Сердце

      Весна плавно перетекает в яркое и удивительно теплое лето: сама природа празднует вместе с ней. Радуется ее счастью. Его возвращению. Впервые за столь долгое время Ласточка не спешит покидать город, не спешит начинать новый путь. Новый круг, неизменно заканчивающийся в исходной точке. Знает – в этот раз она будет не одна. Никогда более не будет одна. Эта мысль греет. Заставляет улыбаться. Искать его взглядом, ловить знакомый голос. Жаждать прикосновений, что живительной силой питают ее, приносят смысл бесконечно долгой жизни.       Она знает, что и Циан чувствует то же. Побочный эффект их союза, пронесенный сквозь время. Возможность ощущать присутствие друг друга, чувствовать острую необходимость видеть и осязать. Наказание или же дар капризной судьбы? Она хочет верить, что все не случайно. Порой ей страшно представить к чему может привести подобная одержимость, но потом Ласточка вспоминает – все это следствие их собственных выборов, череды решений, переплетших, наживо связавших две жизни. Две души. Неминуемые споры и разногласия она переживет.       Вспоминает свои юношеские грезы о свадьбе, об удачном замужестве и процветании родных земель. Прячет ухмылку в ладони. Процветают не только родные земли, но и север, ставший для нее вторым домом. Медленно, шаг за шагом, открывший перед ней свою красоту и скрытую силу. Способность выстоять, выжить несмотря ни на что. Восстать из пепла.       Сейчас Ласточка прячется за спинами ученых мужей на очередном заседании совета. Почетный гость, как же. Слушая последние новости, пытается не уснуть после бессонной ночи, проведенной с Цианом. Проведенной в его объятьях, полных ласки и огненной страсти. Борется с желанием вернуться в свое гнездо и забыть обо всем, позволив событиям идти своим чередом. С желанием остаться всего лишь наблюдателем – так, как было раньше. Знает – не выйдет. Не теперь. Не с ним.       Знает – он нашел себе занятие по душе и раньше вечера не вернется. Но и испытывать их связь на прочность Ласточка не хочет – кажется, Циан действительно рад тому, что больше не нужно бежать вперед, превозмогая себя и собственные страхи.       А жить… Жить он тоже научится.       А она – поможет. Тем, что будет рядом. Тем, что сможет познакомить его со столь изменившимся, но все еще родным миром.       В конце концов – он ее сердце, так же как и наследие иста – источник жизни. Одновременно величайшая ценность и защита от вечной зимы. Напоминание о том, что любовь — это всегда жертвенность. Почти всегда.       Поправляет сползший на плечо шелк, скрывающий шею, горящую кожу, хранящую память о прикосновениях, потерявших робость. Подушечками пальцев проводит по губам. Опускает взгляд – слишком довольный для официального мероприятия и ее положения. Горящий. Влюбленный. Знает – сохранить тайну не выйдет, пусть и не тайна это вовсе, но лишние слухи и пересуды ей не нужны. Не ей даже – Циану.       Вздох. Она проводит по волосам, заправляет за ухо короткую косичку с серебряной бусиной. Подпирает лицо ладонью, пытаясь не зевать. Вслушивается в монотонные доклады о выделении средств на строительство школы и реконструкцию театра, о модернизации ближайшего порта, с которым город связывает новый виток дорог. Сухие цифры и сметы, за которыми прячутся тысячи жизней. И у каждой – каждой – своя история.       Мечта, ставшая реальностью, обретшая плоть и кровь – тягуче-медовую, рожденную в мерцании светлячков и сиянии звезд. Полная хмельного дурмана и тонкого перезвона медных колокольчиков, вторящих птичьим голосам, выводящим хвалебные рулады и трели.       Еще немного и она вновь начнет отсчитывать минуты, оставшиеся до завершения собрания – благо, сегодня от нее не ждут ни речей, ни поддержки. Все слова, что она желала сказать, все идеи, которые необходимо было донести до старейшин были неоднократно обдуманы и обсуждены. Одобрены. С чистой совестью Ласточка могла покинуть север до следующей весны, зная, что в ее отсутствие не произойдет ничего непоправимого, но день за днем оттягивает свой – их – отъезд, потому как Циан не спешит делиться с ней мыслями о будущем. По старой привычке, не иначе, и потому будущее, пусть и всенепременно совместное, оставалось весьма туманным. Возможно, когда-нибудь она решит остаться в краю гор навсегда, но не сейчас. Мир зовет, манит ее – огромный, неизведанный, не спешащий открывать свои тайны даже старейшей из своих дочерей, и Ласточка желает, жаждет прикоснуться к его секретам, увидеть вновь его чудеса. Но уже не одна. Никогда не одна. Жаркое золото песчаного моря, соленая бирюза морских волн, молочный туман над бескрайними степными равнинами, алая черепица островерхих крыш далекой родины. Ветер, поющий ей о свободе, шепчущий на разные голоса, обещающий всенепременную награду по возвращению домой – куда так стремится душа.       Но сегодня у ее жажды, у ее тайны совершенно иной цвет – лазурный, с каплей живого янтаря в лукавом взгляде. С запахом дикой мяты, запутавшемся в медных волосах. С графитовыми пятнами на кончиках пальцев и россыпью веснушек на светлой коже, совершенно не поддающейся солнечным лучам. С улыбкой, заставляющей ее – видевшую столь многое – краснеть, словно в вечер их свадьбы. Даже сейчас.               Пальцы отстукивают нетерпеливый затейливый ритм по столешнице, голос очередного выступающего звучит все размеренней и монотонней. Почти усыпляет и она готова растянуться на теплой деревянной поверхности, будто кошка. Ласточка ловит чей-то понимающий, почти смеющийся взгляд и отводит глаза с легким раздражением. Пожалуй, ее тайна таковой уже не является.       Она не против. Лишь бы молчали. Не желали зла, не воплощали темные мысли в реальность.       Зла в ее – его – жизни и без того было предостаточно.       Шумные аплодисменты завершают речь выступающего, смазывая последние слова и Ласточка морщится недовольно – еще весну назад она бы запомнила каждую фразу, каждое верное решение и малейшие недочеты. Но не сегодня – осознание, что очередной доклад оказался последним и она вновь свободна, пришло не сразу. Ее провожают доброй усмешкой. Тихим шепотом – пусть себе – все имеют право на счастье. На любовь.       Даже она.       Улицы города встречают ее шумом и суетой, прогретым на солнце камнем, громким боем часов на старой башне, запахом сдобы и цветов шиповника, свежестью короткого слепого дождя. Глянцевые от влаги листья деревьев едва колеблются от легкого ветерка, норовят окатить ее небесной водой, остудить разгоряченную кожу, но пламя, разгорающееся внутри, потушить ничто не в силах. Вечно юная, влюбленная – совсем как несчетное количество весен назад – она спешит навстречу своей судьбе, встречу с тем, кто стал ею. Узкие парковые тропинки и ухоженные аллеи, небольшое озеро, прячущееся в тени вековых деревьев, но ей нужно еще дальше, еще быстрее. Она уже не идет, а бежит почти. Улыбается, достигнув наконец своей цели.        Занятые делом рабочие не замечают ее присутствия. Не замечает ее и Циан. Но лишь пока – Ласточка знает, что вскоре ее маленькая шалость будет раскрыта. Она наблюдает за строительством школы – той самой, одобренной советом. Едва начатое, оно уже привлекло к себе внимание многих и теперь здесь царит упорядоченный хаос, частью которого является и ее супруг. Циан вызвался помочь после того, как несколько дней назад присутствовал на одном из собраний – в качестве вольного слушателя. Раскрывать свое происхождение, свои тайны он не желал совершенно. Смеялся над желанием представить его Совету в выгодном свете.       – Нет смысла, – отшучивался он. – Слова, даже правдивые, не сделают меня лучше в глазах людей, чем я есть.       – Опять ты за свое? – едва обозначенное недовольство, вопросительно изогнутая бровь. – Совет поверит моим словам, иначе и быть не может.       – Но дела говорят громче слов, правда?       Она желала – желает – сказать, что он и так сделал достаточно, гораздо больше, чем кто-либо еще. Чем она сама. Знает – такой ответ Циан не примет несмотря на всю любовь. И потому сейчас он здесь, со стопкой чертежей в руках, с карандашом, заткнутым за ухо. Наблюдает, обсуждает с мастерами детали. Оказывается, ее супруг знает куда больше, чем когда-либо говорил, чем она сама могла бы предположить.       Но Ласточка любит удивляться, ведь с каждой новой весной поводов для удивления становится все меньше.       Солнце золотит растрепанную медь и Циан в который уже раз пытается пригладить волосы. Тщетно. Ладонью украдкой ловит зевок, трет заметно покрасневшие глаза пальцами, выпачканными в графитовой крошке, и она не выдерживает. Подходит неслышно, обнимает со спины. Прижимаясь щекой к плечу, чувствует гулкий размеренный стук под пальцами. Живой. Успокаивающий.       Тихий вздох. Его рука находит ее, сжимает крепко, словно где-то внутри все еще прячется страх, липкой паутиной оплетший мысли.       – Думал, ты отдыхаешь, – губы легко прикасаются к костяшкам пальцев, он улыбается устало, радуясь ее появлению, тому, что она здесь, с ним – не позволяет рассыпаться на сотни осколков.       – Выспалась на совете, – отшучивается Ласточка. Стирает едва заметное темное пятнышко с бледной щеки. – А вот ты почти не спал. Опять кошмары?       Циан отмахивается легкомысленно, но она чувствует отголоски боли во взгляде, в едва подрагивающих пальцах, боящихся отпустить.       – Пустяки, – шепчет он, расслабленно опустив веки. – Ничего нового. Ничего из того, что ты бы не знала.       – И все равно, расскажи мне, – просит осторожно, высвобождаясь из объятий. – Пожалуйста. Потом.       когда мы останемся одни       – На сегодня мы почти закончили, но, – спрашивает он, приоткрыв один глаз. Щурится хитро, пропуская прядь темных волос сквозь пальцы. – Надеюсь, ожидание входит в твои планы?       – О. В этом я непревзойденный мастер.       – Я… помню. Знаю, – выдыхает Циан, прикасаясь губами к ее лбу и нехотя отстраняясь. – Спасибо.       Эти слова – больше, чем просто спасибо за то, что она готова ждать. И меньшее из того, что он может сказать.       Ожидание затягивается, но Ласточка не имеет ничего против. Сидя на прогретой солнцем каменной скамейке, издали наблюдает за суетящимися рабочими, спешащими успеть как можно больше до заката. За своим супругом, наконец-то не чувствующим себя лишним, чужеродным для мира, в котором она живет.       Рядом с парком резвятся дети. Смеются звонко, запуская цветных воздушных змеев в небесную лазурь. Она вспоминает свою – их – ласточку: сделанную своими руками, с цветными лентами-хвостами и широкими крыльями. Сладкое чувство свободы, ветер, бьющий в лицо, и он – рядом. Всегда рядом – все это время, в мыслях и воспоминаниях. Никогда – во снах.       Почти вечность.       Жесткий камень неудобен, но Ласточка не хочет уходить одна. Не хочет и торопить Циана. Дыхание выравнивается, глаза закрываются сами собой – все же она устала за последние дни, пусть и говорила об обратном. Не желала сознаваться в том, что отдых нужен даже ей.       Во сне она танцует среди пышно цветущего сада. Кружится и алый свадебный шелк разлетается веером, вторя плавным движениям. Воздух полнится ароматом цветов, песней флейты и птичьим щебетом. Она и сама поет – поет о весне – вечной, нежной. О том, что даже после самой темной ночи всегда наступает рассвет.       Музыка стихает и чьи-то руки подхватывают ее, прижимают к себе. Несут с осторожностью, пытаясь не разбудить. Сонная, расслабленная, она не желает просыпаться, не желает возвращаться в реальность из мира грез.       – Просыпайся, княжна, – тихий шепот над ухом, в котором слышна улыбка. – Нам пора домой.       Нам.       Не одной.       – Отпусти меня, – просит Ласточка, но руки сжимаются крепче, почти до боли. Словно он знает, что за ее словами скрыто куда больше, чем кажется на первый взгляд.       – Нет, – выдыхает Циан рвано. – Не хочу.       – А чего ты хочешь? – она сдается, закидывает руку ему на плечи. Дразнит, проводя пальцами по коже, согревая дыханием, зная, что сейчас он может ответить только словами.       Циан дергает уголком рта, пытаясь не поддаться искушению. Возвращается к вопросу, говоря совсем не то, чего она добивалась, но чего ждала.       – Дождаться завершения строительства. Хотя бы основной его части – это займет еще пару месяцев, – говорит, не сбавляя шага, пытаясь оставаться как можно более серьезным. Сосредоточенным. – А потом…              – А потом? – пальцы перемещаются выше, зарываются в волосы, царапая кожу. Губы прижимаются к пульсирующей жилке на шее.       – Я ведь все равно не остановлюсь, – тянет Циан насмешливо. – Да и идти всего пару минут.       – Упрямый, – цокает она с разочарованным вздохом.       – Последовательный. Ты ведь хотела покинуть север. Зачем спрашивать о моих желаниях, если все уже давно решено?       – Потому что это важно? Потому что я хочу знать о твоих планах? – пальцы сжимаются сильнее, заставляют его опустить взгляд – тягучий, темный. Отчаянный.       потому что никто и никогда не интересовался, чего ты на самом деле хочешь?       Он останавливается, опускает ее на землю с осторожностью. Молчит, собираясь с мыслями и, наконец, отвечает.       – Хорошо, – говорит слегка торопливо, изменившимся, севшим голосом. – Я родился здесь, но никогда не покидал север по собственной воле. Никогда не был свободен. Возможно, я хотел бы увидеть, как изменился мир за то время, пока меня… не было? Понять, какой он на самом деле.       – Огромный, – шепчет Ласточка, прижимая ладонь к нервно подрагивающей щеке. – И прекрасный. И… я подожду столько, сколько потребуется. А весной мы обязательно вернемся, и ты решишь, где хочешь остаться.       Тихий выдох и участившийся пульс ответом. Глаза, странно блестящие в исчезающем свете закатного солнца. Ласточка осторожно высвобождается из его рук, но он не дает ей отстранится. Обнимает, пряча лицо, судорожно сжимая руки.       – Ужин, – мягко напоминает Ласточка, тянет его за собой вверх по лестницам.       Умиляется с возмущения о том, что он точно приготовил бы лучше и обещает, что когда-нибудь так и будет. Но не сегодня. Не сейчас.       Он вновь слишком близко, и Ласточка тонет в медовом взгляде, в звуках мягкого голоса. Растворяется в ласках, полных желания, в прикосновениях, скользящих по обнаженной коже. Сама ловит сбитое дыхание, пьет жадно, до донышка. Оплетает ногами талию, без слов прося быть ближе. Глубже. Запрокинув голову, подставляет шею под поцелуи. Выгибается в руках, сжимающих крепко, бережно. Словно сокровище. Величайшую ценность.       Шепчет его имя как молитву. До мурашек, до вибрации голоса на разгоряченной коже. Обхватив лицо ладонями, тянется к полуоткрытым губам – за поцелуем, за воздухом, который – один на двоих. Стонет, не в силах сдержаться, не желая думать ни о чем, кроме темнеющего янтаря во взгляде напротив.       Завтрашний день наступит и пройдет, весна сменит весну, но они – останутся. Как нечто неизменное – она, Ласточка – в надежных руках – хранящая, оберегающая его сердце. Живое, хрупкое. Не утратившее способность любить несмотря ни на что.       Тихий стон наслаждения. Ее. Его. Расслабленная нега – ленивая, тягучая. Объятия, лишенные прежней страсти, но полные нежности. Слова – одни на двоих.       – Засыпай, сердце мое. Я люблю тебя.       Так есть. И так будет.       Она знает.