Красная зона

В темноте, где слова бессильны, каждый вздох отдавался эхом. Тишина давила, обволакивая каждый звук, словно плотное покрывало. Университетский комплекс, будто гигантский зверь, уснул, позволяя лишь далёкому гулу генераторов и редким шагам дежурных нарушать монотонную тишину. Но для Райнхарда сна не существовало. Его собственный пульс стучал в ушах, заглушая всё остальное. В голове Райнхарда, словно заезженная пластинка, безжалостно метались мысли, возвращаясь к одному и тому же. Дрожь ярости, привкус крови – он помнил всё. В ангаре, там, где он почти сорвался. Почти. Он снова слышал это "не могу, если ты прикасаешься" — и больше не осмеливался даже тенью задеть его силуэт. Страх, отвращение — Райнхард слышал их в каждом шаге, который Субару делал прочь. Он не мог допустить, чтобы Субару боялся. Не его. Никогда. Мысль о том, что Субару мог искать утешения или защиты у кого-то другого, отравляла Райнхарда куда сильнее вируса, скручивая внутренности. Он проходил мимо спящих, не решаясь дышать слишком громко. Словно сам звук его присутствия мог заразить воздух. От него шарахались даже стены — так казалось. В руках до сих пор горела память о сдержанном насилии — не только боль, но и странное, почти лихорадочное ощущение контроля, будто пальцы не забыли, как это — удерживать. Тогда, когда это было страхом. Сейчас — желанием исправить. Исправить, и в то же время — оставить след. Он с трудом расправлял плечи — будто вина вросла в сухожилия. Фантомная боль от борьбы с вирусом терзала каждую мышцу, но сердце ныло от настоящей, жгучей боли самобичевания. Он был создан защищать. Он стал угрозой. Больше он не приблизится без разрешения. Райнхард почувствовал, как в кармане брюк что-то давит. Это была маленькая баночка с заживляющей мазью, которую он молча взял из аптечки ещё перед тем, как идти искать Субару. Надежда, что она может пригодиться, казалась глупой, но он всё равно взял. Возможно, интуиция вела его. Райнхард тихо пробирался по спальным отсекам, его шаги были бесшумны, словно у тени. Его взгляд не просто искал, а выискивал, жадно цеплялся за каждую тень, надеясь увидеть только его. Взгляд, лихорадочно скользящий по рядам спящих тел, отчаянно искал знакомый силуэт, пропуская одну койку за другой. "Чистая зона" — это название казалось ему горькой насмешкой, когда его собственное сознание было так безвозвратно загрязнено вирусом и чувством вины. В одном из отсеков он увидел Фельт. Она сидела на своей подстилке, не спала, и казалась такой же беспокойной, как он сам. — Что тебе надо, Райнхард? Не видишь, люди спят? — Фельт зевнула, не поднимая головы. Райнхард проигнорировал её раздражение. — Фельт… ты не видела Субару? — его голос был шёпотом, едва слышным в тишине, чуть дрожащим от внутреннего напряжения. Плечи Райнхард поникли, а взгляд, устремлённый на Фельт, был мутным от нескрываемой тревоги, почти отчаяния. Она наконец посмотрела на него. Взгляд стал резче. — Опять пропал? Субару всегда бродит по ночам. Либо думает, либо дурака валяет. Хотя чаще — оба сразу. Проверь лаборатории. Когда он боится — тянется туда, где пахнет химией. Как будто формула спасёт. Хотя, может, и правда боится. Из-за тебя? Он, видать, до сих пор себя грызёт, да? Лёгкая, почти незаметная нотка понимания в её голосе, словно Фельт читала его самые потаённые, постыдные мысли, лишь глубже вогнала Райнхарда в чувство стыда. Но под ним мерцала тревога: она это видит? Другие это видят? Его право быть единственным рядом с Субару под угрозой? Слова Фельт о "химикатах" и "страхе" наводили на мрачные мысли. Может, Субару искал спасения. Может, искал способ уйти навсегда. Эти мысли не давали дышать. Его шаги сами собой ускорились, переходя почти в бег, а сердце сжималось в тисках предчувствия, холодного и безошибочного, будто Субару снова оказался на грани — и Райнхард слишком поздно это понял. ________ Беатрис стояла у экрана, её губы были плотно сжаты. Под глазами залегли тёмные тени, выдавая бессонную ночь, полную лихорадочных исследований. На столе рядом с ней громоздилась кипа бумаг, испещрённых зачёркнутыми формулами, а осколки кофейной чашки — явное свидетельство недавнего, сокрушительного удара об стол — валялись у её ног. Она была бледна, и Субару видел, как тонкие пальцы Беатрис дрожат, когда она сжимает стилус. Он сглотнул, чувствуя, как его собственные нервы натягиваются до предела. — Я тратила часы, дни, полагаю, на то, чтобы проверить состав твоей слюны и крови, Субару, — голос Беатрис был не просто мрачным, а измождённым, словно каждое слово давалось ей с трудом. В нём сквозила усталость, которая граничила с едва сдерживаемой истерикой. — И всё ради чего? Ради того, чтобы узнать, что ты поцеловал его как монашка?! Субару вздрогнул, заливаясь краской. Его уши покраснели. Он провёл рукой по затылку, как будто пытаясь стереть собственную неловкость и нарастающую, иррациональную тревогу. — Я… я не думал, что детали важны… — промямлил он, его голос был едва слышен. — Не думал?! Не думал?! — Беатрис взорвалась, и её голос взметнулся, как пламя, заглушая тихий гул приборов. Это был не смех, а крик отчаяния и истощения. — Это был ПОЦЕЛУЙ, а ты принёс это ко мне, как будто ты обменялся кровью с древним демоном! — Она театрально, но с настоящим, обжигающим гневом, взмахнула листом анализа, словно это был приговор. — А знаешь, что я нашла, я полагаю? Ничего. Ноль вирусных белков, ноль следов передачи! Знаешь, почему?! — Она подалась вперёд, почти касаясь его носа, и её голос стал пронзительным, звенящим от абсурда и усталости. — Потому что вы просто слегка прижались губами и поплакали на фоне катастрофы! — Мы… не плакали, — прошептал Субару, чувствуя себя загнанным в угол, его собственное лицо пылало от смущения, но паника не отступала. — Ага. Уверен, — Беатрис подозрительно прищурилась, её взгляд пронзал насквозь. Её губы скривились в горькой усмешке. — Но даже если и так, всё равно — ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ СКАЗАТЬ, что это был поцелуй категории «между нами бездна, но губы почему-то встретились»! Субару запнулся, его лицо горело. Он зацепил пальцем край рубашки и мял ткань, не зная, куда деть руки. Он ощутил, как его собственные страхи, ещё недавно казавшиеся такими оправданными, теперь выглядели мелкими, глупыми, почти постыдными. И всё равно — они не отпускали. Недавняя отчитка от Беатрис лишь усиливала эту неловкость, добавляя едкий привкус унижения. — Мне было страшно… вдруг бы передалось… — промямлил он, избегая её взгляда. Беатрис тяжело выдохнула, словно выпуская из себя тонну накопленного раздражения и безмерной усталости. Она взглянула на него с усталым сочувствием, которое тут же сменилось резкой вспышкой. — Субару… Если бы я ставила каждый раз тревожную сирену, когда вы с Райнхардом испытываете «необъяснимые чувства», я бы давно взорвалась, полагаю. — Она снова стала резкой, её голос был похож на хлыст. — Но я учёный! А не психотерапевт для трагичных подростков! Говори точнее! — Извини… — тихо проговорил Субару, чувствуя себя последним идиотом на свете, его плечи поникли. Беатрис всё ещё кипела, но её голос стал чуть мягче, возвращаясь к обычному тону, хотя усталость никуда не делась. Она протянула ему сложенную в несколько раз записку формата «поцеловался? заполни анкету». Субару увидел пункты для галочек: [ ] Страстно ли? [ ] Был ли язык? [ ] Были ли слюни? [ ] Кто начал? [ ] Ты уверен, что хочешь жить? Субару уставился на листок, его мозг отказывался обрабатывать информацию. Это было так абсурдно, что хотелось то ли смеяться, то ли плакать. Он не понимал, что Беатрис пытается разрядить обстановку, для него это был ещё один удар. — Иди уже отсюда, — проворчала она, махнув рукой. — И… если соберёшься в следующий раз с кем-нибудь «неопасно целоваться» — оставь мне записку. — Она тихо, почти для себя, добавила, когда Субару попятился к выходу: — Сразу анализ сэкономлю. Субару попятился к выходу, чувствуя себя опустошенным, но с неким облегчением, смешанным с унижением. — Но если бы что-то было… — раздался тихий голос Беатрис ему в спину, когда он уже почти скрылся за дверью. Она смотрела на закрывающуюся дверь, её глаза стали серьёзными и по-настоящему трогательными. — Я всё равно бы нашла способ, полагаю. Даже если бы ты был идиотом. Особенно если бы ты был идиотом. _________ Райнхард вышел в длинный, тускло освещённый коридор, ведущий к лабораторным блокам. В его конце, у одной из массивных дверей, он увидел силуэт. Это был Субару. Он только что вышел из лаборатории, и от него, казалось, исходила волна чего-то пережитого — усталости, облегчения, и тонкой, почти неуловимой нити раздражения. Лицо Субару было бледным, под глазами залегли тени, но во взгляде, помимо тревоги, мерцало странное смущение. Он выглядел так, будто только что вынырнул из холодной воды, и каждая мышца его тела ещё помнила это погружение. Момент их встречи повис в воздухе. Оба замерли, словно вмороженные в пространство. Воздух в коридоре, казалось, сгустился до такой степени, что дышать стало трудно; он был наэлектризован их невысказанными страхами, подавленными желаниями, нервным напряжением, едкой виной и пронзительной, скрытой болью. Глаза Райнхарда, словно хищника, который наконец настиг свою добычу, жадно впитывали каждый миллиметр Субару – его бледное лицо, тени под глазами, эту тонкую нить раздражения, которая, как ни странно, лишь притягивала. В этом коридоре, где пульсировало его собственное подавленное, почти запретное желание быть единственным для Субару, Райнхард чувствовал, как его тело отзывается на каждое движение того, кто стоял перед ним. Голос Райнхарда застрял где-то глубоко в глотке, парализованный страхом задать прямой вопрос, страхом подтвердить свои худшие опасения. Он не знал, готов ли выслушать честный ответ. Он просто смотрел на Субару. Взгляд Райнхарда, полный боли и тревоги, был настолько красноречив, что казалось, он кричит безмолвно, в нём была мольба, отчаянная, почти физическая. Субару застигнут врасплох. Его щёки чуть розовели, он чувствовал себя пойманным с поличным. Вина, что заставил Райнхарда волноваться, давила тяжелым грузом. Он чувствовал, как его собственные страхи, ещё недавно казавшиеся такими оправданными, теперь выглядели мелкими, глупыми, почти постыдными. И всё равно — они не отпускали. Недавняя отчитка от Беатрис лишь усиливала эту неловкость, добавляя едкий привкус унижения. Он провёл рукой по затылку, как будто пытаясь стереть собственную неловкость. Он попытался принять небрежный вид, что ему едва удавалось. — А, Райнхард… ты чего не спишь? — Голос Субару прозвучал чуть выше обычного, с ноткой нервозности, и он избегал прямого зрительного контакта, уставившись куда-то за плечо Райнхарда. Райнхард, видя это состояние Субару, чувствуя его нервозность, не мог сдержать нарастающую тревогу. Он боялся, что Субару скажет что-то окончательное. Что он ушёл не просто из комнаты — а от него. Его голос прозвучал глухо, низко, полон беспокойства, почти молящий. — Я… искал тебя. Ты… в порядке? Что ты делал здесь? — Взгляд Райнхарда сначала метнулся к двери лаборатории, словно ища там ответы, потом снова вернулся к Субару, полный вопросов и скрытого страха, почти мольбы, чтобы Субару развеял его худшие опасения. Субару смутился. Покрасневшие уши выдавали его с головой. Он отвёл взгляд, переступая с ноги на ногу. Он зацепил пальцем край рубашки и мял ткань, не зная, куда деть руки. — Я… я был у Беако. — Он произнес это чуть тише, словно признаваясь в чем-то постыдном, но в его голосе слышалась и странная обреченность. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Хотел… узнать. — Пауза, заполнившаяся их тяжёлым дыханием. Субару сделал глубокий, дрожащий вдох. — Что-то. Просто… кое-что. Он не смотрел на Райнхарда. Только в пол. Будто именно там лежала его вина, у самых ног. — Я пошёл к ней ещё… до того, как ты начал искать меня. Как только вышел — сразу туда. Я не… — он запнулся, его взгляд наконец поднялся, коснувшись Райнхарда. — Я не бежал от тебя. Только… мне нужно было понять. Хоть что-то. Услышав о Беатрис, Райнхард мгновенно всё понял. Слова Субару повисли в воздухе, и лицо Райнхарда потемнело. Вина, самобичевание, отвращение к себе – всё это захлестнуло его новой, удушающей волной. Он уже был готов к худшему, ожидая, что Субару вот-вот подтвердит его самые страшные опасения. Он, сам того не осознавая, сделал шаг назад, будто боялся заразить Субару даже своим присутствием, даже своим дыханием. — Я… я понимаю. Ты… ты боишься, — голос Райнхарда был почти не слышен, наполненный болью, которая казалась физической. — Я… я не хотел. Прости. — В его словах звенела вся тяжесть его ночных размышлений, все муки его совести. Субару смотрел на Райнхарда, видел его побледневшее, измученное лицо, эту глубокую, бездонную боль в глазах. И в нём вспыхнула сложная смесь чувств: оглушительное облегчение от того, что худшие страхи не оправдались, жгучее раздражение на Беатрис за её ночную "лекцию", едкая вина за то, что так напугал Райнхарда, и горькая ирония от абсурдности всей ситуации. Его губы дрогнули, а голос начал дрожать, но это было не от страха, а от сдерживаемого, нервного смеха, который вибрировал на грани истерики. — Понимаешь, да? Конечно, понимаешь. Ты ведь весь этот чёртов час наверняка себя казнил, кэп! — Субару сделал глубокий, судорожный вдох, пытаясь унять эту нервную дрожь. Он поднял руки в воздух, словно сдаваясь или празднуя победу, но жест выглядел скорее как жест отчаянной капитуляции. — Так вот. Оказалось, ты не заразил меня, Райнхард! Лицо Райнхарда дрогнуло. На мгновение его брови поднялись в немом вопросе, а затем на лице промелькнуло нечто, похожее на облегчение, прежде чем оно снова застыло. — И знаешь, что сказала Беатрис?! — Голос Субару набрал силу, но в нём больше не было задора, лишь нарастающее, почти болезненное раздражение, смешанное с облегчением, словно он сбрасывал с себя непосильный груз. — Она кричала на меня, как на идиота! Потому что, оказывается, шансы заражения от обычного прикосновения губ настолько ничтожны, что она потратила часы своей драгоценной жизни на то, чтобы проверить очевидное! — Субару чуть не задохнулся, слова вылетали сбивчиво, как пулемётная очередь, на грани нервного срыва. — Потому что я, видите ли, не сказал ей, что это был не какой-нибудь там страстный поцелуй, а всего лишь мимолетное касание! Она чуть не испепелила меня взглядом! Она в ярости, Райнхард! В ярости! А я тут стою, чувствую себя самым глупым человеком в мире, потому что потратил столько нервов на эту чушь! — В его голосе звучала нотка абсурда, которая граничила с настоящим, освобождающим нервным смехом. Этот смех был резким, обрывочным, словно попытка выдохнуть весь ужас, что накопился внутри. Райнхард медленно переваривал услышанное. Сначала на его лице читался шок от новости о "почти нулевой вероятности", затем волна нелепого облегчения накрыла его, борясь с глубоким смущением от упоминания "мимолетного касания". На секунду, самую короткую секунду, в уголке его губ промелькнула тонкая, почти невидимая улыбка, которая тут же исчезла, словно её никогда и не было. Смех Субару стих так же резко, как и начался, оставив после себя лишь дрожь и странную пустоту. Воздух в коридоре, ещё недавно наэлектризованный нервным облегчением, снова сгустился, но теперь уже от невысказанных вопросов. Райнхард, всё ещё пребывавший в состоянии неловкого счастья, наблюдал за ним. Его плечи чуть опустились, но вину это не снимало до конца. Нет. Это было только начало. — Ты… ты тогда сказал… — Голос Райнхарда был низким, чуть сбивчивым, словно слова давались ему с трудом. — Что без них — ну, без нас — ты бы не выжил. Это всё ещё так?.. После всего? — Он не закончил фразу, но в его взгляде читалась глубокая тревога, почти мольба. Он боялся услышать "нет". Субару посмотрел на него. Его собственные нервы были натянуты до предела, но в словах Райнхарда он услышал отражение своих страхов. Он сделал глубокий вдох, его голос прозвучал тихо, но с неожиданной твёрдостью. — Правда. Как никогда. — Субару опустил взгляд на свои руки, которые всё ещё мяли край рубашки. Затем поднял его, встречаясь с глазами Райнхарда. — Но теперь твоя очередь. Райнхард вздрогнул. Его дыхание сбилось. — Моя? — Теперь, когда ты знаешь, что со мной всё в порядке… — Голос Субару стал ещё тише, почти шёпотом, но в нём звенела стальная нотка. — Почему ты до сих пор не прикасаешься ко мне? Райнхард замер. Его глаза расширились, в них плеснулись отчаяние и недоверие. Внутренний конфликт сжимал его изнутри, как будто сам воздух стал вязким и тяжёлым. — Это правда, Райнхард, — продолжил Субару, словно читая его мысли. — Как никогда. Но есть кое-что ещё. Тот день… когда ты… ты едва не… — Он не смог закончить фразу. Перед глазами на мгновение вспыхнуло: острые, твёрдые кончики зубов, скользящие по его коже, прощупывающие тонкую венку под ней. Горячее, прерывистое дыхание Райнхарда на его шее. Звериный, сбивчивый взгляд, и в нём — мучительный стон, который выдавал всю внутреннюю борьбу. Субару сглотнул, прогоняя фантомный холод, который остался на коже. — Если ты так боишься себя… то как мне перестать бояться? Субару сделал ещё один шаг, сам сокращая расстояние в тесном коридоре. Он видел, как Райнхард напрягся, его тело стало твёрдым, как камень, словно он ожидал удара. Рука Субару, ещё недавно дрогнувшая от случайного прикосновения, теперь двигалась будто сквозь лёд. Мышцы сводило от напряжения, но он продолжал. Его пальцы легли на предплечье Райнхарда. Тепло чужой кожи обожгло, но Субару не отдёрнул руку. Он не боялся этого контакта; он боялся того, что они его избегают. — Ты должен… — Его голос был почти неслышен, но в нём звенела стальная нотка, требование, которое нельзя было игнорировать. — Сделай это снова. Не как тогда. Но теперь — по-другому. На моих условиях. — Ему больше не нужны были обещания. Ему нужны были доказательства. — Покажи мне, что это может быть… не только боль. Что ты не только... монстр. Райнхард отшатнулся, словно ток прошёл сквозь него. Его сердце стучало в ушах, заглушая всё вокруг. Лицо побледнело, глаза расширились от шока и непонимания. Отчаяние смешалось со страхом, а его тело инстинктивно напряглось, пытаясь отстраниться. Он хотел сказать что-то, но слова не слушались, застревая в пересохшем горле. — Субару, нет! — Его голос был надломлен, на грани срыва. Он словно цеплялся за последние границы, не позволяющие ему пересечь черту. — Я не могу. Я… я не причиню тебе боль. — Ты уже причинил, — Субару не отвёл взгляда, его пальцы чуть сильнее сжали предплечье Райнхарда. Он видел, как Райнхард дрожит от страха, и этот контраст лишь усиливал решимость Субару. — И я не могу забыть. Я хочу переписать это. С твоей помощью. Докажи это мне… и себе. Что ты можешь быть рядом. Что ты ещё человек. — Его взгляд был пронзителен, требуя не слов, а действия, единственного шанса на искупление, который мог прийти только через это прикосновеновение, через этот акт доверия. Райнхард стоял, словно вмурованный в землю, его тело дрожало от внутренней борьбы. В его глазах метались страх навредить и отчаянное, всепоглощающее желание быть рядом с Субару, принять этот безумный вызов и доказать, что он способен на другое. Этот момент был на грани, натянутый до предела, и Райнхард чувствовал, как его сознание разрывается на части. Он закрыл глаза, глубоко, судорожно вдыхая, пытаясь унять дрожь, прежде чем принять решение. — Повтори это. Не как тогда. Сейчас. Здесь. Когда я сам этого хочу. — Голос Субару был тихим, но стальным, требовательным. Он не просил разрешения. Он требовал действия. — Покажи мне, что это может быть… не только боль. Что ты не только... монстр. Райнхард всё ещё колебался, его тело было напряжено, как натянутая струна. Он открыл глаза, и в них плескалась чистая агония. Субару больше не мог ждать. Он сыт по горло был этой неопределённостью, этим танцем вокруг боли. Ему нужно было вернуть себе контроль, не над Райнхардом, но над ситуацией, над их общим страхом. Он не говорил ни слова, просто сделал шаг, наступая, не прося, а требуя. Его рука, ещё недавно сжимавшая предплечье Райнхарда, скользнула вниз, крепко обхватывая его запястье. Без лишних слов, без предупреждения, Субару потянул Райнхарда за собой, не давая и шанса на сопротивление. Райнхард ступил за ним как во сне, словно его ноги перестали принадлежать ему. Он не сопротивлялся. Его тело не имело права сопротивляться этому нежному, но властному движению. Субару отвёл его в сторону, в нишу между двумя массивными приборами, где свет был тусклее, а тени глубже. Это было неважно, что за место — важно, что это было здесь. Сейчас. И по воле Субару. Райнхард стоял, почти не дыша, его сердце колотилось в груди, отдаваясь глухими ударами в ушах. Он чувствовал, как Субару втягивает его в свою орбиту, и понимал, что отступать уже поздно. Он словно был в ловушке, но эта ловушка была желаемой, хоть и пугающей. Субару поднял другую руку и медленно, наслаждаясь каждым миллиметром податливости Райнхарда, властно коснулся его лица, скользнул пальцами по скуле, по подбородку, заставляя его поднять голову. Он касался его лица не для того, чтобы подчинить — а чтобы убедиться, что он всё ещё здесь. Всё ещё слышит. Всё ещё слушает его. — Тихо. Сейчас не ты, — прошептал Субару, его взгляд был пронзителен. Он видел боль и страх в глазах Райнхарда, но под ними мерцало нечто иное – почти покорность, готовность подчиниться. И это давало Субару силу. Райнхард медленно, почти нерешительно, наклонился. Его дыхание было прерывистым. Он чувствовал дрожь, но подчинялся, словно его воля растворилась в требовании Субару. Субару чуть наклонил голову вбок, открывая шею. Он даже не смотрел на Райнхарда — просто сидел, спокойно, уязвимо. Он позволял. Он осторожно, смущенно прильнул к шее Субару, туда, где ещё саднили воспоминания о чужих зубах, где ещё оставались багровые пятна и тёплые вмятины от сильного сжатия. Кожа под его губами дрогнула. Там, в самом уязвимом месте, под тонкой кожей, ещё оставались следы — чуть болезненные, чуть стыдные. Отголоски страха, запечатлённого в памяти тела. И всё же Субару не отпрянул — он чувствовал, как дрожь боли смешивается с другим: с ожиданием. С вызовом. Губы Райнхарда нежно коснулись кожи, затем медленно, почти невесомо, начали целовать, будто извиняясь за то, что было, пытаясь смыть боль нежностью. Его губы коснулись той точки, где бился пульс — прерывисто, неровно, но упрямо. Как будто сам Субару своим сердцем говорил: я здесь. я жив. я не боюсь тебя. Субару закрыл глаза, впитывая эти поцелуи. Тепло растекалось по коже, прогоняя фантомный холод. Это было именно то, что ему нужно — прикосновение без страха, исцеляющее. Но затем, когда Райнхард углубил поцелуй, и его губы на мгновение задержались, Субару резко, неожиданно прикусил шею Райнхайда. Его зубы сомкнулись на коже — не до боли, но до вспышки. Под языком — вкус соли и тепла. Он почувствовал, как Райнхард дрогнул, напрягся и почти… притянулся ближе. Словно в этом укусе было что-то желанное. Субару замер, ощущая, как его зубы отозвались тупой пульсацией. Вкус Райнхайда ещё оставался на губах — тепло и соль, кожа и страх. Он отстранился не спеша, выдыхая, будто выпуская напряжение, и посмотрел в глаза Райнхарда. Его взгляд был торжествующим, но в нём не было жестокости, лишь глубокое, пронзительное понимание. Он почти неслышно прошептал, глядя в расширенные, удивлённые глаза Райнхарда: — Теперь ты знаешь, каково это, Райнхард. Каково это, когда я выбираю. Райнхард медленно моргнул, его расширенные глаза всё ещё были полны шока, но теперь в них мерцало и что-то иное — смутное, но мощное осознание. Он чувствовал лёгкую пульсацию в месте укуса, но боль была ничтожной по сравнению с волной, которая его накрыла. Это было не просто "можно". Это было "нужно". Невероятное, неоспоримое "да". Он невольно потянулся к шее, прикоснулся к едва заметному следу, словно проверяя, реальность ли это. Его прежние барьеры, так тщательно выстроенные из вины и страха, рухнули. Субару наблюдал за ним. В его собственном взгляде смешивались облегчение, едва уловимое удивление от силы своего поступка и крепкая, непоколебимая уверенность, что он сделал всё правильно. Он протянул руку и мягко, но решительно, обхватил ладонь Райнхарда. В этот момент Райнхард вспомнил о мази. Его другая рука потянулась к карману, нащупывая маленькую баночку. — Погоди, — голос Райнхарда был хриплым, чуть дрожащим. Он вынул баночку и осторожно открыл её. Набрал немного прохладной мази на палец. — Здесь… нужно помазать. Заживить. Субару нахмурился, его губы изогнулись в привычной гримасе недовольства. — Да ладно тебе, не надо. Это же пустяк, — проворчал он, но не отстранился, когда Райнхард осторожно коснулся его шеи. Холодная мазь приятно контрастировала с ещё ощущающимся теплом чужих губ. Райнхард не слушал. Его пальцы, нежные и сосредоточенные, начали медленно втирать мазь в кожу Субару, точно в те места, где были следы от его собственного сжатия и теперь — след от укуса Субару. Его взгляд был сосредоточен на шее, словно он пытался стереть каждый болезненный отпечаток. Субару дёрнулся, как рассерженный кот, готовый увернуться, но затем замер. Он шипел, ворчал, пытаясь протестовать, но оставался неподвижным. Он чувствовал, как руки Райнхарда, ещё недавно способные разрушать, теперь бережно касаются его, и в этой нежности было что-то глубоко исцеляющее.