Сердце

      Циан просыпается от того, что ему непривычно тепло. Горячо почти. В первые мгновения сонный разум мечется испуганно, полагая, что все еще находится в плену у непрекращающихся кошмаров. Что все окружающее не более чем очередная иллюзия, в которой он тонет: в огненной реке, в медленно пожирающей плоть лаве. Так уже было когда-то, в одной из призрачных реальностей, сквозь которые ему довелось пройти. Он сгорал, рассыпаясь черным пеплом и возрождался, и все повторялось снова и снова в бесконечном лабиринте разума.       А потом Циан наконец понимает.       Он... Он действительно не увидел, не встретил во сне никаких ужасов. Хорошо, почти никаких. То, что привиделось ему в момент пробуждения совершенно не в счет. И тепло ему от чужих объятий, от рук Ласточки, от ее тела, прижавшегося к его – совершенно обнаженному. Но вернее сказать, что именно он покоится в кольце нежных рук.       За окнами алеет небо, и Циан осознает, что видит не разгорающееся пламя заката, что он провел с Ласточкой всю ночь и ничего не произошло. Ничего непоправимого. А еще понимает, что совершенно не помнит, как вернулся в комнаты. Наверное, правильнее сказать – как его вернули.       В памяти всплывает поспешное глупое бегство. Отчего-то Циану казалось, что он найдет подобие ответов там, где все началось. Или просто закончит все еще раз – там же. Но он не смог. За скопившейся слабостью – столь внезапной после недавнего прилива сил, последовало головокружение. Грудь сдавило тисками, словно он оказался на глубине, под неимоверной толщей темной воды. На самом дне. В ушах звенело, по вискам отбивали непрекращающуюся дробь невидимые молоточки. Он походил на утопающего, потерявшего всякую надежду на спасение, и слишком поздно понял, что лучшим решением было бы не уходить никуда вовсе.       Он рванул плащ, пытаясь вдохнуть чуть больше воздуха – ядовитого, сладкого, насквозь пропитанного медвяным дурманом красных цветов. Застежка оборвалась в нервно подрагивающих пальцах, плащ сполз на одно плечо, повис лишним грузом. Опираясь рукой о ствол дерева, он наклонился за упавшей брошью. Шершавая смолистая поверхность оцарапала кожу, выпачкала пальцы еще не окаменевшим соком дерева. Его вновь повело, и Циан обессиленно сполз к корням Сердца, стирая тыльной стороной ладони капающую из носа кровь. Так некстати вспомнилась окрашенная алым сталь в дрожащих руках и он закрыл воспаленные покрасневшие глаза, обещая себе, что это временная передышка и он сможет подняться через несколько минут. Везде самообман. Слипшиеся от смолы пальцы разжались, маленькая серебряная ласточка затерялась среди корней.       Хорош герой, нечего сказать – мелькнула и погасла в глубине сознания одинокая мысль и более Циан не помнил ничего. Провал. Пустота и чернота, с жадностью поглотившая его. Очередной виток расползающегося по венам безумия, из которого его вытянули осторожные прикосновения и тихий голос, умоляющий вернуться. Кажется, такое уже было раньше, совсем недавно, но раз уж он снова оказался здесь, зачем возвращаться? Голос звучал все настойчивее, не желая сдаваться, горячее дыхание обжигало, растапливая наледь на почти остановившемся, замершем сердце. Он шел на этот голос и проснувшись оказался в объятьях Ласточки, которую обещал защитить от самого себя. Морщась от света, вернувшего прежнюю яркость, как и всегда пытался иронизировать над своим положением. И – вновь отключился. Помнил лишь то, что неподъемная толща воды над головой исчезла, словно ее и не было. Словно начался отлив, и накрывшая его волна милостиво отползла в морские глубины, вновь позволив дышать. Ощутить себя живым.       И вот он здесь и не может не признать, что чувствует себя вполне сносно. Даже хорошо – состояние, незнакомое ранее. Циан не хочет будить Ласточку, но она и сама уже не спит. Чуть приподнявшись на локте смотрит на него сверху вниз с неизменной улыбкой и теплотой.       – Как ты себя чувствуешь?       – Живой, – Циан и сам невольно улыбается, глядя на нее. – Кажется.       – Мы можем проверить наверняка, – хитро щурится Ласточка. Проводит костяшками пальцев по его обнаженной груди, слегка царапает, задевает чувствительную кожу ногтями.       Он закрывает глаза рукой, смотрит на нее из-под расставленных пальцев с неиссякаемым лукавством. Сейчас, впервые за все время после возвращения, досадная слабость отступила, и Циан не может не поддеть Ласточку, даже понимая, чьи старания вернули его сюда после неприглядной сцены в пещере. Умело скрывает свою неуверенность за привычной улыбкой.       – Кажется, кто-то задолжал мне обещанный разговор? Или хотя бы объяснение.       Ласточка хмыкает. Вновь откидывается на подушки – так, что темные волосы спутанной пеленой ложатся на светлый шелк.       – Даже не знаю, с чего начать, – тянет она, рисуя прикосновениями узоры созвездий на его щеках и подбородке.       – Попробуй с самого начала, – Циан выдыхает, накрывая ее руку своей, не позволяя отвлечь себя лаской от главного. Выгибает медную бровь, – Или мне напомнить, чем закончился последний разговор? Подсказка – не тот, после которого ты решила усыпить меня в очередной раз.       Ласточка разочарованно вздыхает, переворачиваясь на спину – не видя изучающего, внимательного взгляда проще собраться с мыслями, озвучить вслух то, что давно тревожит ее.        – Не нужно, сердце мое, – она повторяет его жест, пряча лицо в ладонях. Голос звучит чуть глуше и тише, и Циан, весь обратившийся в слух, жадно ловит ее слова. – Я же говорила, что мне обещали твое возвращение, если я буду достаточно упряма. Если не забуду тебя, твою жертву. Твой голос. Тебя самого. Не знала только того, что ты окажешься не в безвременье, где пребывают все ушедшие за грань, а в плену, заточенный в клетке собственного разума.       – И кто же оказался столь любезен, что рассказал тебе о тайнах Сердца?       – Госпожа.       Циан смеется чуть слышно. Щурит глаза, спасаясь от ярких солнечных зайчиков, суетливо мельтешащих по комнате.       – Надо же. Не обманула. Почти.       – Если бы она сказала правду, я была бы настойчивее. И ты…       – Или же отчаялась вовсе. Не смей винить себя за чужие – мои – ошибки.       Она вновь приподнимается на локте, кладет голову на руку и Циан тонет в чернильном омуте. Темном, блестящем – на сей раз точно не от слез.       – Видишь ли, муж мой, – Ласточка добавляет в голос толику ехидства, сдувает непослушные волосы, упавшие на глаза, и изгибает губы в коварной улыбке. – Из одного плена ты попал в другой. Обрел некую зависимость. И моей ошибкой было то, что я не сказала тебе об этом сразу, в первый же день.       – В третий, ты хотела сказать? – говорит Циан нарочито медленно, не желая слышать о возможных просчетах. Он знает – их просто нет и быть не может.       – Третий день? – переспрашивает Ласточка недоуменно, но он качает головой. Улыбка исчезает, и она поджимает губы. – Прости. Глупая вышла шутка.       – В самый раз. Так что там с очередностью? – он, пожалуй, заслужил куда большее наказание, чем зависимость от чьих-то желаний. Циан твердит это себе раз за разом в ожидании ответа, но слышит совершенно не то, на что рассчитывает.       – О. Ты столь долго оставался на грани, питаемый энергией Сердца, что невольно стал его частью. Частью древнего артефакта, созданного нашими забытыми предками и способного просуществовать ту самую вечность, – Ласточка заправляет прядь волос за ухо, пододвигается еще ближе, хотя казалось бы, что ближе просто некуда. – Но со всеми вытекающими для тебя последствиями и ограничениями. Для нас.       – Все еще не понимаю, – Циан хмурится, пытаясь осознать ее слова. Пытаясь применить к себе и своему состоянию, но все это звучит слишком нереально. Почти сказочно. Вечность… – Какая к демонам вечность?       – Разделенная на двоих? Я никуда не отпущу тебя, даже если тебе это придется не по нраву. Слишком долго я поила сердце своей кровью и огнем, пока ждала и звала тебя. И за все это время ты… твой организм привык к моему присутствию. Моей заботе, пожалуй. Пусть и столь незначительной, но растянутой долгой нитью от прошлого к настоящему. К будущему. И потерять тебя еще раз я не смогу. Не смогу еще раз пережить, если ты вернешься в небытие. Возможно, потом что-то изменится. Но не сейчас.       – Эгоистка, – выдыхает он.       – Разве что самую малость. Поэтому не сбегай больше. Я понимаю, что тебе сложно принять мои слова. Просто поверь. Ведь сегодня, сейчас, тебе стало легче. Пусть на немного, но стало ведь, я же вижу.       – А если не захочу уже я? – хмыкает Циан, с интересом наблюдая за Ласточкой, за ее реакцией на свои слова. В конце концов он не выдерживает и смеется.       – Что ты… – ее голос переходит на шепот, сбивается. – Что ты имеешь в виду?       Он чувствует, как быстро-быстро колотится ее сердце и растягивает губы в улыбке. Ласточка знает почти все и все равно боится услышать его ответ. Ждет его как приговор.       – Может быть, я устал убегать? От себя. От обстоятельств. От судьбы. От нее все одно не получится. Может быть, я ищу повод, достаточную причину, чтобы остаться рядом с тобой?       – Так ты не собирался спорить? – Ласточка толкает его, недовольная тем, что он снова играет словами, ловко переиначивая их на свой лад. Выдыхает со столь явным облегчением, что Циан не выдерживает, перехватывает ее руку и тянет на себя. И когда ласточка, потеряв равновесие, оказывается на его груди, тихо шепчет:       – Никогда. Вчера я имел неудовольствие еще раз сравнить обе реальности, в которых мне довелось побывать. Должен признать, что эта мне нравится несоизмеримо больше.       – Кошмары еще вернутся, но исчезнут обязательно, – она вздыхает, склонившись к его лицу. – Просто дай себе время.       – Нам, – шепчет Циан хриплым, чуть севшим голосом в полуоткрытые, манящие губы, ловит ее дыхание, скользящее по коже.       Ласточка перемещается чуть выше, закидывает ногу на его бедра, ни на секунду не отпуская его взгляда и Циан сдавленно выдыхает, когда она ведет губами по скулам, считая веснушки, когда вновь рисует прикосновениями созвездия на коже, когда прижимается обнаженной грудью, ластится, трется, словно кошка.       – Изводишь меня.       – Самую малость, – соглашается она, целуя кончик носа, и Циан ворчит разочарованно. – Но ты сам это позволил.       Он хочет возразить, но Ласточка припадает к его губам. Целует жадно, словно умирающий от долгой жажды путник. Слегка прихватывает зубами нежную кожу, стонет сама и ловит ответные вздохи, полные желания. Плавит его своими руками, полными живого огня, оставляющими почти видимые следы на теле. Время замирает, как он и хотел когда-то давно. Во всем мире остаются только они двое, их сбитое, хриплое дыхание, взгляды, плывущие от страсти и невысказанной нежности, от чувств, что возможно выразить лишь прикосновениями, сплетенными руками, сердцами, бьющимися в унисон. Губами, языками, столкнувшимися в затянувшемся поцелуе, который никто из них не желает разрывать.       Циан ведет руками по ее спине, вдоль позвоночника, останавливает пальцы под левой лопаткой, где прячется россыпь маленьких родинок. Одна рука возвращается на талию, сжимает, прижимает к себе так, что потом останутся, расцветут на коже яркие следы. Но сейчас им обоим все равно. Пальцы второй путаются в паутине смоляных волос. Он чувствует, что тонет, теряется в ощущениях и ее близости, в остром возбуждении, витающем в воздухе. Губы Ласточки спускаются ниже, вычерчивают влажными поцелуями линию челюсти, прихватывают мочку уха, пальцы проходятся по чувствительному месту на затылке. По спине сбегают мурашки, и Циан невольно запрокидывает голову, вжимаясь затылком в подушку. Ее руки обжигают прикосновениями, спускаются на плечи, плавно очерчивают ключицы. Еще немного, и от него останутся лишь едва тлеющие угольки, всецело принадлежащие ей.       Но все верно. Он позволил это сам. Он желал и желает этого.       Ее губы накрывают пульсирующую жилку на шее, исследуют и изучают его реакции, малейшие изменения в дыхании и участившемся пульсе. Повторяют то, что раньше позволяло ему почувствовать себя живым. Настоящим. Циан приподнимается на локтях слегка покачиваясь, смотрит на Ласточку расфокусированным взглядом. Она слегка отстраняется, наблюдает за ним с затаенной улыбкой, отводит рыжие пряди, упавшие на глаза.        – Все мои слабости помнишь? – Циан поднимает руку, желая вернуть ее, ее тепло, но Ласточка перехватывает ладонь, осторожно возвращая на место. Кладет руки на плечи и мягко толкает его обратно на подушки.       – Т-ш-ш. Сегодня ты отдыхаешь. Наслаждаешься. Чувствуешь.       Циан чувствует, как на скулах расцветает румянец, как алеют кончики ушей. Ласточка права, сейчас на большее он не способен, раз его ведет уже от поцелуев. Он в любом случае останется в ее власти и потому решает не спорить. Да и если Ласточка не врала ему – а она не врала – то и сама она не менее зависима от его присутствия. По крайней мере, в моральном плане. Но ему хочется верить в большее. В лучшее. Хотя бы сейчас.       Страх не исчез, он прячется глубоко в сердце, не спешит таять от ее присутствия. Но уменьшается по капле, по крупицам. Кто знает, возможно, однажды и вовсе истает. Обратится в дым и рассеется на ветру.       А он… Он останется.       Завтрашний день накроет его волной сомнений, от которых не избавиться так просто. Так быстро. Но сейчас Циан наблюдает сквозь ресницы за своей Ласточкой, за ее предвкушающей улыбкой и закушенной нижней губой, словно она задумала очередную каверзу. Слышит шепот, выпевающий имя – его имя. И ему хорошо.       Ее губы прокладывают следы по телу, повторяют истончившиеся линии шрамов и отметин, оставленных прошлой жизнью. Короткие ногти царапают ребра, задевают что-то внутри, что-то натянутое, звенящее, не позволяющее полностью расслабиться. Отпустить себя. Язык обводит плоскую горошину соска, и Циан чувствует короткий укус, сразу же сменившийся новой лаской. Короткий стон и ее довольный смешок.       – Такая музыка приятна моему слуху больше всего, – выдыхает Ласточка на ухо, пока руки продолжают неспешную ласку, проводят по мышцам живота, по дорожке медных волос, спускающейся к паху.       – Издеваешься, – пытается улыбнуться Циан искусанными губами.       – Люблю.       Он слегка подается вперед, вновь встречаясь с ее губами. Исследует ее рот так же как и она исследует его тело. Сплетает свой язык с ее в медленном танце. Цветочный мед и сладкая патока. Стонет в поцелуй, когда шаловливые пальцы обхватывают возбужденный член. Выдыхает рвано, боясь, что все закончится здесь и сейчас. Чувствует себя неопытным мальчишкой, впервые увидевшим обнаженную женщину.       Ласточка отстраняется, хмыкает и Циан сглатывает слюну, смотря на нее. На рассыпавшиеся по плечам волосы, на небольшую аккуратную грудь. Изогнутые в улыбке алые губы обещают долгие мучения, полные блаженства. Она проводит рукой вниз и вверх по всей длине. Дразнит неуловимыми прикосновениями, точно зная, где и как надавить, сжать, огладить – так, чтобы его разум и вовсе отключился. Но он все еще здесь. Сминает пальцами простыни, дышит смазано – легкий сквозняк, гуляющий по комнате, холодит разгоряченную кожу и от этого контраста, от ощущений, он с трудом вспоминает собственное имя. Но правила этой игры придуманы не им, он всего лишь согласился с ними и теперь пожинает плоды своих решений.       Лицо горит, но ласточку алые пятна, проступившие на скулах, и вовсе не смущают. Довольная забавой, она наслаждается своей властью над ним. Его душой и телом. Телом – особенно.       – Как меня зовут? – голос искушает, обещает, что любой ответ окажется заведомо неправильным и игра продолжится вновь.       – Ласточка, – выдыхает Циан первое, пришедшее на ум. – Что ты…       – Неправильный ответ, – качает она головой и сжимает член у основания. – Вспоминай.       Его губы страдальчески искривляются, зрачки медленно расширяются, почти полностью затапливая янтарную радужку. Ее голос – голос сирены, источающий сладкий яд, которому Циан не может противиться. Мечется по подушке, пытаясь спрятать лицо, когда на смену пальцам приходят губы. Пытается найти опору, но летит прямо в открывшуюся бездну. Давится стоном, почти всхлипом, когда язык проходится по выступающим венкам, ласкает чувствительную бархатистую кожу. Подается бедрами вперед невольно, и Ласточка останавливается. Ловит потемневший умоляющий взгляд и возвращается к прерванным ласкам. Обхватывает губами головку, вбирает в себя до конца и начинает двигаться. Медленно, постепенно наращивая темп. Вверх. Вниз. Снова вверх. Он смотрит на нее, на ее жаркий восхитительный рот, пытаясь сосредоточится, но выходит донельзя скверно.       – Мерцелла-а, – голос хрипит и предательски срывается, Циан не произносит, а выстанывает ее имя, чувствуя, что держится едва ли на грани. Натянутая в груди струна лопается, и он пытается предупредить, остановить, но Ласточка словно не слышит, отстраняется лишь после того, как он замирает и расслабляется, даря ей очередной стон за утро. Циан замечает тонкую ниточку слюны на влажных губах, хитрый прищур глаз, копирующий его собственный. Ему слишком хорошо, чтобы думать о чем-то еще. Рука ласточки вновь скользит по его телу. Она целует его чуть ниже солнечного сплетения, кладет голову на живот.       – И правда, хорошее средство. Нужно повторить еще раз для закрепления эффекта.       – Сейчас?       Циан выгибает бровь, смотрит на нее с наигранным испугом, пытаясь не улыбаться и ласточка пожимает плечами.       – У нас на двоих целая вечность. Или ты куда-то торопишься?       Он смеется.       – Жить. И самую малость завтракать.