Правильный человек влюбляет тебя в тебя

      — Ты мне нравишься. И довольно давно, — так Ями и сказал. Прямо и честно, глядя в глаза, прекрасно зная, что в его словах сомневаться не станут.       Если бы кто попросил его ответить предельно честно, считает ли он себя идиотом, с ответом Ями бы не нашёлся: умом и правда не блещет, но и не особо пропащий человек, просто не стремится к тому, что ему не нужно. Золотая середина, ха?       …но, спроси кто об этом сейчас, он бы ответил, что, наверное, всё-таки идиот. Нормальные люди же не признаются после длительного и опасного сражения, верно? У нормальных людей всё как… у нормальных людей. Закаты-рассветы всякие, столы со свечами, букеты из роз, наверное, которые на следующий день завянут.       А ещё нормальные люди не получают в ответ на признание гнетущее молчание, а после него — полный ужаса взгляд.       Ями хорошо знал Уильяма. Знал и то, как он мог ответить, знал, что его дурная голова, набитая доверху сомнениями в себе, сразу этих слов не примет. Плохо знал, оказывается. Такой реакции в его предположениях не было, и с ответом на это он не нашёлся совершенно.       Неужели момент был слишком неподходящий?..       Может быть. А может и нет. А может и то, и то другое, но какая разница, если после того дня его довольно показательно начали избегать? Или ему просто кажется, потому что тогда Ванджанс ничего ему не ответил, а на следующий день Юлиус, как и всегда, дал тому задание на границе, где этот трудоголик снова пропадёт на несколько дней, и в этом-то ничего необычного нет, но…       Зараза. Раздражает до чёртиков. Такое чувство неопределённости Ями терпеть не может, а сейчас просто вынужден с ним оставаться, потому что даже связаться с Уильямом не выходит, и впору подумать, что с ним просто не хотят разговаривать, но, скорее всего, слишком уж много работы на золотых свалили.       Так и оказывается, когда нескольких долгих, раздражающих дней спустя ему приходит письмо с печатью Золотого Рассвета.       Почему-то у него дежавю.       Письма Уильяма всегда были короткими и по делу, и сейчас тоже на аккуратно сложенном листе бумаги оказались лишь приветствие, извинения за то, что так сложилось, и просьба встретиться. Ничего лишнего. Обычно Ями это нравилось, а сейчас такая немногословность слегка напрягла.       И он назначает Уильяму встречу.       И они встречаются.       И Уильям почему-то не снимает маску, хотя место тихое и безлюдное, вокруг совсем никого.       — Прости, Ями, — конечно же это первое, с чего он начнёт разговор. Стоило догадаться. — Я хотел поговорить с тобой на следующий день, но…       — Забей. Объясни лучше, что такого страшного в моих словах было.       И Уильям молчит. Смотрит куда-то в землю и молчит, пока Ями наполняет лёгкие сигаретным дымом. Ситуация всё ещё очень раздражает, но — вдох, выдох, — стоит успокоиться. Раздражение сейчас ничем не поможет. Раздражение от беспокойства — тоже. Тем более.       — Раз это невзаимно, — Уильям чуть вздрагивает, выдернутый грубо из потока своих мыслей, — так и скажи. Ни к чему…       — Это взаимно.       О как.       Примерно такой ответ Ями, на самом деле, хотел услышать ещё в тот день. Вовсе не безосновательно: Уильям слишком плохо скрывает то, что чувствует к нему. Понял это Ями, правда, немного совсем очень поздно… Но лучше поздно, чем никогда. Так ведь нормальные люди говорят?       — Тогда в чём проблема?       Уильям поджимает губы и медлит с ответом. И только тогда, когда Ями думает, что он снова надолго замолчит, наконец-то получает ответ.       — Тогда, в Китене, ты сказал, что мы просто давние знакомые, — его голос отчего-то звучит тише, словно каждое слово даётся ему с трудом. Ями чувствует, что Ванджанс напряжён куда больше, чем обычно. — И я думал… надеялся, что так и останется. Но ты… Я правда тебе?.. — он резко делает глубокий вдох, потому что голос дрогнул, а пальцы до беления костяшек сжали ткань золотой накидки. Таким нервным Ями его видел… да никогда он его таким не видел.       — Ага. Правда, — жгучий дым от сигареты становится противным, и Ями тушит её о стену. Радостным от такого ответа Уильям не выглядит.       — Как давно?       — Понятия не имею, до самого только недавно дошло. Но если прикинуть… Несколько лет как?       Приблизительно. Очень приблизительно. На самом деле у Ями не было в жизни конкретного события, после которого он понял, что его чувства как-то поменялись, он, сколько себя помнил, испытывал то, что испытывает и сейчас. Осознанности в них, разве что, порядком прибавилось.       — Прости, если задел тогда. Дело в этом же?       — Нет, — Уильям прикрывает глаза, а потом — снимает маску. — Честно говоря, тогда я почувствовал облегчение. Зная, что не так для тебя важен, мне было легче перенести то, что я предал твоё доверие. Но оказалось, что я причинил тебе куда больше боли, чем думал… Понимаешь?       И он наконец, впервые за весь разговор, смотрит в глаза, и в них столько боли, отчаяния и вины, что Ями кажется, будто его резко окунули в ледяную воду с головой и не дают вынырнуть на поверхность.       Наверное, понимает.       Нет, не понимает. Но может представить, каково было узнать, что ты натворил больше хрени, чем столько времени думал. Особенно, когда всё только-только начало более-менее налаживаться.       — Я люблю тебя, Ями, — и Ванджанс снова отводит взгляд, прижимая маску к груди. — Очень давно. Но я просто… не могу. Не после того, что сделал. Я не тот человек, с которым ты… и кто-либо другой будет счастлив.       — А давай-ка не решать за меня, с кем я буду счастлив, лады? — Ями раздражённо хмурится и подходит ближе. — Сам-то подумай своей умной головой, почему из кучи людей вокруг я хочу именно тебя.       Уильям замирает на несколько секунд, и даже в полутьме, наступившей после только севшего солнца, видно, как покраснело его лицо. Это заставляет довольно усмехнуться.       — Ты не же имеешь в виду?..       — Я имею в виду то, что имею в виду, — и Уильям осмеливается поднять голову, чтобы снова посмотреть ему в глаза. В надвигающейся ночи фиолетовые радужки кажутся почти чёрными. Так красиво, что аж умереть охота. — Что было, то было. Не особо мне прельщает ненавидеть тебя до конца своих дней, да и не выходит у меня.       Он же знает, что Уильям не тот человек, что затаит злобу и захочет мести. Не нравится ему думать, что всё «просто так сложилось», потому что это не так, Уильям крупно облажался… И Ями тоже, впрочем, решив не рассказывать о своих подозрениях даже старику. А ещё он не имеет никакого понятия, как Уильям докатился до того, чтобы…       А, уже неважно. Поговорят об этом как-нибудь потом, возможно, и никогда, какая разница?       — Так что давай просто пойдём и что-нибудь выпьем, — Ями легко забирает маску из чужих рук и надевает её на эту дурную голову. В люди всё же выйдут. — А когда будешь готов, пришлёшь весточку. Ну или сам придёшь, ещё лучше.       Уильям смотрит на него с таким удивлением, что яркие волны вины и отчаяния сейчас ощущаются тихим приливом. Но всё же ощущаются. И всё же Ями хорошо его знает: Уильяму потребуется время, чтобы с этим свыкнуться. Возможно, много времени, а возможно, он быстро возьмёт себя в руки, потому что это одна из тех вещей, которые Ями в нём чертовски нравятся, и он уверен, что так и будет.       Улыбнулся бы хоть, Ванджанс. У тебя до жути красивая улыбка.       И он правда улыбается. И кивает.