Желание быть рядом

По дубовой двери стучат, тихо, но отчётливо. В голове противная тяжесть, а глаза не открываются вовсе. Штаны, надетые вчера с божьей помощью, закрутились, неудобно сбиваясь под коленями. Люмьер только недавно избавился от привычки подрываться в шесть, вне зависимости от дня недели и времени отхода ко сну. Петли, которые давно пора поменять или хотя бы смазать, неприятно скрипят, впуская в комнату старшую домработницу. Старшая она чисто формально, на самом деле девушке нет и тридцати. Ноги, переплетённые с его собственными где-то в основании кровати, начинают двигаться, их пытаются освободить и, кажется, подтянуть ближе. Люмьер сонно усмехается, руками и ногами прижимает к себе ёрзающее тело и чудом оказавшейся над одеялом рукой водит по чужой спине, проверяя, где одеяло и насколько хорошо оно скрывает чужое тело. Работница проходит к креслам, стоящим у самого входа в комнату, и оставляет на одном из них стопку вкусно пахнущей каким-то средством для стирки белья одежды. — Доброе утро, господин Люмьер. Ваши вещи и вещи вашего гостя. И пятнадцать минут назад звонил телефон, оставленный вами в кармане пальто. Кажется, вы ставили будильник. Она отводит взгляд от кровати, смущённо опускает его в пол и, поправив рукава на форменном платье, выходит, оставляя парочку в тёмной и тёплой комнате, где всё ещё пахнет чем-то совсем неприличным. Они всегда засыпают, крепко переплетаясь конечностями и вжимаясь в тело рядом. Гедеон всегда мёрзнет и во сне неосознанно тянется всем телом к пышащему жаром Уолдину, который под одеялом нагревается ещё сильнее и старается хоть немного остудиться, вжимаясь носом, лбом или всем телом в прохладную кожу Хитклифа. Люмьер только сейчас чувствует, что одеяло натянуто до самой шеи, а горячее дыхание где-то на уровне груди. Как он там дышит вообще? Вытаскивать из-под одеяла спящего Гедеона, которому, кажется, вполне комфортно, наверняка будет преступлением. Но он осторожно приподнимает край, чтобы впустить под него хоть немного кислорода, тут же натыкаясь на лохматые завитки чужих волос. Кажется, чувствительный к любому изменению температуры Гедеон всё-таки считает такое вмешательство посягательством на его сон и сильнее вжимается в голую грудь. Нос всё ещё холодный. Люмьер всегда знал, что где-то у них в роду затесались представители кошачьих. Утро начинается просто чудесно. Он трёт глаза свободной рукой, окончательно сгоняя сон, и пытается посмотреть на часы, хотя в полутьме циферблат едва видно. Пора вставать, а то завтрак начинает медленно переходить в обед. Хлопковое постельное всё ещё пахнет кондиционером, даже подозрительно. А нет. Ничего странного, трахались они на покрывале, не считая нужным расправлять постель. Откидывая край одеяла, он осторожно, надеясь случайно не дёрнуть, убирает волосы с чужого лица. На самых кончиках волос обнаруживается почти сползшая резинка, и Люмьер надевает еë на запястье. Об него вытирают нос, потом чужая нога, лежавшая до этого на пояснице, сползает оттуда, и, хоть немного отклеившись от чужой груди, Гедеон потягивается. Замирает на секунду и продолжает растягивать затёкшие мышцы уже с более страдальческим выражением лица. — Mein Schatz, доброе утро, — голос после сна низкий и хриплый. И даже он едва ли узнаёт в нём свой собственный. — Утро. — Желанием просыпаться, кажется, здесь вообще никто не горит. Где-то внутри Люмьер не выдерживает накал утренней нежности и, не давая выбора, тянет ещё мягкого и не вошедшего в режим сучки Гедеона обратно к себе. У них, в принципе, есть весь день, и его можно провести в кроватке. Но Гедеон что-то говорил про тучу планов. — У меня всë болит, — наконец входит в привычный режим недовольства тот и тянется вперёд, желая отклеиться от чужой груди. Первым садится Люмьер, тянет руки вверх, хрустя, кажется, всеми костями сразу, и старается пригладить волосы. Гедеону всё ещё кажется, что тот встречается со стариком. Спасибо, что хоть во время секса костями не гремит. Гедеон зарывается лицом в чужую подушку, и теперь видна задняя часть шеи. Если не знать контекст, ощущение, что его здесь избивают. Люмьер касается оставшегося от его зубов следа, а потом видит покрасневшую кожу там, где сильнее всего сжимались пальцы. Его здесь ещё и душат. Некоторые следы почти сошли, но об идеально чистой коже остаётся лишь мечтать. Глаза всё ещё слипаются, но вставать надо. И первой попыткой со стороны Гедеона становится переложить тяжёлую голову на чужое бедро вместо подушки. — Что ты хочешь на завтрак? — осторожно собирая чужие волосы в неопрятный хвостик на затылке, Люмьер даже не надеется, что у него что-то получится. Садясь на постели прямо в одеяле, Гедеон всё-таки сам собирает лохматые волосы в хвост на затылке и разминает шею с недовольным лицом. Люмьер, почёсывая голый живот, расслабленно плетётся в сторону ванной. Это становится по-настоящему хреновой привычкой — ночевать здесь каждые выходные. Из-за поступления Готье приходилось всю учебную неделю жить в полисе. А к выходным сил ещё и на взаимодействия с домашними не оставалось. Габриэлла начинала безумно носиться по дому, тянуть брата играть с ней, требовать внимания. И к своим почти девяти годам начала осваивать тонкости шантажа и манипуляции. Играть на чувстве вины где-то глубоко внутри Гедеона получалось лучше всего. «Ты меня больше не любишь», «Совсем не проводишь со мной время» и прочие вещи, которые в сочетании с её заплаканным личиком вызывали желание подарить ей всё своё время и, если необходимо, пожертвовать ради этого сном. Отец же, понимая чужую загруженность, продолжал вводить сына в тонкости своей работы. Часто возил по светским мероприятиям, на ужины с коллегами и вроде как на формальные встречи. После таких выходных на учёбу тот возвращался ещё более убитым. Поэтому Уолдин всеми правдами и неправдами затаскивал его к себе. Аргументируя тем, что искренне волнуется о чужом здоровье. Гедеон продолжал настаивать, что давно не ребёнок и нянька ему не нужна, но, кажется, слушали его вполуха. Стоя в чужой пижаме и задумчиво завязывая шнур на шторах, чтобы впустить хоть немного света, он понимает, что меньше всего хочет уходить. Здесь комфортно и спокойно, Люмьер, при всей своей гиперактивности, давно не раздражает, наверное, это и есть привычка. Отходя ко второй шторе, он фиксирует и еë, перебирая пальцами красивую бахрому и стараясь не задумываться о природе их привязанности слишком сильно. Больше всего болят поясница, шея и задница. Хитклиф морщится и наконец дотягивается до розетки за кроватью, чтобы поставить телефон на зарядку. В этот момент Люмьер освобождает ванную и резво идёт к шкафу, вытягивая с полок комплект домашней одежды. — Так что с завтраком? — интересуется тот, ища горловину. — Ну, по времени почти обед. — На тумбочке вибрирует только включившийся телефон, и, проверив тот на отсутствие особенно важных уведомлений, Гедеон исчезает в ванной. — Омлет с сыром и овощами, — всё-таки доносится с той стороны двери одновременно с шумом включающейся воды. — И кофе? — Чужой телефон опять вибрирует, и только теперь Люмьер замечает, что его зарядка нагло оккупирована. — Да, — на этом перекрикивания кончаются, и, стараясь не хлопать дверьми, хозяин дома спускается раздавать указания по поводу приёма пищи. Солнце сегодня не балует, появляется нечасто — за весь день только пару раз выглянуло из-за облаков. Зато через лобовое не слепит. Люмьер оттормаживает, заметив на светофоре такую знакомую машину, едущую по встречной полосе. Гедеон выбрал себе хорошую машину, в спортивной комплектации, снаружи она выглядит аккуратно и лаконично — чёрная, блестящая, идеальная. Не успел всё-таки. Он сам хотел отвезти Гедеона к психотерапевту, но тот не очень вежливо отказался. Разрешил встретить после — это была попытка сдаться, потому что Люмьер очень настаивал на совместных выходных. Хотелось как можно чаще проводить время вместе — не просто бегать между кабинетами и сидеть за столом, а делать что-то, о чём останутся самые светлые воспоминания. Но и здесь Уолдин слегка проебался. Всего семь минут прошло с конца чужой сессии — как он вообще уже проехал целый квартал? Ждать его, естественно, никто особо не собирался. Люмьеру стоит чаще проверять телефон, потому что, имея кучу противных черт характера, Гедеон никогда бы не уехал с места встречи, не написав перед этим. Возможно, такие сообщения и содержат кучу оскорблений и угроз, зато актуальная информация. Ему и вправду было спокойнее после сеансов садиться за руль самому и в одиночестве переваривать всё сказанное специалистом. Мистер Доккини был достаточно профессионален и сдержан, спокойно справлялся с чужими припадками, продолжал проводить еженедельные сессии, даже на каникулах и в праздники, и Гедеон был ему очень благодарен. Эти встречи по-настоящему помогали. В самые сложные периоды держали на плаву и не давали сходить с ума. На праздники вроде Рождества Гедеон даже отправлял ему подарки. Как жест вежливости, конечно, но на самом деле он и вправду был благодарен. Люмьер сначала относился к чужому «мозгоправу» с подчёркнутым пренебрежением. А потом, после одного из сеансов, они почти два часа разговаривали у него дома, распивая крепкий чëрный чай. Это был первый человек извне, который был в курсе их отношений. И единственный, кому Гедеон доверился, рассказал и у кого спрашивает совета. Тот никому не рассказал, не передал информацию в СМИ и не попытался играть на этом. Уолдин ему за многое благодарен, в частности — за ставшую устойчивой психику Гедеона. На всю машину начинает играть мелодия вызова, он редко выбирал музыку в дорогу, обычно ехал либо в тишине, либо просто включал радио. Подключал телефон к системе только потому, что это единственный способ говорить за рулём. Люмьер бездумно тыкает на экран приборной панели и против всех правил перестраивается в левую полосу, чтобы потом развернуться на перекрёстке — оттуда будет удобнее. — Я совсем чуть-чуть не успел, — снимая ногу с педали газа, тянет тот. Конечно, видеть чужое лицо он сейчас не может, но представляет очень чётко. Закатывающиеся глаза, морщинки между бровей и скептически поджатые губы. Начинающий движение из своей полосы и пролетающий мимо чужой машины Гедеон цокает и, кажется, даже притормозить не пытается, да и негде. — Что ж я поделаю, если пунктуальность для тебя почти ругательство. — Он снова встаёт в пробку, начиная заводиться, потому что никакая психотерапия не в состоянии подготовить к пробкам в центре Ромуса в субботу. Хитклиф переводит взгляд на зеркало заднего вида и с непередаваемым выражением лица наблюдает, как этот идиот разворачивается, игнорируя все правила прямо посреди оживлённого перекрёстка, и останавливается за ним, но через несколько машин. — Ты где, блядь, так водить учился? — Выглядел этот манёвр опасно. Разворачиваться, когда в тебя могут въехать аж с двух сторон — идиотизм. — Объезжать минут десять. Слушай, поехали к заброшенному порту? Там сегодня кто-то опять гонки устраивает. Вроде все наши, почти закрытое мероприятие. Тебя гонять не заставлю, посмотришь на людей, расслабишься. Люмьер любил такие места. Там было комфортно и спокойно. Никто не пытался изображать невесть что, снимать компромат или что-то вроде. Все, так или иначе, были представителями верхушки общества — подставлять друг друга было просто невыгодно. Такие тусовки всегда держались на принципе взаимного молчания. — Я заебался, может, что-нибудь менее энергозатратное? И давай покурим. — Хитклиф включает поворотник и осторожно съезжает на парковку какого-то парка. — Да ладно тебе… — звонок сбрасывается, и, наконец найдя место для парковки, Люмьер встаёт почти впритык к чужой машине. Гедеон выглядит шикарно выходящим из своей машины, держащим пачку с шоколадными сигаретами и надевающим солнцезащитные очки как ободок. На фоне неба, медленно расплывающегося всеми оттенками красного, фиолетового и оранжевого, солнце, кажется, в последний раз рисует на облаках каёмки и понемногу садится. Люмьер залипает. Из транса выводит тихий стук по стеклу его машины. Гедеон опирается бёдрами на капот своего авто и раскуривает сигарету. Ветер треплет волосы, превращая идеальные кудри в бардак, но завязывать их никто не спешит. Уолдин окончательно отключается от мира, когда ему в пальцы вкладывают уже зажжëнную сигарету. — И ты опять уехал сразу после завтрака. А как же совместные выходные? Чем занимался весь день? — Люмьер полностью садится на капот своей машины и упирается ногами в бампер. — Ты мог провести полдня в офисе отца, пока я разбирался с бумажками, а потом съездить со мной в танцевальную студию Габи. Ну и, конечно, постоять в пробках. Как тебе совместный досуг? — стряхивая пепел на асфальт, Гедеон выглядит уставшим и раздражённым. Люмьер бы хотел обнять, размять напряжëнные плечи, стереть поцелуем морщинку, поселившуюся меж пепельных бровей. Да руки откусят. — Мне нравится офис мистера Хитклифа, — особо не задумываясь уверяет Уолдин, а потом спрыгивает с капота и подходит ближе, смотря в тёмно-голубые глаза. — Да и Габриэлле я всегда рад. — Она устроила истерику преподавательнице по танцам. Я ездил разбираться вместо отца. — Курит он быстро, в несколько затяжек. И смотрит разочарованно на почти начинающий тлеть фильтр. — Характер. В кого, интересно… — будто в пустоту рассуждает тот и сразу чувствует чужой локоть в опасной близости от своих рёбер. — У неë на следующей неделе отчëтный концерт, насколько я понимаю, очень важное мероприятие. Отец улетает в Нью-Йорк, это необходимость и давно запланировано, значит, должен пойти я. — Он любит милейшие концерты Габи и, конечно, ходит на них, всегда, даже если ради этого приходится пренебречь каким-нибудь важным проектом в Академии. Им всем они напоминают о маме, пусть и по-разному. Мимо них туда-сюда ездят машины, кто-то только приезжает в парк, желая попасть на небольшой концерт, проводимый где-то на Аллее Памяти Героев Революции. Баннер с рекламой был виден с любого конца парковки. Кто-то спешно собирается домой, подгоняемый портящейся погодой. Гедеон оглядывается, встречается случайно глазами с патрулирующими полицейскими и, кивнув в знак приветствия, покорно отходит к мусорке, тушит тлеющий кончик сигареты о бак и выкидывает окурок. Вообще, курить в общественных местах не запрещается, но порицается. Сегодня хочется. Люмьер крутит телефон в пальцах и принимает звонок. Воздух становится прохладным и сырым, вечерний сумрак окончательно опускается на Ромус. Гедеон снимает очки с головы и закидывает на переднее сиденье рядом с собой, садясь в машину. Дверь оставляет открытой, а сквозь лобовое наблюдает за чужой фигурой на капоте своего авто. Люмьер в простой белой футболке, на руках часы и подаренный Гедеоном на Рождество браслет. Выглядит очень хорошо. Зачёсанные назад волосы, расчерченные сеткой вен предплечья. На пальцах и ладонях маленькие шрамы от работы с разного рода оружием. Выглядит очень хорошо. Он приехал с Пажеского подозрительно раскачавшимся, будто даже в росте вытянулся. Красивый до безобразия. Гедеон закатывает глаза и устало откидывается на сиденье, слишком часто залипает. А палить свою тягу к прекрасному неохота. Он, задумавшись, стучит пальцами по рулю. На приборной панели отображается почти полный бак, а с улицы в салон тянет сигаретами. Уолдин раскуривает уже вторую. В машине никто из них не курит. Гедеон периодически возит Габи с гувернанткой, и этого более чем достаточно. — Поехали. — Захлопывая дверь в салон, он сразу закрывает окна. — Куда? — Люмьер благоразумно отходит к своей машине, и не зря, потому что чужое авто тут же сдаёт назад, разворачивается, и Гедеон, натягивая солнечные очки на глаза, останавливается прямо перед чужим носом и опускает стекло. — Ты же хотел погонять. Николас говорит, ты частенько бывал в таких местах у себя на севере, — Люмьер опирается предплечьями на место, где только что скрылось стекло, и залезает головой в салон. — А я слышал что-то про «тихий отдых». — Веселится, скотина. Улыбается во все тридцать два и старается заглянуть в чужие глаза. — Мне даже напрягаться не придётся. Я размажу тебя, не доезжая до старого порта, — ухмылка выходит хитрой и интригующей. Гедеон парой движений выбирает какую-то ритмичную музыку и ведёт раскрытой ладонью по рулю, наконец смотря в чужие глаза, слегка опустив очки на кончик носа. Атмосфера накаляется, и Хитклиф становится подозрительно игривым. — Детка, у меня фора — четыре года участия в нелегальных гонках, — кажется, залезть ещё глубже в салон через окно просто невозможно, но он справляется и почти утыкается в чужие губы. — Я тебе не детка, — на губах остаëтся лёгкий привкус чужих тяжëлых сигарет. — Ты на финише даже мои номера не увидишь, — ладонь зарывается в платиновые кудри, и Гедеон едва не закатывает глаза от привычного ощущения лëгкого натяжения в волосах. Но продолжает смотреть в чужие глаза. — Если ты на своём танке опередишь меня хоть на пару метров… — он отстраняется и с ухмылкой жмёт на кнопку, начиная закрывать окно. Люмьеру приходится ретироваться в срочном порядке. — Я жду ставки. — Тогда я отсосу тебе прямо в машине, — выходит так горячо, что Уолдина ведёт, и он не понимает отчего — от подскочившего адреналина или из-за чужих слов. — Буду ждать тебя на финише с расстёгнутой ширинкой, — а вот эта улыбка, больше похожая на оскал, выглядит устрашающе. Его не удостаивают даже взглядом, сразу стартуя с места. Бросая сигарету на асфальт, он тут же выезжает с парковки. Пролетая по встречке третий светофор подряд, он понимает, что по поводу габаритов машины Гедеон был прав. Тот лавирует между машинами, обгоняет без особых проблем и умудряется разъехаться с каким-то мерседесом в паре сантиметров. Перестраиваясь прямо перед чужим носом, он пару раз мигает поворотниками и даëт по газам, улетая вперёд по трассе. И всё-таки лошадок под чужим капотом больше. Чужая наглость и абсолютная уверенность в победе выбешивает и заводит одновременно. Люмьер на чëм свет стоит материт чужой характер, но продолжает заводиться как пубертатник, когда Гедеон его показывает в полной мере. Резко съезжая с трассы, он оставляет позади знак, запрещающий поворот, и даёт по газам, выезжая на пыльную и тёмную, но такую знакомую старую дорогу. Он не видит, но знает, как выглядит сейчас уверенный в себе и в том, что подъёбка сработала, Гедеон. За несколько сотен метров он слышит звук чужих двигателей. Кажется, они далеко не первые. Уже играет музыка, стоят какие-то прожекторы, и, выскакивая почти из темноты, он, кажется, пугает собравшихся. Машину заносит, и, едва справляясь с управлением, он уходит в дрифт, тормозя за метр до какого-то огромного товарного контейнера, стоящего здесь, похоже, не первый год. Ребята все знакомые. Здороваются, хлопают по-дружески и сразу впихивают в руки бутылку открытого пива. — Ты вроде сказал, что затащишь Гедеона. Или он всё-таки предпочёл твоей компании сидение за книжками. — Вырез чужого декольте — это первое, что бросается в глаза, и Уолдин пытается вспомнить девушку сначала по голосу, а уже потом поднимает глаза на лицо. — Привет, Дарина, почему же, он приедет. Ещё… — поднося левое запястье к лицу, он делает вид что считает и убирает руки в карманы, — пара минут. — Делая пару шагов от чужого декольте, он садится на собственный капот и крутит на запястье чужой подарок. На фоне кто-то объявляет первый заезд, ребята во всю глотку кричат, болея за своего друга или просто за человека, на которого поставили бабки. И вот из темноты дороги появляются сначала два прожектора фар, а потом — и силуэт знакомой машины. Одновременно скрипят несколько комплектов шин — стартующие участники гонки и тормозящий на покрывшейся ночным конденсатом дороге Гедеон. Он почти уходит в кювет, начиная заваливаться ровно на том же месте, где и парой минут ранее Люмьер. Кажется, уже заметил. Видеть эту самодовольную рожу сейчас хочется меньше всего. И видя, как ему салютуют бутылкой пива, Гедеон со всей силы бьётся затылком в подголовник. Сучара. Явно срезал. В любом споре один дурак — другой подлец. Люмьер — мудила в любом случае. От своих слов отказываться выше его достоинства. Выходя из машины, он оглядывается. Все заняты ставками и чужой гонкой. В воздухе витает солоноватый запах, принесённый с моря ветром, и он бы даже оценил атмосферу, если бы не хотел так сильно сломать кое-кому челюсть. Первый удар, который должен был оставить добротный такой синяк на чужих рëбрах, блокируют, и Гедеон чувствует сначала жар чужого тела за спиной. А потом его со всей дури впечатывают корпусом в пассажирскую дверь чужой огромной машины. У их ног разбивается бутылка с пивом. Но всем всë равно. — Сучара. — В рëбрах всё ещё тянет от удара. А заведëнные за спину руки сводит от боли. Чëртов вояка. — Этот спор я обязан был выиграть, — касаясь сухими губами задней части шеи, Люмьер зарывается носом в кудрявые волосы. — Я должен был догадаться, просто обязан. Ты, блядь, не умеешь играть честно, — Гедеон сучится и двигает головой назад, заезжая по чужому носу. И наслаждается болезненным стоном за спиной. Его отпускают. Уолдин трогает ладонью под носом и стирает первую струйку крови. — Это был просто хитрый ход, — он слизывает попавшую на губы кровь и снова вжимает Хитклифа в холодный корпус авто. Одна ладонь сжимает чужое правое запястье во избежание дальнейшей драки, а вторая с силой давит на горло. — Не ругайся, — голос становится низким и пробирающим до костей. Гедеон чувствует, как болезненно порожек пассажирской двери впивается под коленями с обратной стороны. Поцелуй сразу грубый и бешеный. На вкус как сигареты и чужая всë ещё идущая кровь. Им уже абсолютно поебать на кучу людей вокруг. Все заняты своим делом. Голова идëт кругом от нехватки кислорода. Гедеон с силой сжимает чужое плечо, царапая кожу и заставляя отцепиться. Потому что голова уже начинает кружиться по-настоящему. Люмьер убирает руку с горла, опираясь ей рядом с чужой головой, и вжимается носом в бледную шею, рядом с ещё не сошедшим засосом. — Пиздец, — стирая остатки крови из-под носа, резюмирует тот. — Нахуй твои гонки. — Гедеон толкает мужчину перед собой в грудь, делая два шага вперëд, и свободной, дрожащей от нервов рукой открывает пассажирскую дверь. Заваливаясь спиной назад, он стонет от боли. Всё-таки бьётся икрами о порожек, голова неприятно гудит от грубого столкновения с креслом пассажирского сидения. Гедеон всë равно подтягивается на руках дальше. Конечно, это идиотизм, среди них нет миниатюрных барышень, и поместиться так на задних сидениях едва ли возможно. Но в голове сейчас почти пусто. А желание выкуривает здравый смысл. — Прости, Mein Schatz, — захлопывая за собой дверь и выключая свет в салоне, Люмьер случайно упирается рукой в чужой живот, за что тут же получает по этой же руке. Он уже согласился вообще на всë. На химчистку, после того как кое-кто вытер грязную обувь о его салон. Уже похеру как-то. Вжимаясь в пухлые губы напротив, Люмьер заводит одну руку под чужую голову и мягко поглаживает. Хватит ему биться этой чудесной головушкой обо всё подряд. Прохладные пальцы забираются под белоснежную футболку и тянут её вверх. Люмьер едва ли справляется с тем, чтобы нормально снять предмет гардероба. Гедеону ужасно жарко. Ему всегда жарко под этим мужчиной. Тот заводит с пол-оборота. Везде и всегда, даже в тех местах, где это кажется невозможным. Это безумно бесит. Целуя чужую шею, он чувствует горячие ладони на своём животе, под рёбрами, на шее, и водолазка сворачивается в ком на груди. Люмьер давит ему на подбородок и осторожно пропихивает жгутик из этой же водолазки между зубами. — Вот так, нужно быть тише. — Обычно в их паре за подобным всегда следил Гедеон. Кажется, сегодня кое-кто перевозбудился. Он даже не спорит. Потому что следующий слюнявый поцелуй остаётся под грудью. Грубые пальцы сжимают соски, талию и тянутся к ремню. В салоне безумно жарко. Хочется открыть окно, но ещё сильнее хочется наконец справиться с возбуждением. И Люмьер, к его чести, занят сейчас далеко не только своим. Впиваясь пальцами в чужие волосы, Гедеон тянет своего мужчину вверх, чтобы поцеловать. Выпускает изо рта обслюнявленный край водолазки и смотрит в чужие, такие же шальные, как и у него самого, глаза. — Я не готов. И у меня до сих пор всë болит. — Такова их реальность. Никакого спонтанного секса. И Уолдин кивает, возвращает одну ладонь под чужую голову и целует. Глубоко и сладко, стараясь через этот поцелуй выместить все те чувства, что не может выразить словами. Расстëгивая свои джинсы, он с грудным стоном проезжается бëдрами по чужим, между телами только ткань белья. Чтобы дотянуться до бардачка, где лежит смазка, приходится полностью встать с чужого тела. Гедеон смотрит на полураздетого и возбуждённого мужчину над собой и заводится ещё сильнее. Пока Люмьер роется в поисках лубриканта, он стягивает с запястья резинку для волос и собирает нелепый хвостик на затылке, чтобы окончательно не превратить волосы в воронье гнездо. Он охает, когда с него стягивают один кроссовок и штанину. Это пиздец как рискованно в их ситуации, но уже поздно. Под бëдрами появляется чужая футболка. Потому что замазать всë вокруг смазкой хочется меньше всего. Люмьер, кажется, всем своим весом наваливается на тело под собой. Целует слюняво, последний раз, потому что нужно быть тише. И накрывает одной рукой чужие губы. Холодная от смазки рука соединяет их вместе, и, беря быстрый, хаотичный темп, тот сам едва ли держится. Чужие пальцы на плечах и болезненные полосы от ногтей ложатся завершающим аккордом на пробирающий до костей оргазм. Гедеон вскидывает под ним бёдра, едва не сбрасывая их обоих с сидений, кончая на пару секунд раньше. И просто обнимает его за шею, устало зарываясь пальцами в волосы. На фоне всë ещё играет музыка. Кто-то орёт. Несколько машин уезжает. Кажется, всех зовут купаться. Отклеиваться друг от друга неохота, но необходимо. Это вам не мягкая кроватка дома. Не зря Люмьер в последний момент запихнул под чужие бëдра футболку. Смазку и сперму отмывать от сидений не хотелось совсем. Салфетки, много салфеток. Они холодные, но дарят хоть какую-то иллюзию чистоты. Откидываясь на дверцу, Уолдин просто застёгивает ширинку и ремень. Выскальзывает из салона, оставляя Гедеона воевать со штанами и обувью. Закуривая, он всё-таки отходит к чужой машине. Глушит еë. Вытаскивает ключи из замка зажигания. Из своего багажника достаёт спортивную сумку, где обязано лежать худи для тренировок, и это спасение. Иначе домой он поедет голым. И идёт к ребятам интересоваться, кто сможет потом отбуксировать машину к его дому. Желающие находятся. Садясь к себе, он обнаруживает Гедеона на переднем пассажирском с бутылкой непонятно откуда взятой газировки. Усмехается, отдавая ключи, и под тихое объяснение, что делать со второй машиной, увозит их подальше от начинающегося шоу в купальниках и литров алкоголя. — Ты же хотел посмотреть гонки, — кутаясь в чужую кожанку и сминая пустую жестяную банку, вспоминает Гедеон. — Я хотел провести с тобой время. Фиг с этой гонкой. Когда они едут домой, пробок на дорогах уже давно нет.