Красная зона

Центральный холл Университета превратили в дешевый павильон для съемок конца света. Субару прислонился к колонне в тени, наблюдая, как мертвенно-белый свет прожекторов выедает глаза. Все это казалось дурным косплеем на государственное телевидение: облупленный мрамор, пыль и Отто, который метался между штативами. Отто пытался собрать из палок, синей изоленты и разбитых дронов что-то, напоминающее камеру. В углу ржавый фонтанчик капал с методичным, мерзким звуком. Кап. Кап. Как отсчет времени до момента, когда всё окончательно рухнет. — Мы продаем надежду, Нацуки-сан, — прошипел Отто мимоходом, вытирая испачканные в смазке пальцы о штаны. — А надежда любит хороший ракурс и отсутствие соплей в кадре. Субару усмехнулся. Надежда в их исполнении пахла хлоркой и застарелым потом. — Пять... четыре... три... — Отто загнул пальцы. Первой в «клетку» света вошла Присцилла. Она выглядела так, будто апокалипсис — это просто неудачно подобранный фон для её величия. Розваль поправлял ей микрофон с видом обреченного лакея, а Беатрис, стоявшая рядом, напоминала призрака, которого насильно вытащили на солнце. Присцилла глядела прямо в камеру. Её голос звучал властно, с едва уловимой ноткой презрения. — Когда я пришла на этот остров, я презирала его. Его сырость. Его пыль. Его людей. Я видела лишь дрожь в каждом шаге, страх в каждом взгляде. И решила, что этому месту не выжить. Субару скривился и машинально сжал пальцы в кармане. «Ну конечно, — подумал он, — даже сейчас она читает нотации. Даже перед лицом конца света ей нужно напомнить всем, какие они ничтожные». Он уже приготовился услышать очередную порцию высокопарной чуши о господстве и силе. Но на следующей фразе её голос на долю секунды сорвался. Не громко, не театрально — просто механический ритм речи сбился, как заевшая пластинка. Субару замер. Он ждал продолжения атаки, но Присцилла молчала чуть дольше, чем того требовал сценарий. — Но знаете, что я поняла, когда в этом аду замолчали крики? — её взгляд стал почти задумчивым. — Я скучаю. По ним. По глупым спорам, по чайным пятнам на столах, по рынку на рассвете. Это был мой остров. И я не позволю миру его похоронить. Субару медленно выпрямился, отлепившись от холодной колонны. Он всё еще хотел найти в её словах фальшь, привычный яд, но видел только то, как она судорожно, почти незаметно сжала веер под камерой. — Я не прошу пощады. Я прошу выбора. Мы заслужили шанс — доказать, что этот остров не умер. И мы покажем вам это. — Стоп! — прозвучал голос Отто. Субару так и остался стоять с открытым ртом, чувствуя, как внутри что-то неприятно кольнуло. Оказалось, сложнее всего признать, что даже те, кого ты считал невыносимыми, чувствуют ту же самую пустоту, что и ты. Розваль и Беатрис заняли места у доски. Это было похоже на шоу «Занимательная наука» за пять минут до ядерного взрыва. Розваль выдавливал из себя академическую уверенность, но Субару видел, как он судорожно сжимает край стола. — Да, картинка перед вами далека от академической лаборатории, — вещал Розваль. — Но за последние месяцы мы зафиксировали случаи, которые позволяют предположить: вирус ведёт себя не одинаково у всех носителей. А значит, у этой истории всё ещё может быть исход, отличный от массового вымирания. «Ложь», — подумал Субару. Он видел, как Розваль пять минут назад искал ручку и едва не разрыдался, когда не нашел её. Они имитировали контроль. Беатрис кивала в нужных местах, как заведенная кукла, но её глаза... в них была пустота человека, который знает, что «феномен», о котором они говорят, — это просто отсрочка приговора. — Стоп! Отлично, научный блок снят! — выкрикнул Отто. — И никто не взорвался. Зажёгся красный огонек. В объективе стоял Полковник Хадлер — прямой, неподвижный, будто вырезанный из тёмного металла. За его спиной выстроились солдаты: запылённые мундиры, уставшие лица, оружие, удерживаемое привычкой сильнее, чем силой. Голос Хадлера прозвучал ровно, без нажима: — В условиях, которые вы называете концом света, дисциплина становится вопросом выживания. Сегодня солдат чинит генератор утром, вытаскивает людей из-под бетона днём и ночью снова выходит в патруль. Мы не говорим о героизме. Мы просто продолжаем делать то, что должно быть сделано. Когда Отто объявил перерыв, Хадлер лишь повернулся и быстро зашагал к выходу. Его спина оставалась прямой, но шаг потяжелел. Солдаты тут же посыпались на пол прямо там, где стояли, растирая затекшие ноги. Камера плавно отъезжает назад, затем смещается, показывая Анастасию, которая теперь стоит перед другой камерой. Анастасия вышла к камерам с такой решимостью, что Субару почти поверил в её «Хошин». Она говорила о мировом рынке и будущем, стоя на фоне стены, которую буквально подпирал Юлиус, чтобы та не рухнула в кадр. А техники за кадром шепотом спорили, можно ли использовать обрывок удлинителя вместо веревки. — Многие из вас давно считают Вердан потерянным, — начала она спокойно. — Но за последние недели стало ясно: если ждать, пока кто-то придёт и начнёт всё заново, можно не дождаться никого. Поэтому здесь будет создана "Хошин". Не армия. Не правительство. Структура, которая займётся связью и организацией помощи. Если этот остров ещё жив, значит у него должно быть будущее. Она была великолепна в своей лжи. Или в своей вере? Субару не понимал, где заканчивается расчет и начинается безумие. Когда она закончила, Отто схватился за волосы: — Чёрт возьми... она это сказала! Она действительно сказала это на камеру! Но после вышел Вильгельм. И весь ироничный настрой Субару рассыпался. Старик не смотрел на свет. Он смотрел в черную линзу камеры так, будто видел там своего внука. — Многие видели нас на передовой, — тихо произнес он. — Но война редко запоминается этим. Она запоминается теми, кого не успел удержать. Я сам... много лет молчал. У меня есть внук. И я не говорил с ним восемнадцать лет. Не по расстоянию. По упрямству. Я думал, что молчание — это сила. Холл затопила тишина. Было слышно, как капает вода в ржавом фонтанчике. Это не было речью для лидеров мира. Это была исповедь. Вильгельм забыл про сценарий, про Отто, про «свет». Он просто стоял — старый, бесконечно уставший человек, который восемнадцать лет прятал боль за дисциплиной, а теперь вывалил её перед объективом, сделанным из куска дрона. Субару почувствовал, как у него самого перехватило дыхание. Круш, стоявшая рядом с Вильгельмом, вдруг перестала «держать спину». Её плечи опустились. — Я училась на этом острове, чтобы стать офицером, — начала она. Голос был ровным, чеканным, как на параде. — Я была готова приказывать. Но никто не готовил нас к тому, что однажды придётся говорить... от имени других. Тех, кто больше не может говорить сам. Субару нахмурился. Он знал этот тон. Это тон человека, который привык отдавать команды, чтобы игнорировать собственный страх. — Мы — это Вердан, — произнесла она, и на этот раз голос прозвучал иначе. Глубже. Тяжелее. — Мы — те, кто продолжает сражаться, когда другие опускают руки. Мы несём на себе груз каждого решения. Каждой ошибки... На слове «ошибки» Субару увидел, как её плечо едва заметно дернулось. — Мы говорим, потому что не можем больше молчать, — она выпрямилась так резко, что послышался хруст сустава. — Это — не просто речь. Это клятва. Мы здесь. И мы не дадим этому острову умереть. Когда Отто крикнул «Стоп!», Круш не расслабилась. Она продолжала смотреть в пустую линзу камеры. Приготовления для выступления Эмилии заняли чуть больше времени. Пока техники спешно меняли декорации, устанавливая простой фон, Эмилия стояла в стороне. Её руки были сложены перед собой, а взгляд, обычно такой открытый, сейчас был прикован к полу. Субару наблюдал за ней из тени. Ему хотелось выключить эти слепящие прожекторы и увести её отсюда. Она выглядела слишком настоящей для этого грязного спектакля, где каждый пытался «продать» свою версию правды. Отто поднял голову: «Эмилия. Приготовьтесь. Три... два... один... Мотор!» Эмилия сделала глубокий вдох. Она выпрямилась, и её глаза, которые только что были полны внутренней борьбы, теперь сияли нежной, но непоколебимой решимостью. Её голос быстро обрёл чистоту и ясность: — Многие из вас, кто смотрит это, находятся в карантине. В безопасности. Вы знаете о вирусе лишь по новостям и редким сводкам. Я здесь не для того, чтобы просить о помощи или жаловаться. Я здесь, чтобы показать вам: даже среди руин, даже там, где вирус бушует в полную силу, мы живы. Мы боремся. И у нас есть то, что может быть важно для вас. Мы не ждём чуда. Мы сами творим его каждый день. Когда помогаем друг другу. Когда делимся последним. Когда продолжаем искать выход. Она протянула вперёд руку, словно хотела коснуться каждого зрителя через экран. Субару вздрогнул. Он знал этот жест — она так тянулась к нему в лазарете, когда смерть дышала ему в затылок. В этот момент за кадром с грохотом упал металлический поднос. Звук был резким, как выстрел. Эмилия вздрогнула, её пальцы едва заметно сжались, а глаза на мгновение метнулись к Субару. В этом секундном взгляде он прочитал не ложь, а ошеломляющую честность. Ей было страшно, до дрожи в коленях страшно стоять здесь под прицелом камер, но она верила в каждое свое слово. Она действительно верила, что «решение где-то здесь». Субару стало не по себе. Все остальные играли свои лучшие роли, чтобы выжить или победить. Но Эмилия не играла. Она отдавала им свою надежду, не оставляя ничего себе. — Вы закрылись в своих домах, чтобы защититься. Мы здесь, на Вердане, столкнулись с вирусом лицом к лицу, и мы научились выживать. Мы продолжим сражаться за каждую жизнь, за каждый шанс. Чтобы у вас появилась причина не опускать руки. Чтобы вы знали: решение где-то здесь, на этом острове. И мы найдём его. «Стоп! Снято!» — голос Отто прозвучал хрипло, с запозданием. Эмилия выдохнула — медленно, будто выпуская воздух, который держала всю речь. Она не улыбнулась. Она просто стояла, глядя на свои пустые ладони, словно отдала через объектив последнюю искру тепла, что в ней была. Беатрис тут же оказалась рядом, встав так, чтобы плечо Эмилии оказалось прикрыто её тенью. Она не смотрела на камеры — она смотрела на Эмилию, охраняя этот хрупкий свет, который та только что транслировала на весь мир. Отто всё ещё стоял у пульта. Моргнул. Посмотрел на монитор, потом на Эмилию, потом снова на монитор — будто не верил, что запись действительно закончилась. Лист бумаги в его руке согнулся. Он не заметил. Коротко выдохнул, поправил воротник. — Хорошо, что я не на камере, — пробормотал, растирая переносицу. Рука, которой он держал блокнот, чуть дрожала. Из угла донёсся голос одного из техников, тихий, почти уважительный: — Ну, режиссёр, ты это… выдыхай. Отто не ответил. Взял следующую карточку. Прочитал. — Группа Рикардо. Свет жёлтый. — Он чуть качнул головой. — Пора немного воздуха. Он нажал кнопку, переключая канал связи, и в наушниках раздался лёгкий шум: смех, лай детишек, споры на мелочь. Субару поудобнее сел, чтобы разглядеть все веселье. После стальной Присциллы и душераздирающих речей Вильгельма и Круш, появление Рикардо выглядело так, будто в оперный театр ворвалась банда уличных акробатов. Рикардо сидел на перевёрнутом ящике из-под провизии и сразу же взял быка за рога: — Э-э… значит так. Меня зовут Рикардо Велкин. Лейтенант. Хотя, по правде сказать… звание это я получил не за дипломы. А потому что ни один из тех, кто был старше, не выжил. Субару хмыкнул. «Честная реклама армейской карьеры», — подумал он. — Я просто оказался тем, кто был рядом, — продолжал Рикардо. — И когда рядом трое мелких орут, а четвёртый кусается, — он кивнул на Гарфиэля в углу, — ты не думаешь про звания. Ты думаешь: как бы выжить. И как бы ещё их накормить. Мы — не самые важные здесь, не гении, не герои, не спасители. Мы просто те, кто умеет держаться вместе. Те, кто может поделиться последним батоном. Те, кто, когда слышит “бомбёжка” — кричит: “Под стол, быстро!” — и накрывает сразу пятерых. — Шестеро! Ещё котик был! Его зовут Пушок! — вскинула руку Мими, едва не выбив микрофон из рук ассистента. — Шестеро, — невозмутимо поправился Рикардо. — Всё равно кота бы не бросили. Даже если он зараза. Если можете сохранить что-то одно — сохраняйте привычку оставаться людьми. Ну всё, ребята, ваша очередь. Что скажете? Тут началось то, что Субару мысленно назвал «катастрофой в прямом эфире». — Эээ! Мы — команда! Суперкоманда! У нас даже есть своя песня! Но Тиви говорит, что мы не умеем петь! — вскочила Мими, сияя так, будто за спиной не руины, а Диснейленд. — Потому что вы не умеете! — отрезала Тиви, даже не глядя в объектив. — А я умею! — возмутился Хетаро, оскорбленный в лучших чувствах. — Да ты вчера застрял в кастрюле! — буркнул Гарфиэль, скрестив руки на груди. Субару прикрыл лицо ладонью, с трудом сдерживая смешок. «Боже, — думал он, — весь мир ждет послания от выживших на Вердане, а получит спор о застрявшем в кастрюле парне и коте Пушке. Отто, надеюсь, ты это вырежешь... хотя нет, оставь, это лучшее, что мы сняли». Рикардо влез между ними, поднимая огромные лапы: — Всё, всё! Тихо! Это всё пойдёт в эфир, клянусь. Вас потом весь континент знать будет. Мы тут держимся. Смеёмся. Иногда спорим. Но не сдаёмся. Потому что у нас есть друг друга. И если есть команда — то всё ещё не конец. «Стоп!» — Отто буквально рассмеялся в динамиках, вытирая слезы. — Боги… да кто их пустил в эфир? Это вирус заразительного настроения. Монтировать будет весело! Субару заметил, как у оператора задрожали плечи от смеха. Весь этот монументальный пафос эвакуации и спасения человечества только что был безжалостно раздавлен семейной перепалкой из-за кота. Гарфиэль фыркнул, глядя на обнимающихся Рикардо и Мими. Он отошёл к двери — подальше от света, подальше от камер. Но перед тем как шагнуть в тень, обернулся и пробормотал, скорее себе: — Они все сумасшедшие… но черт возьми мои. Субару проводил его взглядом. «Сумасшедшие — это мягко сказано, Гарф», — подумал он, чувствуя, как зуд в груди немного утих. — «Но, по крайней мере, в этом театре у нас лучшие комедианты». Когда свет выхватил из темноты Рем и Рам, Субару невольно подался вперед. Прожекторы были безжалостны: в их резких лучах сестры казались почти прозрачными, как фарфоровые фигурки, которые забыли в пыльной кладовой. Синяки под глазами выглядели как глубокие провалы, а белые халаты, давно потерявшие изначальный цвет, висели на них мешком. — Мы были… студентками. Только учились. Мы не закончили ни интернатуру, ни курс по эпидемиологии. А потом всё началось — и нас поставили рядом с настоящими врачами. А потом… они начали умирать. Субару почувствовал, как во рту пересохло. Он помнил те ночи в лазарете, когда тайно наблюдал за ней. Помнил запах йода и тот самый взгляд Рем — пустой, направленный сквозь стены. Она сейчас не играла на камеру, она просто заново проживала каждый день, когда ей приходилось заменять тех, кто был опытнее, сильнее, старше. Рам шагнула вперед, и Субару увидел, как она коснулась плеча сестры. Этот жест был коротким, почти механическим, но в нем было столько отчаянной защиты, что у Субару защемило в груди. — Я не знаю, правильно ли я перевязывала раны. Не знаю, кого спасла — а кого случайно погубила. Но я помню каждого, кто звал меня по имени. Каждое лицо. Каждый крик. Она покачала головой, на её губах появилась горькая, но честная улыбка. — И если вы ждёте от нас пафоса, его не будет. Потому что мы не герои. Мы просто... были рядом, когда это было нужно. Мы просто не могли пройти мимо. Когда Рем сказала, что они не герои, а просто «не могли пройти мимо», Субару горько усмехнулся про себя. В этом и была вся соль. Пока лидеры говорили о стратегии и будущем, эти двое просто зажимали раны руками. Весь их пафос заключался в том, что они выжили там, где другие сдались. — Стоп! — голос Отто прозвучал странно. Тихo. Без привычного надрыва. Субару посмотрел на Отто. Тот сидел, уставившись в монитор, и его лицо, обычно подвижное и полное идей, застыло. Он не проверял фокус. Он просто смотрел на двух девочек в белых халатах, которые только что вывернули наизнанку всю суть их «информационной войны». «Они не медики, — подумал Субару, глядя, как Рам уводит Рем в тень. — Они просто две сестры, которые решили не закрывать глаза. И это страшнее любой бомбежки». Он проводил их взглядом, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый, липкий стыд за то, что он когда-то считал их «просто персонажами» в этом хаосе. Нет. Они были сердцем, которое билось вопреки всему. Субару перевел взгляд на следующий дуэт. ________ Фельт лениво покачивалась на перевёрнутом ящике, закинув руки за голову. В другом углу Субару заметил Морозова. Тот стоял, напряжённый, будто врос в пол, каждый мускул на теле был натянут. На нём была форменная куртка, на воротнике которой тускло поблёскивали вытертые петлицы. В руках он сжимал мятый лист бумаги. Субару показалось, что Морозов не пытается прочитать его, а собирается разорвать. Воздух между ними был наэлектризован, предвещая неизбежный взрыв. Отто, всё ещё находящийся под впечатлением от предыдущих съёмок, тяжело вздохнул. Он поднял руку, его голос звучал чуть устало, но профессионально чётко: «Камера готова. Три… два… один… мотор.» Морозов сделал шаг вперёд, к объективу. Лист бумаги дрожал в его пальцах, Субару видел это даже из тени колонны. Морозов открыл рот, но слова застряли где-то глубоко в глотке. Вдох. Выдох. Длинная, мучительная пауза. — …Лейтенант Морозов. Тишина. Субару казалось, что её можно потрогать. Она давила, усиливая нервозность Морозова. — Наше подразделение… оно… Он хмурился, отворачивался, его плечи подрагивали, но он стоял – не человек, а камень, вросший в землю. Субару наблюдал, как Фельт фыркнула, даже не глядя на него. — Ты сейчас выплюнешь сердце, если так будешь дальше стоять. — Или давай я скажу за тебя? — её голос долетел до Субару ядовитым, как всегда. Морозов хрипло выдохнул, не поворачиваясь: — Не мешай, Фельт. — Я не мешаю. Развлекаюсь. — Она резко, нарочито небрежно, поднялась. — Смотрю на то, как твои извилины сейчас задымятся. Ну же, солдат, выдави из себя хоть что-то, кроме пафоса. Или ты думаешь, этот цирк кого-то убедит? Субару увидел, как он обернулся – как вспышка. Глаза горели неистовым огнём, челюсть сжата так, что желваки дёрнулись. Резким движением он яростно сорвал с груди бейдж, и металл с грохотом ударился о стену, оглушительно разлетевшись в напряжённой тишине. Субару заметил, как вены на его шее вздулись, руки непроизвольно сжались в кулаки. — “Я лейтенант, держимся вместе, Вердан наш дом” — слышали?! Вот эта вся дрянь, да?! Я должен говорить о долге?! О чести?! Какой, к чёрту, долг, когда мы просто ждём, пока нас сожрут, как загнанных кроликов?! Он подошёл к камере ближе, его взгляд был прикован к линзе. В а его голосе уже не было крика — только тяжесть, от которой хотелось отвернуться. Субару невольно покрепче вцепился в колонну. — Я стал “лейтенантом”, потому что все, кто был лучше, умнее, добрее — сдохли. А я остался. Не по заслугам. По ошибке. Я живу не потому, что заслужил, а потому что смерть не захотела меня. Она прошла мимо, словно я слишком жалок даже для того, чтобы забрать. Он смотрел прямо в объектив. Но Субару казалось, что Морозов видит за ним чьё-то лицо. Или, быть может, сотни лиц. Или одну большую братскую могилу. — Мы выжили не потому, что были сильнее. А потому что смерть выбрала других. И каждый день, когда я смотрю в их лица, я чувствую себя хуже любого эспера. Я — ошибка, которая продолжает дышать. Повисла долгая, давящая пауза. Субару увидел, как Отто, который до этого профессионально держал паузу, замер. Его рука медленно опустилась, и он перевёл взгляд с камеры на Фельт. За кадром послышался приглушённый шепот техников, кто-то неловко кашлянул. Субару наблюдал за Фельт. Она отшатнулась — не от страха, а от этой обнажённой, безжалостной правды. Её колкая усмешка медленно сползала с лица, словно маска. Субару даже отсюда видел тонкую, острую боль, которую она так тщательно скрывала. Её губы чуть приоткрылись, но слова не вырвались наружу. — Я не герой. Я просто не успел умереть. А теперь я должен что? Говорить за всех? Сочинять речь? В этом аду нет места для громких слов. Есть только дерьмо, которое мы жрём каждый день, чтобы просто не сдохнуть. Морозов выпрямился, медленно, словно сбрасывал с плеч невидимый, но тяжёлый груз. Он смотрел на Фельт. Она не ответила. Молчала. И впервые — не ерничала. Только смотрела на него. Субару показалось, что её взгляд полон странного, глубокого понимания. Он увидел, как Морозов сделал шаг к ней, протянул руку — неуверенно, словно спрашивая разрешения, и медленно положил ладонь ей на плечо. В этом движении было всё, что он не мог, не умел сказать словами. — Теперь твоя очередь, бестия. Выдави из себя что-то, что хоть раз прозвучит честно. — Постараюсь хотя бы не испортить тебе этот великий трагический момент. — Её голос долетел до Субару всё ещё резким, но в нём появилась едва уловимая хрипотца. Морозов ушёл. Не как солдат, подчиняющийся приказу, а как человек, которому наконец стало легче. Фельт осталась стоять неподвижно, её ладонь всё ещё лежала там, где секунду назад была его рука. Субару проводил Морозова взглядом. Это была не речь для эфира, это был крик из-под завалов. В холле воцарилась тяжелая, липкая тишина. Даже техники, до этого вечно спорившие из-за кабелей, замерли, глядя на пустой пятачок света. Казалось, Морозов выкачал из помещения весь кислород. Субару наблюдал, как Фельт медленно опустила руку и раздраженно фыркнула, пытаясь вернуть на лицо привычную маску безразличия, но пальцы её всё еще мелко дрожали. — Ну и умеет же этот чурбан испортить атмосферу, — бросила она вполголоса. — Вечно у него всё как на поминках. Субару ничего не ответил. Он лишь поймал её взгляд — острый, растерянный — и коротко кивнул. Им не нужны были слова, чтобы признать: «броня» только что дала трещину у обоих. Отто тяжело выдохнул, вытирая пот со лба рукавом, и снова поднял руку. Его голос прозвучал тише обычного: — Приготовились. Фельт, Субару... ваш выход. Последний дубль на сегодня. Субару отлип от колонны и шагнул в свет. Камера снова включилась. В кадре — Фельт и Субару. Субару чувствовал напряжение в своих плечах, но в этой напряженности читалась странная решимость. Где-то в полумраке, невидимый для прямого взгляда, но ощутимый кожей, стоял Райнхард. Субару знал, что его силуэт — лишь смутное отражение в линзе объектива. Человек, который не мог говорить, но отказывался уходить. Субару посмотрел на Фельт. Она положила руку ему на предплечье, слегка сжимая пальцы. В этом жесте Субару почувствовал и немой договор, и просьба не дать ей упасть. — Мотор! — скомандовал Отто. Фельт сделала шаг вперед. В её eyes Субару всё еще видел то пламя, которое только что разжёг Морозов, но голос был холодным и режущим: — Меня зовут Фельт. И я не «чистокровная». И не «проверенная». Вирус не выбирает. Ему плевать. Так же, как плевать, кто ты был до этого. Ему плевать на ваши прошлые заслуги и на то, какими вы себя считали. Он обнажает вашу истинную суть. Она сделала паузу, и её взгляд стал на мгновение беззащитным. — Вердан… Для кого-то тюрьма. А для нас… — Субару слышал, как она ищет слова, голос становится чуть тише, искреннее, обнажая рану. — Единственное место, где мы перестали быть «другими». Где мы были просто… людьми, которые пытаются выжить. Каждый день, каждый час, когда смерть дышит в спину. И вот это… — она кивает на Субару, потом на себя. — Это и есть Вердан. Все вместе. Это не идеальный мир, а просто выживание. Она отступила, уступая место Субару, но её рука всё еще касалась его локтя. Субару шагнул к камере. Его движение было неловким, а голос — мягким, натянутым, как струна на пределе: — Я... я не думаю, что могу сказать что-то новое. Мы все устали. Мы все сломаны. Мне не хочется говорить о надежде. Не сегодня. Я не обещаю вам свет в конце тоннеля. Я могу обещать только пот, кровь и боль. Я просто… — он смотрел в камеру, но будто сквозь неё. — Я просто хочу, чтобы нас услышали. Таких, как мы. Тех, кто видел ад и вернулся. Тех, кто несёт его внутри себя. Он делает короткую, мучительную паузу. Субару почувствовал, как сглатывает, будто вкус крови всё ещё на языке. Субару отвел взгляд от камеры. Он не смотрел на Фельт. Он смотрел в сторону, туда, где в искаженном стекле линзы дрожало отражение Райнхарда. Измученный человек в тени, считающий себя монстром, — он был единственным, ради кого Субару сейчас открывал рот. Голос Субару стал почти интимным, тихим, обращенным только к этому отражению: — Я бы не выжил без тех, кто рядом. Даже если им тяжело. Даже если они думают, что стали чудовищами. Даже если они молчат. Даже если не прощают себя. Глубокий вдох. Субару на мгновение прикрывает глаза. — Но я… я здесь. И если я выдержал — то только потому, что ты просто был рядом. Не ушёл. Не отвернулся. — Снято, — выдохнул Отто. Секунда. Две. Тяжелая, вакуумная тишина. Речь Фельт и Субару не была великой. Субару знал, что для тех, кто посмотрит её на материке, она покажется бытовой. Анастасия говорила складнее, Эмилия — возвышеннее. Гдеко-то за кадром техники зашептались: — Ну, это было... мило? — Да. Чувствуется, стараются, но… Субару не двигался. Он видел, как в тени Райнхард опустил голову, пряча взгляд. Его руки мелко дрожали, а грудь вздымалась от прерывистого, тяжелого вдоха. Мир не услышал в этой речи ничего особенного. Но Субару знал, что Райнхард услышал всё. И тогда Субару не выдержал. Тихо, почти не слышно, он выдохнул то, что рвалось из него весь этот бесконечный вечер: — Я всё еще здесь. Ты ведь знаешь это, да? В ответ — только тишина и едва уловимое движение тени в углу. Райнхард не ответил. Но его искаженное отражение в линзе замерло, словно впитывая эти слова. Он был рядом. Он слышал. И для Субару этого было достаточно. Пока. _______ Камера переключилась на Присциллу Бариэль. Она стояла в центре кадра так, словно не мир вокруг рушился, а декорации просто выбрали недостойный фон для её появления. Красное платье, смятое после долгого дня, всё равно держалось на ней как вызов. Она не поправила волосы, не выпрямила складки — будто всё это не имело значения рядом с тем, что сейчас должно прозвучать. Острый взгляд впился прямо в линзу. Без колебаний. Без попытки понравиться. Голос прозвучал ровно, холодно, почти лениво: — Этот остров — мой. А я — не отпускаю. После этих слов даже шум аппаратуры будто осёкся. На несколько секунд в зале повисла тишина — тонкая, напряжённая, как проволока. И каждый понял одно: либо этого окажется достаточно, либо у них действительно больше ничего не осталось. _________ Прошло около получаса, и суета вокруг оборудования наконец стихла. Фельт и Морозов уже ушли, в зале стало заметно пустее. Рейнхард ван Астрея всё это время держался в стороне, позволяя остальным говорить и спорить. Но тревога за Субару не отпускала. После своей речи Нацуки выглядел так, будто из него вытрясли всё, что держало его на ногах. Рейнхард решил найти его — просто убедиться, что тот не остался один. Он предположил, что Субару мог уйти в одну из соседних комнат, где можно спрятаться от чужих взглядов. Одна из подсобок оказалась приоткрыта. Тусклая лампа под потолком едва освещала помещение. Рейнхард уже приготовился увидеть Субару у раковины или у стены, но внутри стояла Присцилла Бариэль. Она замерла в самом центре комнаты. Спина — безупречно прямая. Взгляд устремлён вперёд, в пустоту, будто она смотрела туда, где всё ещё продолжался разговор, который уже закончился. Со стороны можно было решить, что она совершенно спокойна. Но Рейнхард заметил: пальцы, сжимавшие край ткани, едва заметно дрожали. Настолько слабо, что другой просто не увидел бы этого. Он остался в дверях, не нарушая тишину. И всё же она почувствовала его присутствие сразу. Не оборачиваясь, Присцилла тихо произнесла: — Что, пришёл убедиться, что даже Присцилла Бариэль не всесильна? Голос был низким, почти ровным, но привычная сталь в нём звучала иначе — глубже, тяжелее. Она коротко вдохнула, будто сдерживая нечто куда менее достойное, чем злость. И почти сквозь зубы добавила: — Унизительно.