Красная зона

В тускло освещенной, изолированной комнате, где мерцали приборы, Розваль стоял, сосредоточенно наблюдая за мониторами. Рядом с ним, дрожа, находился человек – подопытный. Его глаза были расширены от страха, тело покрывали уже знакомые чёрные пятна вируса, отравленный рот был искривлён в безмолвном крике. Его кожа уже местами трескалась, под ней пульсировала чёрная паутина. Он не умолял — у него больше не было слов. Только тихий, прерывистый стон, который мог быть похож на бормотание имени — возможно, дочери, возможно, матери. Он не молил о пощаде, он молил о человечности. Лицо подопытного, исписанное маркером с его номером, контрастировало с хладнокровием Розваля. Пластиковый мешок, лежащий на полу, уже ждал своего содержимого. Розваль, с медицинским хладнокровием, ввёл ему вакцину. В тот же миг мониторы, фиксирующие мозговую активность, издали резкий писк. На короткое, мучительное мгновение глаза подопытного расширились в полном осознании, словно он вдруг всё понял — ужас происходящего, свою участь, безразличие тех, кто над ним стоял. Он попытался поднять руку, судорожно, как ребёнок, тянущийся к отцу, но силы оставили его. В ответ Розваль отступил на шаг, даже не моргнув. Подопытный замер, и в его глазах застыли ужас и осознание: он никому больше не нужен. Секунды тянулись, каждая как вечность. Подопытный затих, судороги прекратились. На мониторах показатели стабилизировались. Но затем… один из графиков начал резко падать. Жизнь утекала. Даже после остановки сердца, кривая мозговой активности ещё несколько секунд продолжала пульсировать, прежде чем окончательно замереть. Розваль наблюдал за этим с нескрываемым, почти научным восхищением, как за интересной аномалией. — Неудача, — тихо произнёс Розваль, его голос был лишён каких-либо эмоций, лишь лёгкий оттенок разочарования, словно он говорил о неисправном приборе. — Ткань дала реакцию через 0.4 секунды после контакта с вакциной. Это даже быстрее, чем на мышах… — Он повернулся к мёртвому телу. — Если бы ты понимал, как много ты дал науке. Он делал пометки в блокноте с выцветшей обложкой — на ней были нарисованы медвежата. Осталась с прежней жизни, или просто дешёвая канцелярия — никто не спрашивал. В этот момент, замерший в проходе, стоял Полковник Хадлер. Его лицо было мрачным, а глаза внимательно следили за Розвалем. Его рука на мгновение дрогнула, прежде чем он сжал кулак. — Ты тратишь наше время, — произнёс Хадлер, его голос был сух и холоден. Он медленно провёл рукой по лбу, стирая невидимую каплю пота. — Время не ждёт. Розваль медленно повернулся, его улыбка была тонкой, натянутой маской, которая не затрагивала глаз. — Я ждал, что вы, по крайней мере, отреагируете, — сказал Розваль, его голос был холоден, будто он проверял их. — Отвратитесь, осудите, откажетесь участвовать. Хадлер медленно приблизился, его взгляд был как сталь. — Когда ты горишь по щиколотку в аду, не жалуешься на температуру воды, — его голос был жёстким, как приказ. — Результаты, доктор. Нам нужны результаты. В дверях бесшумно появилась Присцилла, её взгляд скользнул по мёртвому телу, затем остановился на Розвале. Её лицо было непроницаемым, но глубоко внутри она чувствовала, как ещё одна часть её души оплакивает саму себя. Она уже не помнила, сколько раз ей приходилось повторять подобные фразы, чтобы заглушить то немногое человеческое, что в ней оставалось. Её пальцы едва заметно коснулись пластикового мешка, который лежал на полу, её прикосновение было мимолётным, но ощутимым, словно последнее прощание. — Тридцать две особи. Возраст от восьми до шестидесяти. Инъекция — 0.4 мг, повторно через 36 часов, — Розваль, игнорируя Присциллу, продолжил, обращаясь к Хадлеру, его голос был методичным, как из протокола. — Погибшие — двадцать семь. Из них восемь — с полной потерей личности до смерти. Запах горелой ткани, Полковник. Это запах нашего прогресса. Он повернулся к ним обоим. Его лицо было абсолютно безэмоциональным, когда он задал вопрос, который прозвучал чудовищно спокойно. — А теперь скажите мне: где вы проведёте черту? Где, по-вашему, заканчивается человек? Присцилла шагнула вперёд, её взгляд был устремлён куда-то в пустоту, словно она видела не эту комнату, а пепел крематория. — Там, где некому больше смотреть на него и называть “человеком”, — её голос был тихим, но в нём звенела сталь. Она повернулась к Розвалю, её губы искривились в горькой усмешке. — Мы давно не люди, профессор. Вы просто последний, кто этого не заметил. И именно поэтому мы должны бороться за Вердан. Чтобы хоть кто-то ещё мог назвать нас людьми, даже если мы таковыми уже не являемся. Хадлер тяжело вздохнул, его взгляд скользнул от Розваля к Присцилле, затем к телу. Он почтительно кивнул словам Присциллы, его плечи чуть опустились. — Поторопись, — произнёс он, его голос был полон скрытой усталости и отвращения, но приказ оставался приказом. — Или я сожгу к чёрту твою лабораторию и просто сравняю остров с землёй. Так тоже получится быстро. Розваль лишь чуть заметно наклонил голову, его взгляд оставался непроницаемым. — Не волнуйтесь, Полковник. Решение уже близко. Хадлер и Присцилла ушли, оставив Розваля одного в тишине лаборатории, где мёртвое тело подопытного лежало на столе, а над городом поднимался столб чёрного дыма — как клеймо на небе, как воронка от горящего будущего. ________ Над лагерем висел тяжёлый запах дыма. Листья на деревьях у ограды уже начали желтеть, но никто не замечал красоты смены сезона. Осень здесь означала только одно — холод. И если раньше он казался далёким, то теперь, после вчерашней атаки, он уже стоял на пороге. Захваченный технический корпус больше не обогревал уцелевшие здания. Холод проникал в стены, забирался под одежду, оставался в костях. За стенами университета работала импровизированная печь. Тела складывали слоями на металлические листы, поливали горючим и поджигали длинными факелами. Пламя трещало, клубы чёрного дыма поднимались в небо, расползаясь по ветру. Запах горелой плоти смешивался с едким антисептиком, которым насквозь пропахли коридоры. Никто не называл имён, никто не произносил молитв. Лишь пепел и гарь — новый ритуал, обыденный и страшный. Внутри здания двигалась очередь. Люди кутались в одеяла и старые халаты, плечом к плечу, и молчали. В очереди стояли все — от усталых студентов до вооружённых солдат. Даже Фельт, ворчавшая вполголоса, что «её и так все видели вчера в бою», покорно шагала вперёд. Каждый кашель, каждое дрожание рук вызывали косые взгляды. Здесь даже дыхание казалось громким. На входе в аудиторию ждали Беатрис и Эмилия, а также несколько других медиков. За их спинами, у самой двери, стояли двое вооружённых солдат, их лица были непроницаемы, а взгляд скользил по каждому в очереди. На столе — фонарик, антисептик, чистые перчатки, простая аппаратура: пульсометр, старый механический тонометр, стопка бланков для отметок. Рядом с этими базовыми предметами стоял небольшой, но высокотехнологичный сканер, который мог определить первые признаки вируса в крови. — Следующий, — коротко кивнула Беатрис, не поднимая взгляда. Человек садился на табурет. Сначала проверяли глаза: маленький фонарик светил в зрачки, Беатрис следила за реакцией. Потом — кожа: рукава и ворот приподнимали, проверяли плечи, шею. Эмилия записывала данные с пульсометра и тонометра, а затем прижимала к виску человека небольшой сканер. Тот издавал тихий писк, показывая результаты на крохотном экране. Всё это напоминало конвейер. Никто не задерживался дольше, чем нужно. Никто не смотрел в глаза дольше, чем нужно. Внезапно сканер в руках Эмилии издал резкий, нехарактерный сигнал. Человек на табурете замер. Эмилия мгновенно побледнела. — Подождите, — сказала она, её голос дрогнул. — Ещё раз… Но прежде чем она успела снова приложить сканер, один из солдат шагнул вперёд. Не произнеся ни слова, он схватил человека под локоть. Второй солдат подошёл с другой стороны. Человек на табурете задрожал. — Куда… куда вы меня ведёте? — прошептал он, но его вопрос был заглушён грохотом шагов. Никто не ответил. Люди в очереди отпрянули, освобождая проход, их взгляды были полны ужаса и страха. Человека вывели из аудитории и куда-то потащили. Все знали, что их ждёт, но никто не решался произнести это вслух. Райнхард вошёл. Он сел молча, взгляд направлен куда-то поверх головы Беатрис. Она включила фонарик, осветила его глаза. Зрачки реагировали идеально. Эмилия приложила сканер к его виску. Прибор издал привычный, ровный писк. Все показатели были пугающе безупречными. Слишком правильными. — Странно, — тихо пробормотала Эмилия, нахмурившись. — Как будто прибор даже не уловил колебаний… — Это норма, — резко перебила её Беатрис, не поднимая глаз. — У него показатели всегда такие. Дальше. Эмилия замолчала, решив, что, наверное, просто переутомилась. — Всё в порядке, — произнесла Беатрис ровно и быстро. И тут же отодвинулась, будто обжегшись. Следом зашёл Субару. Он сел, опустив плечи. Беатрис взяла фонарик и заметила, что он моргнул чуть медленнее, чем обычно. Зрачки сузились с задержкой, словно с трудом выполняя свою функцию. — Смотри влево… вправо… — её голос был тише обычного. Под глазами — тёмные круги. Эмилия приложила сканер к его виску. Прибор издал привычный, ровный писк. Беатрис отметила это с облегчением, но всё ещё чувствовала, что что-то не так. Она положила два пальца на его запястье, как делала со всеми. Пульс был учащённым, но неровным. Секунду она слишком долго держала его руку, чувствуя сухость кожи и слабую дрожь в пальцах. Два дня назад, до укуса, его показатели были идеальны. Сейчас она отмечала это про себя, но знала, что напуганные люди спишут это на стресс, и поэтому не стала комментировать. Эмилия записала: «усталость, стресс, недосып». Беатрис убрала руку. Взгляд встретился с его глазами — коротко, слишком близко. — Всё в порядке, — сказала она. И быстро кивнула: «Следующий». Субару встал и пошёл к двери. Райнхард ждал его там, высокий, закрывающий собой половину прохода. Он не спросил, что сказала Беатрис. Когда один из солдат в очереди обернулся слишком пристально, Райнхард без колебаний встал так, что заслонил Субару своим плечом. Взгляд солдата скользнул прочь, и Райнхард двинулся рядом, не оставляя ни шага расстояния. Беатрис снова взяла журнал. В строчке под именем Субару стояли ровные слова «осмотр проведён». Но чернила легли так густо, будто перо надавили слишком сильно, а её рука едва заметно дрожала. ___________ Смерть стольких людей ударила по всем, даже по бытовым службам. Поваров стало меньше, и теперь, чтобы всех накормить, были введены новые, непопулярные правила: каждый выживший, способный держать половник, должен был помочь на кухне. Это было не объединение, а принуждение. Кухни превратились в такой же конвейер выживания, как и медосмотр, где рутина давила страхом и необходимостью. На большой кухне, где раньше царила строгая иерархия, теперь царил изнуряющий труд. Анастасия стояла чуть в стороне, сложив руки на груди, её взгляд скользил по работе других. Рядом с ней, то и дело принимая и отправляя сообщения по рации, суетился Отто. — Удивительно, — язвительно, но холодно пробормотала Анастасия. — Дефицитная экономика рушит даже кухню. — Когда Рем пронесла мимо кастрюлю, она незаметно помогла, придержав дверь. Это была тихая человечность, не нуждающаяся в словах. Фельт и Гарфиэль работали над картошкой, их общение было на грани стычки. — Чисти картошку быстрее, — резко бросила Фельт. — Мы тут не на ярмарке. Гарфиэль зарычал что-то в ответ, нож сорвался, и картофелина покатилась по полу. Он поднял её молча, стиснув зубы. Юлиус резал так тщательно, что его движения выглядели болезненно медленными. Кожа на его пальцах уже лопалась от воды и соли. — Ты стараешься быть идеальным даже в этом, — едко заметил Субару. — Я стараюсь быть, — спокойно ответил Юлиус, не отрывая взгляда от работы. Райнхард резал овощи идеально ровными кубиками, будто с линейкой. Рикардо нарезал мясо, и делал это так искусно, что даже повара бы позавидовали. Он приговаривал: «У нас в службе таких котлов было с десяток. Суп варили, будто армию кормим...» Он бросил взгляд на Мими, Тиви и Хетаро, и его голос чуть смягчился: «...а это, это же так». Дети рассмеялись, их наивный смех был единственным светлым пятном в этом мраке. Рем работала молча, очень аккуратно, стараясь исправить чужие ошибки. Она была опорой этого хаоса. И тут наступил звёздный час Субару. Он подошёл к большому котлу, в который уже скидывали все ингредиенты. Он старался, волновался, аккуратно помешивал, но в конце пересолил суп. Суп оказался пересоленным. Никто не сказал об этом вслух, но лица сморщились одно за другим. В этом молчании было не раздражение, а усталость: соль была мелочью, но здесь любая мелочь ощущалась как удар. Все взгляды, полные укора, были направлены на Субару. Райнхард ел молча, до конца, не изменив выражения лица. — Съедобно, — произнёс он наконец. Этого оказалось достаточно, чтобы Субару не отвёл взгляд в землю. В этот момент, когда на кухне повисла тяжёлая тишина, один из молодых солдат, откусив кусок хлеба, вдруг замер. Он поднял ложку, но не донёс её до рта. Рука его дрожала. Лицо стало пустым, как маска. Очередь взглядов прошла по столу. Ирония ушла, остался только дым, холод и понимание: еды всё равно мало, и скоро кто-то ещё не доживёт до следующего котла. __________ Ночь опустилась на университет, сгущаясь в непроглядную темноту. Воздух стал плотным и ледяным, проникая сквозь стены и одежду, оставляя за собой только озноб. Над городом висел густой, едкий запах дыма и антисептика, как печать новой реальности. Впервые за долгое время здесь воцарилась тишина. Мёртвая. Нарушаемая лишь далёкими, глухими стонами, доносившимися из-за запертых дверей и наспех забаррикадированных окон. Каждый звук в этой тишине был как выстрел. Периметр захваченного технического корпуса патрулировала группа из восьми человек. Они двигались осторожно, их движения были отточены и синхронизированы, как у хищников на охоте. Впереди шёл Райнхард, его фигура была едва различима в полумраке. Он двигался бесшумно, его глаза привычно сканировали темноту, не пропуская ни одного шороха, ни одной тени. Холод, мертвая тишина и жуткие, далёкие стоны зараженных — он привык к этому. Райнхард резко остановился. Он услышал шаги. Неосторожные, неровные — живые. Слишком живые для заражённых и слишком непрофессиональные для солдат. Шаги человека, который не умеет скрываться. Он медленно обернулся, его рука инстинктивно легла на рукоять пистолета. — Субару? — вырвалось у него, больше как вопрос, чем как утверждение. ___________ Фельт проснулась от холода. Она пыталась натянуть на себя тонкое одеяло, но оно не спасало. В полумраке она заметила, что место рядом с ней пусто. Субару. Фельт тут же почувствовала нарастающую тревогу. Он всегда был рядом. Неловкий, болтливый, но всегда рядом. Если его здесь нет, значит, он у Райнхарда, на патруле у технического корпуса. Она не могла спать, пока не убедится, что с ним всё в порядке. Фельт вышла в коридор, который вёл к опасному участку. По правилам, гражданским здесь находиться было запрещено. Она шла быстро, но осторожно, напряжённо вглядываясь в темноту. Её сердце колотилось в груди, каждый шорох заставлял её вздрагивать. Внезапно чья-то рука резко легла ей на плечо, и она замерла, с трудом сдерживая крик. — Какого чёрта ты здесь делаешь?! — голос Морозова был тихим, но в нём слышалась скрытая тревога. Она резко обернулась и с облегчением увидела его лицо. Он был на патруле, его взгляд был острым, а в движениях чувствовалась профессиональная собранность. Только короткая пауза в его словах выдала, что он рад видеть её живой. — Субару нет. Он, наверное, с капитаном. Я иду туда, — быстро объяснила Фельт. Морозов нахмурился и тяжело выдохнул. — Ты с ума сошла? Здесь опасно, — сказал он, пытаясь вести себя профессионально. — Я сам с ним поговорю. Иди обратно. — Не пойду, — упрямо ответила Фельт, скрестив руки на груди. — Пока сама не увижу, не уйду. Морозов взглянул на неё, в её глазах была решимость. Он понял, что спорить бесполезно. — Ладно, — наконец согласился он. — Идём. Но сначала зайдём кое-куда. Они пошли вместе, но через несколько шагов Морозов остановился и посмотрел на Фельт. Она дрожала от холода, кутаясь в тонкую куртку. Её лицо было бледным, а от дыхания шёл пар. — Чёрт, замерзла как сука, — пробормотала она. Морозов молча подошёл к припаркованному военному грузовику, открыл дверцу, достал ещё одну куртку и бросил ей. Фельт поймала. — Ожидала, что ты дашь свою, как в каком-нибудь сраном дораме, — усмехнулась Фельт, натягивая тёплую куртку. Морозов промолчал, но его уши едва заметно покраснели в темноте. То ли от холода, то ли от смущения, было неясно. ____________ Анастасия шла медленно, прижимая к груди металлический термос. Из горлышка вырывался тонкий пар, щекоча нос, и она в который раз подумала, что ему — там, в темноте, на посту — будет полезно хоть немного тепла. Это был её способ борьбы с безысходностью: дать кому-то кусочек нормальной жизни. Она старалась не шуметь, но каждый её шаг гулко отдавался в мёртвой тишине. Холодный воздух пах дымом и едким антисептиком, а её дыхание, вырывающееся облачками пара, заставляло каждую тень казаться живой, готовой в любой момент броситься на неё. Она инстинктивно прислушивалась к каждому шороху, а тень от сломанного дерева на мгновение показалась ей фигурой. Она миновала угол административного корпуса, когда впереди, в густой тени, раздался резкий, нечеловеческий шаг. Анастасия замерла, как вкопанная. В ту же секунду из темноты вынырнул силуэт, и в свете далёкой лампы блеснул ствол пистолета, направленный ей прямо в грудь. — Стой! — приказ прозвучал коротко и жёстко. — Юлиус, это я! — выдохнула она, прижимая термос крепче. Он замер, узнавая её. Пистолет опустился, но не был убран. Линия его плеч чуть расслабилась, но в глазах всё ещё читалась готовность к бою, а его взгляд, который до этого был жёстким и сосредоточенным, на мгновение стал уставшим. — Здесь опасно, — его голос был глухим. — Тебе стоит возвращаться в "чистую" зону. — Я знаю, — спокойно ответила она, подходя ближе. — Но я принесла тебе чай. Она протянула термос, но в темноте, где каждый звук казался угрозой, Юлиус резко дёрнулся на отдалённый стон. В тот же миг горячая жидкость хлынула на его руку. Он резко втянул воздух, но лишь сжал губы, чтобы не издать ни звука. — Чёрт, извини! — Анастасия шагнула вперёд и без колебаний схватила его за запястье. — Быстро, за мной! Он хотел возразить, но она уже потянула его прочь. Под ногами хрустел гравий, дыхание вырывалось облаками пара. — Куда?.. — начал он, но замолчал, заметив впереди ряд умывальников — длинная труба с кранами, что тянулась вдоль стены хозяйственного блока. — К воде. Снимай куртку, — её голос не допускал споров. Он подчинился. Застёжки отстёгивались медленно, пальцы чуть дрожали от боли и холода. Куртка упала на бетон, открыв тёмную рубашку, прилипшую к телу. Анастасия включила кран, и ледяная струя с шумом ударила о металлический слив. Она обхватила его запястье обеими руками и подставила под воду. Юлиус молчал. Она чувствовала, как его мышцы напряжены, как он борется с болью и холодом. — Потерпи, — сказала она тихо, но её руки держали его крепко, словно её собственное тепло должно было успокоить его. Он смотрел на её лицо, освещённое бледным светом из окна. Капли воды блестели на его коже, стекали по пальцам, и её руки всё ещё были на его коже. Она подняла взгляд. Их лица оказались опасно близко. В холодном воздухе смешалось их дыхание, и на миг показалось, что весь мир вокруг стих. Юлиус чуть наклонился, будто забыв обо всём — о патруле, об опасности, о дыме, что тянулся с горизонта. Её пальцы всё ещё были на его коже, и она не отводила глаз. Но прежде чем расстояние между ними успело исчезнуть, раздался тихий скрежет гравия в стороне, а затем — приглушённый шёпот. Юлиус инстинктивно напрягся, его рука дрогнула. Анастасия, почувствовав это, тоже замерла. Они одновременно отпрянули друг от друга, их головы резко повернулись в сторону звука. Из-за угла появилась Фельт. Она шла быстро, неловко переставляя ноги, а за ней, тяжело и мрачно, шагал Морозов. Фельт окинула их быстрым взглядом и чуть приподняла уголок губ, будто поняла больше, чем сказала. — Вы Субару и Райнхарда не видели? — бросила она, не тратя времени на приветствия. — Нет, — коротко ответил Юлиус, его голос был глухим. Морозов задержал взгляд на нём чуть дольше, чем требовалось. — У вас, видимо, свои дела, — цинично добавил Морозов, бросив взгляд на руку Юлиуса, которую Анастасия продолжала осторожно держать. Они ушли, а тишина, повисшая между Анастасией и Юлиусом, стала ещё тяжелее. Анастасия опустила взгляд на его руку, затем подняла его. Их взгляды встретились, и в них отразилось смущение. Юлиус медленно вынул руку из её ладоней. Взяв свой пистолет, он вернулся на пост. Анастасия молча смотрела на него. Её термос остыл. ___________ ...Райнхард резко остановился. Он услышал шаги. Неосторожные, неровные — живые. Слишком живые для заражённых и слишком непрофессиональные для солдат. Шаги человека, который не умеет скрываться. Он медленно обернулся, его рука инстинктивно легла на рукоять пистолета. — Субару? — вырвалось у него, больше как вопрос, чем как утверждение. Субару вышел из-за угла, его шаги были порывистыми и неуверенными. Его лицо было бледным, но в глазах горел упрямый огонёк. Он выглядел вымотанным, в его движениях не было ни грамма солдатской выправки. — А кого ты ожидал? — тихо, но с привычным сарказмом проговорил Субару, стараясь скрыть, что его колотит от страха. Сарказм был его щитом, единственным способом вернуть хоть крупицу нормальности в этот кошмар. Он не мог спать, пока не увидел Райнхарда, и тревога разъедала его изнутри. — Ты же не думал, что я оставлю самого себя умирать от скуки в безопасном секторе? Райнхард ничего не ответил, лишь нахмурился, его взгляд скользнул по Субару, выискивая ранения или признаки заражения. Он знал, что должен был приказать ему вернуться в безопасный сектор. Долг кричал об этом, но другой, более тихий голос, шептал, что если он это сделает, то, возможно, больше никогда его не увидит. Вирус, патруль, смерть — всё было слишком нестабильно. В этот момент он чувствовал себя не солдатом, а человеком, который боится потерять что-то живое в мире мёртвых. И он знал, что не сможет оттолкнуть его, потому что это было единственное, что давало ему ощущение, что он ещё человек, а не просто оружие. Он кивнул остальной группе, отдавая безмолвный приказ двигаться дальше. Это был тихий, почти бессознательный акт неповиновения. Щелчок — Райнхард коснулся гарнитуры на ухе, и в его наушнике воцарилась тишина. Он понимал, что патруль — не время для личного, но ему нужны были эти несколько минут, где никто, кроме них двоих, не слышал их голоса. Он повернулся к Субару, делая вид, что ничего не произошло, но внутри всё кричало от опасного и неправильного желания побыть с ним, без посторонних ушей. Субару смотрел на него пару секунд, чуть приподнял бровь и криво улыбнулся. Они пошли дальше, вдвоём. Каждый шорох заставлял Райнхарда напрягаться. Субару шёл близко, их плечи постоянно задевали друг друга. Субару тихо пробормотал: «Технический рай… если твой рай пахнет гарью и тоской» . Он не говорил, чтобы заглушить тишину, а чтобы показать, что он здесь, рядом. Райнхард, не сбавляя шага, осторожно поднял руку и поправил на Субару шарф, который тот почему-то забыл надеть. Его пальцы, привыкшие к оружию, были непривычно нежными. Внезапный грохот эхом пронёсся по коридору. Райнхард инстинктивно толкнул Субару за угол, встав перед ним, его тело, словно щит, закрыло Субару от возможной угрозы. Субару на секунду прижался к нему, его сердце колотилось, как загнанная птица. В этот момент любая близость ощущалась как непозволительная роскошь, как дерзкий вызов самой смерти. Когда они снова двинулись, Субару уже не отходил от него. Он поднял руку и поправил на Райнхарде шарф, который тот почему-то забыл надеть. Это было его тихое «я тоже могу о тебе заботиться». — Неловко. У меня такое чувство, будто у нас самое странное свидание в истории, — с легкой улыбкой сказал Субару, заглядывая Райнхарду в глаза. Райнхард не ответил. Они нашли укромное место — нишу между двумя массивными серверными шкафами. Здесь, окруженные мигающими датчиками, они оказались в своём маленьком мире, где не было места страху. — У тебя... был кто-то? — Субару неловко нарушил тишину. — Ну, в смысле... девушка? Парень? Райнхард напрягся, его взгляд на мгновение стал далеким и пустым. — Нет. Вообще. В его голосе не было гордости, лишь тонкая нота одиночества, которое он так тщательно скрывал. Субару, услышав это, почувствовал, как сердце у него сжалось. — Даже не целовался? — Слова были сказаны шёпотом, едва слышно на фоне гула оборудования. Субару сократил расстояние между ними, его дыхание опалило щеку Райнхарда. Пальцы Субару осторожно скользнули по тыльной стороне ладони Райнхарда, задержавшись там на мгновение, а затем поднялись к его лицу, касаясь кончиками губ. — Только с тобой, — тихо произнёс он, и эти слова словно разорвали невыносимую напряжение между ними. — Если хочешь, научимся. Вместе. Он наклонился. Это был не просто импульс. Субару чувствовал, что этот момент может быть последним, и хотел оставить что-то настоящее в этом мире, где царила смерть. Это был способ сказать «ты для меня важен» без слов. Сначала в Райнхарде вспыхнул инстинкт отстраниться, как от опасности, но он утонул в эйфории, которую не мог контролировать. Он понимал, что это неправильно, но он хотел этого, и хотел давно. Он не мог остановиться. Вкус Субару — холодный воздух, запах озона и чуть солёный привкус сухих губ — всё казалось слишком реальным. Он боялся, что этот момент исчезнет. В поцелуе не было нежности, а лишь голодное, лихорадочное желание ухватиться за что-то живое, настоящее, посреди этого мира, где царила смерть. Это было не признание в любви, а признание их общей уязвимости. Их губы были холодными, а дыхание горячим. Это был поцелуй, который не должен был произойти, но который был неизбежен. Как только их губы оторвались друг от друга, они остались в метре друг от друга, в маленьком мире, где не было места страху. Райнхард смотрел на Субару, в его глазах отражалось недоверие и нежность. Он медленно поднял руку, чтобы коснуться его лица, и Субару почувствовал, как его сердце сжимается. — Странно... — тихо сказал он, чуть улыбнувшись. — Как будто я... пьян. Но не хочу, чтобы это прошло. Его палец осторожно скользнул по уголку губ Райнхарда, смахивая остатки влаги. Они оба выглядели слегка смущёнными, их щёки чуть покраснели в свете мигающих датчиков. — Тогда, может, ещё раз? — почти шёпотом спросил Субару, и в его голосе было больше нежности, чем шутки. Субару наклонился снова, и этот поцелуй был уже совсем другим — мягким, коротким и тёплым. Это было не лихорадочное желание, а осознанное мгновение близости, которое они оба так отчаянно искали. Когда их губы снова оторвались друг от друга, Субару выдохнул, но его улыбка дрогнула. Сладкое послевкусие сменилось жгучей горечью. Мир вокруг него поплыл, как старый телевизор с помехами. Лицо Райнхарда стало расплывчатым пятном, а звуки его собственного сердцебиения стали такими громкими, что заглушили всё остальное. Он едва удержался на ногах, его зрение затуманилось, превращая лицо Райнхарда в расплывчатое пятно. Дыхание стало прерывистым, а тело перестало его слушаться. — Райн... — выдохнул Субару, его рука судорожно сжалась на плече Райнхарда, как будто он пытался удержаться за него, за жизнь, но его тело уже не слушалось. Райнхард подхватил его, его обычно невозмутимое лицо исказилось в гримасе чистого ужаса. — Субару? Субару! — его голос, который никогда не дрожал на поле боя, сейчас срывался, как хрупкая нить. Он встряхивал его, но тело Субару обмякло, как тряпичная кукла. Гарнитура, которую Райнхард отключил, теперь не просто усиливала тишину — она кричала о его беспомощности. Он не понимал, что произошло, ведь Субару был здоров... совсем недавно. В его голове звучало только одно: «Не здесь. Не сейчас». Он прижал Субару к себе, чувствуя, как холод мёртвого корпуса пробирается сквозь одежду. Затем он поднял его на руки и двинулся вперёд, в пустоту и тьму, где каждый звук теперь казался слишком громким, а тишина — слишком страшной.