Красная зона

Воздух в Вердане всё ещё дрожал от отголосков последних взрывов. Сквозь тучи пыли, поднятые обрушением туннелей, едва пробивалось тусклое солнце, окрашивая израненный остров в тревожные оранжево-красные тона. На руинах бывшей военной базы, ставшей братской могилой для сотен Эсперов, лишь ветер разносил запах тлеющего бетона и застывшей крови. Рейд, задуманный как стремительная операция по спасению политиков, обернулся кровавой бойней, унесшей слишком много жизней. В Университете жизнь, казалось, замерла. Хоть политики и были успешно эвакуированы и теперь сидели за закрытыми дверями, в кабинете полковника Хадлера, их бледные лица и дрожащие руки красноречивее любых слов говорили об ужасе, который они пережили. Рядом с ними, за столом, сидел Розваль, его обычно безупречная улыбка была натянута, а глаза лихорадочно бегали по бумагам, как будто он искал ответы в цифрах и графиках. За стенами кабинета царило удушающее молчание. Военные бродили по коридорам с невидящими глазами, их обмундирование было порвано, лица покрыты копотью и грязью. Запасы оружия и медикаментов, которых и так было немного, оказались почти полностью истощены. Каждый, кто пережил рейд, нес на себе не только физические раны, но и невидимый, давящий груз. Усталость, отчаяние и нарастающий страх перед будущим висели в воздухе, густые, как дым после пожара. Остров Вердан, их последний оплот, теперь казался хрупкой скорлупкой, готовой рассыпаться от любого нового удара. ______ Коридоры Университета гудели приглушенными голосами. Влажный воздух, казалось, все еще нес отголоски запаха гари и страха. Субару, сгорбившись, шёл по направлению к медблоку, стараясь держаться в тени, слиться со стеной. Ему хотелось проскользнуть незамеченным, спрятаться от всех. — Эй, Субару! Погоди! Голос Фельт пронзил его насквозь. Он вздрогнул, но не остановился. Может, она не к нему? Глупо. Он ускорил шаг, его мышцы ныли от напряжения. — Я сказала, стой, идиот! — Фельт нагнала его почти мгновенно, её короткие шажки стучали по полу. Она резко, но не больно, схватила его за локоть, перегораживая путь. Её глаза, обычно полные дерзкого озорства, сейчас были полны неприкрытого беспокойства, но это была беспомощная злость младшей сестры, которая видит, что её "старший брат" попал в беду, и это её злит, когда он скрывает. — Ты выглядишь так, будто из боя не вышел, а из гроба,— её тон был колким, язвительным, но в нём звенела тревога. — И не ври мне, что просто 'устал'. Что там, черт возьми, случилось? Субару дёрнул локтём, пытаясь высвободиться, избегая её взгляда. — Ничего, — пробормотал он, его голос был сухим и хриплым. — Я просто устал. Долгий рейд. — Устал он! — Фельт фыркнула, но в её голосе звучал ядовитый сарказм, смешанный с обидой. — Мы все устали! Но ты… ты не такой. И не смей мне врать! —Она внимательно вгляделась в его лицо, пытаясь прочесть что-то, но Субару только сильнее сжал губы. Они что, теперь будут меня жалеть? Я не хочу этого. — пронеслось в голове Субару. "— Пусть думают, что я просто не выспался. Пусть злятся. Главное — не спрашивают. Не копаются. Не узнают. " В этот момент к ним медленно, почти неслышно, подошла Рем. В её руках были бинты – она пришла под предлогом заботы. Её обычно нежная улыбка отсутствовала, глаза были широко распахнуты, полные глубокого, искреннего беспокойства. Она подошла ближе, её взгляд, чуть дольше обычного задержавшись на Субару, умоляюще устремился на него. — Субару-кун…— её голос был почти шёпотом, удивительно тёплым и ласковым, полным невысказанной привязанности. — Ты ведь знаешь, что можешь мне довериться. Всегда. Она протянула руку, чтобы коснуться его щеки — но он вздрогнул, инстинктивно отстраняясь. Рем застыла, её пальцы повисли в воздухе. Она заметила его реакцию, но ничего не сказала, лишь медленно, с усилием, опустила ладонь. Она прикусила губу, боль во взгляде была едва заметна. — Я просто хочу, чтобы ты знал: ты не один,— прошептала она, её голос дрожал от сдерживаемых эмоций. Если бы она знала, что я чувствовал в тот момент… — мелькнуло в голове Субару. — Она бы никогда ко мне не прикоснулась. Никогда. Он не мог позволить им приблизиться, не мог раскрыть то, что грызло его изнутри. Это было слишком постыдно. Слишком извращённо. И не только для него, но и для Рейнхарда. Он должен был это скрыть. Его реакция была не физическим отстранением, а полным внутренним закрытием. Он тонул в собственной вине и стыде. — Не надо, Рем. Я… я в порядке, — он отвернулся, его взгляд скользнул по стене. — Правда. Просто… дайте мне немного отдохнуть. Мне нужно в медблок. Фельт нахмурилась, её губы сжались в тонкую линию. — Ладно, Субару, — в её голосе уже не было прежнего гнева, только глубокая, разочарованная обида. — Поступай как знаешь. Только не говори потом, что я тебя не предупреждала, — она отвернулась, её плечи поникли. Рем не сказала больше ни слова. Она лишь стояла, глядя на его удаляющуюся спину, её глаза наполнились болью и непониманием, с этим дурацким тёплым взглядом, который он не мог вынести. Она знала, что что-то не так. И это "что-то" было связано с Рейнхардом. Субару почти бежал по коридору, стараясь оставить их вопросы и их обеспокоенные взгляды позади. Он не мог им ничего рассказать. Ничего. ______ Медблок, обычно гудящий от голосов и спешки, сегодня был на удивление тих. Слышались лишь приглушенные стоны раненых и шелест шагов немногих дежурных медиков. Мест не хватало, медикаментов было в обрез. Большинству выживших просто выдали инструкции по "самолечению" — пачку бинтов, антисептик и несколько таблеток от боли. Субару сидел на холодной койке, его футболка была задрана до плеч. Когда прохладные, слишком человеческие пальцы медсестры коснулись его кожи, Субару невольно дернулся, инстинктивно сжавшись, словно ждал не аккуратного прикосновения, а резкой боли. Чувство острой, болезненной пустоты заполнило его. Он ощущал себя опустошенным, выпотрошенным, и любое внешнее прикосновение казалось неуместным, чужим. Заражён ли я? — эта мысль колотилась в его висках, заглушая стук собственного сердца, отдаваясь холодным осадком во всем теле. Если я заражён… значит, он мог убить меня. Значит, это не его вина. А значит… я хотел этого сам? Эта мысль была ядом, разъедающим его изнутри. Он избегал смотреть в глаза медсестре, боясь увидеть в них тот же ужас, что поселился в его душе, или, что ещё хуже, отблеск понимания того, что он скрывал. Он не мог на него посмотреть. Не мог посмотреть на Рейнхарда. Но сердце билось как сумасшедшее, жадно, отчаянно жаждая — взгляда? прикосновения? прости? Рейнхард сидел на соседней койке, его спина была прислонена к стене. Он сидел прямо, но будто его позвоночник держался на последнем обломке воли. Его одежда висела лохмотьями, обнажая глубокие, но уже начавшие затягиваться порезы и ушибы. На его лице не было и тени усталости, лишь странная, почти мертвенная невозмутимость, словно он полностью отключил себя от мира, не разрешая себе думать. Он не закрывал глаза — он их прятал. Он знал, что они там. Эти следы. Он чувствовал их, словно отпечаток на своей собственной душе. Когда молоденький медик попытался подойти к нему с аптечкой, Рейнхард лишь покачал головой, не открывая глаз. "Не стоит," — его голос был хриплым, едва различимым, но в нем прозвучала такая непреклонность, что медик поспешно отступил, оставив на тумбочке стандартный набор. Рейнхард не притронулся к нему. Он справится сам. Он всегда справлялся сам. Его молчаливая вина была тяжелым одеялом, накрывавшим его. Он чувствовал себя раздавленным, отчужденным от всего мира, от того, кто был так близко. Он не выдерживал этого. Он не мог выдержать их слишком человеческих взглядов, потому что они пронзали его насквозь. Субару, даже не поднимая головы, чувствовал, как Рейнхард медленно, почти незаметно, скосил взгляд в его сторону. И тут же, словно от ожога, отвернулся. Он не выдерживает. Он тоже чувствует. Эта мысль пронзила Субару, словно молния, неся с собой горькое, мучительное понимание. Остальные члены группы — Фельт, Круш, Рем, Рам и даже Морозов — отделались синяками, ссадинами и легкими контузиями. Круш сделала замечание Рам, когда та слишком громко переговаривалась с Фельт. Сестры обменялись тихими словами. К ним подходили медики, спрашивали об их самочувствии. Они были просто ранеными солдатами. Но к Субару и Рейнхарду никто не подходил. Никто не шутил, не спрашивал, как они себя чувствуют. Как будто знали: там что-то... опасное. Эта невидимая стена, это молчаливое отчуждение от остальных, было болезненным, но и странным образом... привычным. Их собственная, болезненная изоляция. Медсестра, завершив формальный осмотр Субару, сделала пометку в своём блокноте. Её лицо было невозмутимым, но глаза на долю секунды задержались на шее парня. Потом она отошла, передавая эстафету следующему, кто ожидал осмотра. Морозов шёл, насвистывая под нос какую-то легкомысленную мелодию, пытаясь разрядить гнетущую тишину. Его взгляд скользнул по плечу Субару, затем опустился ниже, задержался. Мелодия оборвалась. Морозов присвистнул уже по-другому, тихо, но выразительно. — Ого, Субару, приятель, — он наклонился ближе, его голос был ехидным, но с нотками недоумения. — Что, ночка была жаркой, да? Вижу, кто-то очень нежно тебя... обнимал. Напряжение в воздухе стало осязаемым. Фельт, которая сидела неподалеку, мгновенно вскинулась, её взгляд метнулся к Субару, а затем к Рейнхарду. Она не была глупой, и эта "шутка" застряла у неё в горле костью. — Ты с ума сошёл, Морозов? — процедила она, её голос был низким, полным подавленного гнева. — Это по-твоему смешно?! — Фельт бросила быстрый, испуганный взгляд на шею Субару, но тут же отвела глаза, словно боясь трогать эту рану даже взглядом. Круш, стоявшая чуть поодаль, медленно повернула голову. Она смотрела не на Субару и не на Рейнхарда — на Морозова. Как будто пыталась решить: упрекнуть его... или прикрыть. Рот её оставался плотно сжат, и тишина становилась судом, а её молчание давило на всех сильнее любого крика. Рем и Рам, как всегда, были рядом друг с другом. Рем резко втянула воздух, её обычно мягкое лицо исказилось тревогой. Рам, более сдержанная, лишь внимательно уставилась на Субару. Субару почувствовал, как жар приливает к его лицу, а кровь отхлынула, оставляя его бледным. Слова Морозова ударили больнее, чем любой удар. Нежно обнимал? Он что, совсем ничего не понял? Внутри Субару закипала ярость, смешанная с невыносимым стыдом и отвращением к самому себе. Он ощущал эти следы на шее не как раны, а как клеймо, свидетельство его позора. Он помнил прикосновение, оно ещё горело на коже, и он ненавидел, что внутри этого огня была странная, ужасающая жажда. Я хотел этого. Часть меня хотела, чтобы он довел это до конца. Чтобы эти зубы сомкнулись. Чтобы я стал его.... Он не мог допустить, чтобы кто-то увидел это, потому что они подумают, что с ним что-то сделали, а он знал — часть его этого хотела. Он инстинктивно закрыл шею рукой, не из-за боли, а из-за интимности этого места. Из-за того, что не отверг. Рейнхард, который до этого сидел неподвижно, будто высеченный из камня, резко, но медленно открыл глаза. Его взгляд сперва вжался в себя, словно кто-то увидел его насквозь, выставил напоказ его самую постыдную, самую грязную тайну. Он увидел следы. Красные, темнеющие пятна. Почти невидимые царапины, которые, как он теперь понимал, были от его собственных зубов. Его челюсть сжалась. Он хотел большего. Он хотел, чтобы ты остался. Чтобы ты был моим. Полностью. Навсегда. Эта мысль была ядовитым, притягательным жалом в его сознании. Он ненавидел себя за то, что гордился тем, что оставил этот след. Он не прощал себе, потому что не был уверен, остановил ли он себя ради Субару… или потому, что испугался, что не сможет владеть им без полного разрушения. Гнев, чистый и первобытный, медленно поднялся внутри. Рейнхард, словно автомат, механически, жёстко произнёс, его голос был низким и совершенно лишенным эмоций: — Лейтенант Морозов, думаю, вам стоит покинуть медблок. У меня нет времени на ваш... юмор. Морозов споткнулся на полуслове и попятился, неловко бормоча извинения. Никто в комнате больше не произнес ни слова. Все присутствующие чувствовали "не то". Они боялись сказать не то, не так, не туда. Они чувствовали, что на месте этих следов — не просто насилие, а нечто хуже, интимнее, опаснее, непонятнее. В дальнем углу медблока, один из молодых медиков, работавший с пробирками, тихо, почти бесшумно скользнул к выходу, словно понимал, что сейчас здесь произойдет что-то, что не должно быть услышано. Тяжелое, давящее молчание повисло в воздухе. Молчание, которое говорило больше, чем самые громкие обвинения. Все взгляды метались между Субару, прикрывавшим шею, и Рейнхардом, чье лицо оставалось бесстрастным, но глаза горели темным, предупреждающим огнем. Они оба словно находились в изоляции, как капсула, где произошло что-то неправильное, и теперь все боялись даже дышать рядом. Рем, не в силах больше сдерживаться, сделала шаг к Субару, её глаза были полны слёз. — Субару-кун...— она протянула руку, чтобы коснуться его плеча, проявить сочувствие, утешить его. Она хотела дать ему то тепло, которое, как ей казалось, ему было так нужно. Но в тот же миг Рейнхард, словно автомат, автоматически оказался между ними. Он не притронулся к Рем, но его движение были тяжелыми, резкими, но непреклонными. Он встал перед Субару, спиной закрывая его от взгляда Рем, от её сочувствия, от её прикосновения. "Никто не должен видеть, что ты стал моим", пусть даже на миг. Это была не ревность, а нечто иное — потребность владеть, скрывать, контролировать не в грубом смысле, а как защитную реакцию на то, что стало слишком интимным, слишком опасным, слишком его. Глаза Рейнхарда метнулись к Рем, его взгляд был холодным, полным необъяснимой ярости. Он не сказал ни слова, но его послание было предельно ясным: Не смей. Не трогай его. Они избегали взгляда друг друга не от стыда за действия, а от страха увидеть в другом то, что невозможно проговорить. Рем вздрогнула. Ее рука, протянутая к Субару, медленно опустилась. В её глазах мелькнуло непонимание, а затем… гнев. Это было слишком. Субару-кун пострадал, и Рейнхард не только не смог его защитить, но теперь ещё и вел себя так. В ней что-то щелкнуло. — Это… это не просто ссадины, Рам, посмотри на него! — голос Рем дрожал, и слова рассыпались раньше, чем она их находила. — Это… Рейнхард, ты… — она сделала шаг вперед, её глаза горели яростью, а слова были сбивчивыми, полными шока. Рам мгновенно среагировала, тихонько оттаскивая сестру за руку, её шепот был едва слышен: — Рем! Стой! Не усугубляй! Но Рем не слушала. — Ты! Ты обещал защищать! — Рем не обращала внимания на Рам, её взгляд был прикован к Рейнхарду, который стоял неподвижно, словно каменная статуя, но его челюсть напряглась. — Как ты мог?! Что это за... царапины?! Это... это не от боя! В медблоке повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Субару. Рем, задыхаясь от гнева, продолжала прожигать взглядом неподвижного Рейнхарда. Круш медленно шагнула вперёд. Она не повысила голос, не изменилась в лице – но в её движении было что-то такое, от чего напряжение в воздухе будто дрогнуло, словно струна, натянутая до предела. — Довольно, – сказала она негромко. Это был ни приказ, ни упрёк. Но в этих двух словах скрывалась такая сила, что они мгновенно остановили любое движение. Её взгляд прошёлся по Рем, по Рейнхарду, по Субару, который всё ещё сжимал ладонь у горла, будто пытаясь удержать в себе что-то невыносимое. — Мы и так почти потеряли друг друга, – голос Круш был сухим, почти хриплым. Не от ярости – от глубокой, всепоглощающей усталости. – Не добьём. Она не пыталась никого убедить. Просто произнесла вслух то, что каждый боялся сказать, что витало в воздухе, но было слишком страшно произнести. И этого оказалось достаточно. Рем сжала губы, её рука медленно опустилась. Рам осторожно потянула её назад, и на этот раз та не сопротивлялась, лишь продолжала смотреть на Субару с болью. Рейнхард слегка склонил голову, будто слова Круш срезали последние остатки его обороны. В них не было обвинения, лишь горькая констатация факта, которая ударила по нему сильнее любого прямого упрека. Это задело самое сердце, потому что он понял, насколько глубоко его позор и собственническая ревность могли навредить не только Субару, но и всему, что ещё оставалось у них. Субару дышал всё так же тяжело, но теперь – тишина больше не душила его. Она просто была. Тяжёлая, но уже не такая гнетущая. Затишье после шторма.