пробыл без движения. Потерпи, пожалуйста. Потом станет легче, – ее пальцы осторожно поглаживают спину, нежные и одновременно цепкие, жесткие, они с непонятно откуда взявшейся силой не позволяют ему отстранится. Впрочем, Циан ее – новую – почти не знает. Как не знает ничего и об этом новом мире.       Кроме того, что из ведущего в один миг превратился в ведомого.       Мягкий ковер исчезает, и Циан спотыкается, запинается босыми ногами о камни. От падения его удерживают все те же руки, сама Ласточка, выросшая перед ним. Она обхватывает его плечи, проводит рукой по волосам, и Циан отводит взгляд, не знает куда деть себя. Злится на собственное бессилие. На свои мысли – шумные, глупые, враз заполнившие очнувшийся от долгого сна разум.       Циан хмыкает, прячет голову на ее плече. Не желает, чтобы Ласточка видела, как по лицу расползаются красные пятна – в сапожках на высоком устойчивом каблуке она одного с ним роста.       – Тш-ш. Все хорошо, сердце мое, – рука проходится по медным прядям, шепот звучит над самым ухом, и Циан хочет раствориться в нем, хочет вновь перестать быть. Шепчет едва слышно, чувствуя, как голос вибрирует на ее коже.       – Я не привык к подобному. Не привык чувствовать себя таким.       не привык быть слабым перед тобой       – Позволь себе просто быть. Не героем, обычным человеком. Я не исчезну. Не сбегу никуда.       никогда       Рука Ласточки вновь начинает движение, оглаживает едва выступающие позвонки, проходится между лопаток, спускается ниже. Все повторяется снова. И еще раз. Кожа горит от ласки. Вздох, и Циан чувствует, как мурашки стекают по коже, как Ласточка дрожит едва заметно, пытаясь быть сильной вместо него. Наконец, его руки смыкаются на тонкой талии, прижимают к себе.       Чем дальше, тем больше Циан уверяется в своих мыслях: он безнадежный дурак. Всегда любознательный, восприимчивый ко всему новому, он понимает, что не догонит ее в этом новом мире. Не успеет просто. Ему останется только ждать, когда Ласточка наиграется и он в очередной раз потеряет свою значимость. Он не думает, что Ласточка желает зла, но считает, что заслужил подобный исход. Все еще не ощущает себя по-настоящему живым, но вот ее тенью – вполне.       На поверхность они поднимаются на небольшой платформе, минуя запутанный лабиринт лестниц и подземных галерей, чему Циан рад несказанно. Он щурится от яркого света, рукой прикрывая слезящиеся, отвыкшие от солнца глаза. Смотрит из-под пальцев на открывшийся ему чудесный мир. На его родине безраздельно владычествует весна. Циан дышит и никак не может надышаться разлившейся в воздухе пьянящей свежестью и едва уловимой свободой, зовущей, манящей его. Ему хочется бежать, дурачиться, но он стоит, пораженный.       Значит, все было не зря?       Нет, не может быть. Неправда. Он все еще потерян в ловушке сна, подвешен в безвременье. Все еще бежит от своих кошмаров.       Ласточка обнимает его со спины, обвивает руками, опуская острый подбородок на плечо. Еще немного и он вновь обретет зависимость от ее прикосновений – совсем как раньше. Проклятая кровь матери из его жил никуда не испарилась.       – Ты живой. Слышишь? Все это по-настоящему, – кажется, Ласточка понимает его чувства лучше, чем он сам понимает себя. – Ты настоящий.       мой       Разве так бывает?       Она слегка дует на ухо, так, как часто делала раньше, наблюдая за его неотвратимым смущением. Ей всегда нравилось искушать, доводить до точки невозврата, но сейчас Ласточка преследует совершенно иные цели. Циан понимает, чего она добивается, но поверить в реальность происходящего все еще сложно.       Он смеется. Тихо, ломко. Ощущает себя игрушкой в ее нежных руках. Глупой болезненной привязанностью, растающей с наступлением нового дня – Ласточка так и не ответила на его нелепое признание. Не сказала ничего.       Но не кричит ли все, что она делает, об обратном?       Он боится поверить в самую возможность подобного. Не верит в завтрашний день. В самую его возможность для него. Для них.       Мир изменился, а он остался все тем же.       Циан думает: если бы ему пришлось выбирать еще раз, он поступил бы точно так же, потому как она достойна, она заслужила самого лучшего.       Совершенно точно не его.