Красная зона

Воздух в лаборатории был густым, пропитанным едким запахом дезинфекции и тонкой нотой железа — эхом сотен провалов. Тусклый свет отбрасывал длинные тени на оборудование и стеклянные колбы, превращая лабораторию в декорацию безысходности. В центре всего этого, под ярким локальным светильником, стояла небольшая клетка. Внутри неё билась в конвульсиях заражённая крыса, мех взъерошен, маленькие глазки налиты кровью. Она была живым воплощением их отчаяния. Беатрис, с обычно невозмутимым лицом, теперь выглядела утомлённой, но её взгляд был прикован к мониторам, мерцающим графиками показателей грызуна. Розваль стоял чуть поодаль, его обычная маска весёлого эксцентрика сползла, обнажая собранное, почти хищное выражение. Рядом с ними, сжимая кулаки до побелевших костяшек, стояла Эмилия. Её дыхание было прерывистым, бледное лицо отражало напряжение, витавшее в воздухе. Она была ключом к этой вакцине, её кровь — её основа, и каждый эксперимент был для неё личной пыткой. — Давление падает, на самом деле, — пробормотала Беатрис, её голос был тих, но в нём сквозило привычное разочарование. Казалось, это был ещё один провал в бесконечной череде. Крыса замедлилась. Её безумные метания утихли, и она упала на бок, вяло дёрнув лапой, а затем замерла. Эмилия издала тихий стон разочарования, её пальцы невольно прижались к холодному стеклу клетки, оставляя едва заметные влажные следы. — Опять? — прошептала она, её голос дрожал от усталости. Среди лаборантов, заполнивших периметр, раздался глухой выдох разочарования. Молодой техник смахнул пот со лба. — Ещё одна... — прозвучало со стороны. Но тут произошло нечто. Крыса, которая секунду назад казалась мёртвой, резко вскочила на лапы. Шерсть у неё пригладилась, глаза прояснились. Она неспешно повернула голову, словно забыв о своей агонии. Мир стал для неё снова понятным — и это пугало сильнее, чем конвульсии. Мониторы, до этого показывавшие хаотичные, умирающие графики, теперь пищали ровными, спокойными линиями. Все показатели были в норме. Вирус исчез. Никто не двинулся. Даже техника замерла в руке. Несколько секунд в лаборатории не было слышно ничего, кроме спокойного писка приборов. Это было слишком… внезапно. Эмилия первой нарушила тишину. Её глаза широко распахнулись от шока, а затем наполнились слезами радости. — Получилось! Мы... мы это сделали, Беако! — воскликнула она, инстинктивно хватая Беатрис за руку и сжимая её с ликующим восторгом. Беатрис моргнула, её губы дрогнули, складываясь в редкую, хрупкую улыбку. — Да… кажется, так, на самом деле, Бетти, — прозвучал её тихий, но полный облегчения голос. Розваль медленно, почти грациозно, шагнул ближе. Его улыбка стала чуть шире обычного, но взгляд остался холодным, проникающим. Он смотрел не на крысу, а куда-то сквозь неё, видя не просто успех, а путь к следующему шагу, к той мрачной необходимости, которая маячила впереди. Он знал цену, которую придётся заплатить. И он был готов её заплатить. — Это прекрасно, — произнёс Розваль, его голос был слишком ровным для такого триумфа. — Теперь, когда мы убедились в эффективности на грызунах, мы должны действовать немедленно. Испытания на человеке не терпят отлагательств. Лаборанты зашептались, напряжение в воздухе снова сгустилось. Беатрис резко повернулась к Розвалю, её хрупкая улыбка исчезла. — Розваль! Ты безумен, на самом деле! — её голос повысился, в нём слышалась настоящая паника. — Это всего лишь крыса! Мы должны провести десятки, сотни повторных тестов! А если она, как та прошлая, снова обретёт ясность, а потом умрёт через два часа?! Это ещё слишком рано для человека, я полагаю! Один из старших лаборантов осторожно вмешался: — Беатрис-сама права, Розваль-сама. Есть ещё много переменных… Розваль лишь покачал головой, его улыбка стала ещё более жуткой. — Время, доктор, — самый дорогой ресурс в этом мире. Каждый упущенный час — это сотни новых заражённых, тысячи новых смертей. Мы не можем позволить себе роскошь медлить. — Его взгляд скользнул по Эмилии, а затем по Беатрис, словно оценивая их. — Человечество ждёт. Нам нужна стопроцентная уверенность, а её может дать только испытание на человеке. Эмилия ощутила, как её сердце сжимается между двумя огнями. Она хотела верить Розвалю, её душа рвалась к спасению всех, кого вирус коснулся. Она представляла себе, как эта вакцина вернёт людям их семьи, их жизни. Но в то же время, холодный, логический довод Беатрис звенел в её ушах. Она не хотела, чтобы невинные люди умирали из-за их ошибки, из-за их поспешности. Её взгляд метался между Беатрис и Розвалем, полный невысказанного отчаяния. — А если мы ошибаемся?.. — тихо спросила Эмилия, её голос был едва слышен, но в нём слышался надрыв. — Что если кто-то умрёт из-за нас? Розваль лишь улыбнулся. — Всегда есть риск, моя дорогая Эмилия. Но цена бездействия куда выше. Мы должны быть готовы к жертвам. Для великой цели. _________ Ржавые остовы арматуры торчали из бетона, как сломанные кости. Разбитые окна зияли черными глазницами, через которые ветер на крыше заброшенного небоскрёба свистел, разнося пыль и обрывки мусора. Город внизу лежал изувеченным, словно скелет гигантского зверя, а над всем этим громоздилась обветшалая ретрансляционная вышка — их цель, единственное, что ещё стояло прямо в этом аду. Субару ворчал, пытаясь дотянуться до панели на самой верхушке. — Да что ж вы, черти, такие высокие антенны строите?! Или у вас тут все были двухметровые? — он подпрыгивал, но безуспешно. Райнхард без слов шагнул ближе, присел, предлагая плечо. Субару, немного помявшись для вида, привычно забрался на него. Он чувствовал, как сильные руки Райнхарда подпирают его, а плечи кажутся широкими и надёжными, как фундамент. В ноздри ударил лёгкий, знакомый запах металла и чего-то неуловимо чистого – запах самого Райнхарда, который теперь, после той ночи, ощущался острее, почти интимно. — Если вы там закончили свои воздушные игры, — раздался резкий голос Фельт снизу. Она сидела, отполировывая свой кинжал, но её глаза, обычно полные ехидства, сейчас были напряжены. — Давайте вниз. Время идёт. Субару фыркнул, прижимаясь щекой к макушке Райнхарда, чтобы удержаться. Он чувствовал его тепло и каменную мощь под собой. Сердце билось слишком громко — то ли от высоты, то ли от ощущения тела Райнхарда прямо под ним. Странное, почти пугающее ощущение контроля — и доверия. Он быстро подключил последние провода к панели. Райнхард слегка дёрнулся, когда Субару, пытаясь закрепить последний кабель, чуть не потерял равновесие. Ноги Субару инстинктивно сжали бока Райнхарда, а тот рефлекторно схватил его за поясницу, стабилизируя. В этом жесте была смесь силы, заботы и ощутимого, пульсирующего волнения от такой неожиданной, тесной близости. Дыхание Райнхарда замерло. На мгновение он ощутил почти болезненное желание притянуть Субару ещё ближе, сдержанное лишь железной волей. — Эй! Осторожнее там, я тебе не акробат! — Субару снова ворчал, но его голос звучал уже не так уверенно. Он не отстранялся. Его щека, прижатая к волосам Райнхарда, чувствовала легкую пульсацию в его виске. В этот момент, где-то очень глубоко, он ощутил фантомный след своего укуса на шее Райнхарда. Странное, почти щемящее воспоминание о недавней ночи, о боли и о власти, теперь обрело новый смысл. И в этом осознании родилась непоколебимая уверенность: я доверяю ему. Не просто как опоре, но как частице себя, даже после всего. Райнхард лишь тихо хмыкнул в ответ, его взгляд поднялся к Субару, полный той самой болезненной, почти жертвенной заботы, которая теперь всегда была в его глазах, когда он смотрел на Субару. Наконец, Субару закончил. Передатчик издал глухой гул, и индикаторы загорелись. — Пошло! — бросил Субару, спрыгивая с плеч Райнхарда. Он выдохнул, чувствуя, как напряжение медленно уходит из мышц. Команда обменялась довольными взглядами. Миссия выполнена. Момент облегчения повис в воздухе. Рикардо кивнул, его суровое лицо чуть расслабилось. Морозов даже позволил себе коротко улыбнуться. Рам и Рем, обычно неразлучные, стояли чуть ближе друг к другу, их взгляды были спокойнее. Фельт, отложив кинжал, потянулась к рации, чтобы убедиться в стабильности связи. Она приложила её к уху, и на её лбу пролегла глубокая морщина. Рация шипела, выдавая непонятные шумы, словно кто-то перебивал эфир. Где-то далеко, на горизонте, послышался глухой, отдалённый взрыв. Это был лишь фон, но он мгновенно усилил тревогу. Фельт попыталась настроить частоту, но вдруг из динамика вырвался резкий, искажённый крик, за которым последовал треск помех. Голос оператора был на грани истерики: — Университет... под атакой! Один корпус... заражённые прорвались... повторяю, один корпус потерян! — Слова оборвались жутким, нечеловеческим воем, а затем рация замолчала. Тишина накрыла их, тяжёлая, звенящая, как натянутая струна. Она длилась всего пару секунд, но в ней уместилась вся бездна грядущего ужаса. Рикардо первым пришёл в себя. Его губы беззвучно шевелились, повторяя имена: «Мими... Тиви... Гарфиэль... Хетаро...» Его лицо мгновенно побледнело, глаза широко распахнулись от ужаса. Он рванулся к броневику, его движения были резкими, отчаянными. Морозов не выругался. Вместо этого он молча сорвал предохранитель с винтовки. Его руки дрожали, но движения были точными, а глаза бегали по горизонту, выискивая невидимую угрозу. Рам инстинктивно схватила Рем за руку. Они обменялись быстрым, почти незаметным взглядом, кивнули друг другу, и сёстры крепко обнялись, их лица искажены страхом, но в глазах мелькала и стальная решимость. Круш стиснула зубы. Её лицо побледнело, но пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони. Её взгляд стал холодным и острым, как клинок. — Нам нужно немедленно возвращаться! — её голос был низким и властным. Райнхард молча положил руку на плечо Субару, крепко сжимая. Но Субару не дрожал. Он застыл, словно окаменев, его взгляд был пустым, в нём отражалась вся бездна отчаяния. Не университет — Беатрис. Эмилия. Юлиус. Анастасия. Эти имена проносились в его голове ледяным эхом, заглушая крики, ругань и нарастающий хаос. Самое безопасное место. Их последний оплот. Захвачен. Один корпус. Сколько их там? Как быстро это распространится? Он закрыл глаза, и перед внутренним взором возникли их лица. Уязвимые. В опасности. Он должен был их защитить. Он ведь мог... он ведь должен был... — Нет, — выдохнул Субару, и это слово было самым страшным в его жизни, сдавленным, почти неслышным, но пронзительным, как стон. Это был не вопрос, а приговор, сказанный самому себе и всему их миру. Райнхард ощутил, как пальцы Субару судорожно вцепились в его предплечье, в этот раз не требовательно, а цепляясь за него, как утопающий за спасательный круг. В его глазах, когда он вновь их открыл, не было ни решимости, ни надежды – лишь голый, неприкрытый ужас перед неизбежностью. "Мы не успеем", — прочитал Райнхард в его взгляде, и это был самый страшный приговор из всех. __________ Тишина внутри броневика была почти священной — каждый ловил своё дыхание, каждый переваривал услышанное. Слова оператора, его отчаянный крик и жуткий вой заражённых всё ещё звенели в ушах, леденя кровь. Потом двигатель рявкнул, как чудовище, и броневик сорвался с места, бросая всех назад, вбивая в сиденья. Рикардо вёл агрессивно, почти яростно. Его пальцы вцепились в руль, костяшки побелели. Асфальт мелькал, как киноплёнка, превращаясь в размытую полосу под колёсами. Заражённые, словно призраки из ада, бросались под колёса, их тела с хрустом разлетались в стороны, оставляя за собой тёмные пятна и клубы пыли. Броневик сотрясался от каждого удара, отзываясь в салоне глухими, утробными стонами. Это был бой сам по себе, свирепый и беспощадный. — Держитесь! — рычал Рикардо сквозь стиснутые зубы, его лицо было искажено нечеловеческим беспокойством за своих детей, оставшихся в университете. — Мими... Тиви... Гарфиэль... Хетаро... Внутри броневика атмосфера накалена до предела. Морозов, тяжело дыша, сорвал предохранитель с винтовки. Его руки дрожали, но движения были точными, а глаза бегали по обзорным окнам, выискивая невидимую угрозу. — Куда прёшь, идиот?! Нас же разорвёт к чертям собачьим! — заорал он на Рикардо, но при этом его свободная рука крепко, до боли сжимала запястье Фельт, пока та "летала" по кабине от резких манёвров. Хватка была болезненной, но спасительной. Фельт закусила губу до крови, но не проронила ни звука, лишь вцепилась в сиденье, её взгляд, обычно такой дерзкий, сейчас был полон неприкрытого ужаса. Круш вцепилась в поручни у окна, её лицо побледнело, но пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони. Она не произносила ни слова, лишь её взгляд, стальной и решительный, был прикован к мелькающим руинам за окном. Рам сидела, сжав кулаки. Её лицо было маской презрения к происходящему — привычной защитой от страха. Рем же дрожала, но беззвучно, молча. Она вцепилась в руку сестры так, что костяшки побелели. Одна защищала. Вторая держалась. И обе — были вместе. Райнхард сидел рядом, напрягшись, как пружина. Он почти машинально положил руку на плечо Субару — не чтобы утешить, а чтобы чувствовать, что тот рядом. Субару не смотрел на него — он смотрел в одну точку, глубоко, почти бессознательно. В его зрачках плескались ужас и вина, будто он уже знал, что не всех спасёт. — Иногда они выглядят почти... нормальными, — тихо произнёс Субару, его голос был странно ровным на фоне грохота. — Помните Клифа? Морозов скрипнул зубами. — Да какая разница, Нацуки?! Болен — значит, мёртв! — А если это просто болезнь? — почти шёпотом продолжил Субару, глядя в спину Рикардо. — А не конец? Никто не ответил. Каждый из них видел на дорогах тела, которые ещё несколько дней назад могли быть их соседями, их друзьями, их близкими. Грань между человеком и монстром становилась всё тоньше, всё размытее с каждым пройденным километром. Броневик резко затормозил, подбрасывая всех вперёд. Перед ними открылась картина настоящего ада. На обломках у главного входа кто-то сидел, раскачиваясь взад-вперёд. Его глаза были пустыми, а живот вспорот — он даже не осознавал, что мёртв. Пламя лизало стены. Крик девочки сорвался в свист. Один из заражённых волочил за ногу преподавателя, рвя его голосом, который некогда объяснял лекции. Они выскочили из броневика — и остановились. На секунду. Никто не закричал, не бросился. Только сердца, колотящиеся в висках. Перед ними был ад. А они были ещё живы. На обломках у главного входа кто-то сидел, раскачиваясь взад-вперёд. Его глаза были пустыми, а живот вспорот — он даже не осознавал, что мёртв. Пламя лизало стены. Крик девочки сорвался в свист. Один из заражённых волочил за ногу преподавателя, рвя его голосом, который некогда объяснял лекции. В этот момент, когда первый шок начал сменяться леденящей паникой, пронзительный, властный голос разрезал грохот боя: — Эй, вы! — Полковник Хадлер, несмотря на хаос вокруг, стоял, словно скала, его лицо было сосредоточено, движения точны. Он держал в руках автомат, но сейчас лишь оценивал прибывших, быстро сканируя каждого. — Райнхард, держи левый фланг! Рикардо, Морозов, к пролому в южном секторе! Ни шагу назад! Его взгляд скользнул по Круш и Фельт, мгновенно оценивая их вооружение. — Вы двое! К основной группе, поддержите правый фланг! Спасайте раненных от этих тварей! Затем его глаза остановились на Субару — не из-за отсутствия снаряжения, а из-за чемодана. Инструментальный, тяжёлый. Хадлер знал его. — Ты, парень! К инженерам! Удержите остальные корпуса! Блокируйте все доступы из заражённого сектора! Шевелись! Хадлер резко указал двум сёстрам, мелькавшим рядом: — Вы, сёстры, к медпункту! Там полно раненых! Рем и Рам, не проронив ни слова, кивнули и без промедления устремились в сторону, откуда доносились стоны и крики. Полковник не терял контроля. Даже отдавая приказы прибывшим, он жестом указал группе бойцов — выжившим охранникам и нескольким гражданским, которые уже отчаянно пытались сдержать натиск, — на разрушенный вход. — Сделайте заграждение! Металл, мебель, всё, что не прибито! Ни один из них не должен пройти! — прорычал Хадлер. Солдаты и гражданские, повинуясь, бросились к обломкам, спешно таская и сталкивая в кучу куски металла, покорёженную мебель, всё, что могло стать хоть какой-то преградой. Оборона начинала выстраиваться, шаг за шагом, даже в этом аду. ________ Шквальный огонь автоматов смешивался с утробными рыками эсперов, лязгом опустевших магазинов и криками выживших. Воздух звенел от напряжения и запаха пороха, крови и гнили. Каждый метр коридоров университета превращался в арену смерти, но бойцы, ведомые Хадлером, держали строй. — «Отвлекающая группа — залп по левой арке! Снайперы, отрабатывайте метки Х-3 и Х-5!» — голос Хадлера пробивался сквозь интерком, чёткий и уверенный, несмотря на шум. — «Заградительный огонь по внешнему периметру из окон третьего сектора! Не дайте им сгруппироваться!» В штурм пошли три группы. Основная группа — Райнхард, трое бойцов и тяжёлый стрелок — пробивала путь вглубь кампуса. Вторая прикрывала фланги, а третья отвлекала эсперов сериями выстрелов с верхних этажей, создавая подавляющий огонь, чтобы враг не мог поднять голову. Отдельные солдаты держали под контролем внешний периметр, ведя огонь через разбитые окна. Слаженность была ключом: одна ошибка — и мутанты сомнут строй. Райнхард двигался в авангарде, его штурмовая винтовка работала с ледяной регулярностью, каждая очередь — точна и экономна. Он не подставлялся зря, двигаясь с расчётливостью, граничащей с нечеловеческой. И всё же, внутри него пульсировала лишь одна мысль: где Субару? Связи с ним не было. Никакого сигнала, кроме шума. Это заставляло тревогу нарастать. На повороте лестницы Райнхард мгновенно среагировал, оттолкнув бойца в сторону, когда из вентиляционной шахты, прогрызшей себе проход, выскочил один из эсперов. Короткий, точный удар прикладом — и мутант осел с перерубленным позвоночником. Подавив вспышку ярости, он активировал сканер шлема: тепловой контакт — Юлиус. Тот действовал неподалеку, в центре ближнего боя. Тактический нож в одной руке, пистолет в другой. Удар — выстрел — разворот — контроль. Юлиус действовал автономно, в паре с автоматчиком для прикрытия. Его движения были элегантны, почти танцевальны, каждое из которых обрывало жизни эсперов. Их взгляды встретились. Молча. Лишь короткий кивок — мгновенное узнавание и подтверждение. Райнхард поймал брошенный взгляд Юлиуса, и на секунду в этом аду мелькнуло почти человеческое: усталость, злость — и что-то похожее на облегчение. Они ещё живы. — «Вижу цель на третьем этаже, координаты Y-7! Нужна зачистка, они обходят фланги!» — голос Юлиуса прозвучал в наушнике Райнхарда, чётко передавая данные. Словно по команде, Райнхард перегруппировался, прикрывая фланг Юлиуса, а тот, используя его огневую мощь, сосредоточился на зачистке указанной точки. Они работали, как отлаженный механизм: «чистка коридора», «перехват цели», «перезаряд — прикрытие». В их тени бойцы, более обычные, чем эти двое, могли перевести дух, хотя бы на секунду. Не всем везло так: неподалёку боец в рваной униформе споткнулся, и прежде чем кто-то успел среагировать, эспер набросился на него, перекусив горло. Эспер дёрнулся, даже когда у него уже не было нижней половины тела. Он всё ещё пытался ползти — и это заставило бойца рядом заорать. Райнхард выстрелил без слов. Это была жестокая реальность. В этом хаосе Райнхард и Юлиус были якорем, удерживающим хрупкую линию обороны. Пока один фланг держался на дисциплине и точных приказах, другой держался на упрямстве, споре и почти животной настойчивости. Круш шагала через бойню с лицом, искажённым напряжением, но не от страха — от абсолютной концентрации. Её голос раздавался чётко и твёрдо, раздавая приказы не для атаки, а для эвакуации и поддержания порядка. Она направляла гражданских бойцов и выживших: «Ты — на крышу с рацией, доложи обстановку!», «Ты — оттащи раненого, живо!», «Оставь оружие, иди с ним, он не жилец». Кожа под её ногтями была в грязи и крови, а уголок губ подрагивал от постоянного нервного напряжения, но она не сдавалась. Она не убивала — она держала строй. Каждый её приказ спасал кого-то, даже если за этим стояло чьё-то "оставь, он не жилец". Фельт же металась, как загнанная лиса, но всё ещё живая и злая. Её задача была проще: находить тех, кто падал — раненых, истощённых, впавших в ступор от ужаса — и вытаскивать. Кожа под рукоятью ножа у неё давно стёрлась, но она не отпускала его ни на секунду. Иногда она выхватывала свой нож, чтобы оттолкнуть слишком близко подобравшегося эспера, отбросить его в сторону, но чаще — подставляла плечо, вытаскивая очередного раненого бойца из-под огня. На ней держалась мобильность, скорость, связь между точками обороны, но её колено заметно подрагивало от перегрузки. Она подставила плечо — слишком поздно. Парень, которого она пыталась поднять, на её руке уже был мёртв, его глаза смотрели в потолок. Фельт на мгновение замерла, её взгляд метнулся, пытаясь найти новый путь к отступлению. Паника на секунду грозила парализовать её, она не могла понять, куда бежать дальше. — Слева! Слева, Фельт! — почти мольбой выкрикнула Круш, заметив её замешательство. Голос Круш вернул Фельт к реальности. За стеной доносились очереди — кто-то истошно кричал, голос захлёбывался в крови. Где-то рухнул потолок — вибрация прошла по ступням, как дрожь паники. И помимо них двоих, другие люди, солдаты и гражданские, также пытались оттаскивать раненых, их движения были менее отточенными, но столь же отчаянными. — Я говорила тебе не вести людей вглубь! — рявкнула Фельт, волоча за собой следующего парня с простреленной ногой, тяжело дыша. Он цеплялся за её рукав и всхлипывал. Фельт поскользнулась на крови, выругалась сквозь зубы и едва не уронила бойца — его рука дёрнулась в панике, вцепившись ей в волосы. Круш сжала челюсть, её взгляд метнулся к ней. Она видела слёзы раненого, но проявила жёсткость. — И оставить гражданских?! — её голос был низким и резким. — Ты бы бросила? — Нет... — Фельт плотно сжала губы, её глаза блеснули. — Я просто хочу, чтобы ты жила. Несмотря на спор, они снова шли в бой — не чтобы убивать, а чтобы спасать. Круш, прислонив своё плечо к тяжёлой стальной двери, держала её открытой, отбивая нападающих эсперов прикладом, её легкие горели от напряжения. Фельт тащила ещё одного раненого бойца за собой, помогая ему проскользнуть в относительную безопасность. Их работа была грязной, изматывающей — но именно она не давала обороне развалиться. Они были нитями, которые связывали распадающееся полотно человечности. _________ В это время, прорвавшись к южному выходу, где располагался один из запасных эвакуационных пунктов, Рикардо влетел в импровизированное укрытие. Его старый дробовик лязгал, добивая последних эсперов, но внутри него всё сжалось от зловещего предчувствия. И там, среди хаоса, он увидел их. Мими лежала на грязном полу, прислонившись к стене. Её бледное лицо было перекошено от боли, а левая рука, от локтя до плеча, была сильно ранена. Попытки перевязать рану импровизированной повязкой — скорее порванной рубашкой — не помогали, кровь сочилась, образуя тёмное пятно. Тиви и Хетаро сидели рядом, их маленькие тела дрожали. Они не держали оружие, лишь цеплялись друг за друга, а их лица были мокрыми от слёз. Сквозь рыдания они пытались подбадривать Мими: «Держись, Мими... всё будет хорошо…» Гарфиэль стоял на коленях рядом с Мими, его руки, перепачканные кровью, дрожали. Он вместе с Анастасией пытался остановить кровотечение: Анастасия крепко прижимала к ране кусок ткани, а Гарфиэль, стиснув зубы, изо всех сил натягивал свой ремень чуть выше раны, пытаясь перетянуть руку. Испарина покрывала лоб Анастасии, а волосы прилипли к лицу, но её голос был удивительно спокойным, когда она говорила с детьми, стараясь унять их панику. Когда Рикардо, запыхавшись, влетел в их импровизированный бастион, Анастасия подняла на него перепуганные глаза. — Они не заражены. Я проверила, — выдавила она быстро, как будто боялась, что слова не успеют дойти. — Они со мной. Я... я услышала крики, нашла их с ним... — она кивнула на Гарфиэля. — Юлиус помог выбраться, прикрыл нас. Он ушёл на бой... Рикардо бросился к тройняшкам. Его лицо было смесью ужаса и облегчения, но ужас явно преобладал. Он уткнулся лбом в волосы Мими, его тело дрогнуло от слабого всхлипа, крепко обняв детей, словно пытаясь защитить их от всего мира. Гарфиэль поднял на него мутные от слёз глаза. Его голос был полон отчаяния и вины. — Я… я не смог... защитить её... Простите меня, Рикардо... — он выдохнул прерывисто, не справляясь с дыханием, а слова давались с трудом. Морозов появился чуть позже, выйдя из-за угла коридора. Он замер в проходе, его тяжёлый пулемёт был опущен, но он не выглядел расслабленным. Его взгляд медленно скользнул по окровавленной Мими, по плачущим детям, по лицу Рикардо, искажённому горем. На мгновение его обычно непроницаемое лицо дрогнуло, в глазах мелькнула тень чего-то глубоко личного, почти боли, но она тут же исчезла. Он опустил взгляд, словно не желая видеть эту картину. Когда Рикардо, наконец, оторвался от детей, Морозов поднял на него холодный взгляд. — Вижу, всё живы. Хорошо. Теперь — вставай, — Его голос был сухим, почти безразличным, но в нём чувствовалась скрытая резкость. Он посмотрел на часы. —Время вышло. Это, мать его, всё как тогда. Только хуже. Я ухожу. Рикардо, тебе лучше со мной. Он не хотел уходить. Всё нутро кричало остаться, схватить их, защитить — до последнего патрона, до последнего вдоха. Но он знал: если не пойдёт сейчас, гореть будут не только стены — гореть будет надежда. Он посмотрел на Мими. Она посмотрела в ответ. Слабо, но кивнула. «Иди», — прочитал он в её глазах. Анастасия, быстро оценив ситуацию, приложила ладонь к руке Рикардо. Её взгляд был твёрд, несмотря на страх. — Я присмотрю за ними, Рикардо. Они будут в безопасности. — Она сделала глубокий вдох. — Университет нуждается в защите. Идите. Морозов, не дожидаясь ответа, развернулся и двинулся вперёд, его тяжёлый пулемёт лязгнул. Рикардо взглянул в последний раз на Мими — та смотрела ему вслед. Затем развернулся и ушёл. Не попрощавшись — чтобы не разрывать сердце ещё сильнее. _________ Пока в одних частях университета кипел бой, а в других шла отчаянная эвакуация, Субару крался вдоль стены, скользя плечом по холодному бетону, словно прячась в самой кладке. За ним, тяжело дыша, плелись двое инженеров, их лица были серыми от страха. Их задачей было добраться до серверных и генераторных, чтобы заблокировать дальнейшее распространение эсперов через системы жизнеобеспечения и вентиляции. Где-то вдали доносились звуки боя, но здесь, в этих узких, освещенных аварийными лампами проходах, царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь их собственным тяжёлым дыханием и редкими, жуткими стонами. Внезапно впереди, из-за поворота, выскочил эспер. Он был быстрым, его движения хаотичны. Один из инженеров, пожилой мужчина, споткнулся и упал. Эспер, мгновенно переключив внимание, набросился на него. Раздался пронзительный крик, быстро оборвавшийся булькающим звуком. Второй инженер, молодой парень, замер от ужаса, затем развернулся и бросился бежать, исчезнув в темноте. Субару остался один. Он не успел помочь инженеру. Он лишь крепче сжал свой старый гаечный ключ, который подобрал ранее. Он пробирался дальше, зная, что должен выполнить приказ, от которого зависят жизни в других корпусах. Наконец, он достиг большого технического помещения, залитого тусклым аварийным светом. Именно здесь, посреди рядов громоздких серверов и мерцающих панелей, он увидел её. Женщина. Она сидела, прислонившись к холодной металлической стене, её нога была неестественно вывернута. По лицу стекал пот, смешанный с сажей. На её шее виднелся след от укуса – небольшой, но безошибочно узнаваемый. Её глаза были широко раскрыты от ужаса, она тяжело дышала. — Не... не подходи... — прохрипела она, её голос был слабым, но ясным. — Я... я в порядке... Я не... я не такая, как они... Субару замер. Он держал свой пистолет, который ему дал Хадлер, но не поднял его. Он видел десятки таких укушенных. Он видел, что с ними происходит. Но её слова, её отчаянная попытка убедить его, что она ещё человек, заставили его колебаться. Она выглядела так испуганно, так по-человечески. Всё вокруг Субару изменилось. Звук глох. Время замедлилось, превратившись в вязкую, тягучую субстанцию. Он слышал только бешеный стук собственного сердца, кровь гудела в висках. Мир вокруг него расплывался, превращаясь в размытое пятно серого и красного, кроме одного — лица женщины. Её глаза, полные мольбы и страха, были единственным фокусом его внимания. Это была параллель его "воскрешающего" опыта — только теперь он не умирал, он убивал. Внезапно, пока Субару колебался, его взгляд прикован к женщине, другой эспер, скрывавшийся в тени за одним из серверов, с утробным рыком выскочил. Он был деформирован, его кожа покрыта язвами, а движения нечеловечески быстры. Не обращая внимания на Субару, эспер набросился на женщину и с ужасающим хрустом впился ей в шею, прямо на глазах Субару. В тот же миг Субару увидел, как последний, гаснущий свет осознания и ужаса в её глазах медленно угас. Это было так, словно яркая лампочка внутри неё вдруг перегорела. Мольба исчезла, сменившись мутной, безумной гримасой, полной лишь первобытной ярости. Её тело дёрнулось, она отшатнулась от второго эспера, который уже потерял к ней интерес, и, уже полностью превратившаяся в бездумного монстра, с нечеловеческим рыком бросилась на Субару. Субару поднял пистолет. Рука дрогнула, он почти уронил его. Он зажмурил глаза, не в силах смотреть на то, что перед ним. Он выстрелил, не целясь. Раз, другой, третий. Выстрелы прозвучали оглушительно в замкнутом пространстве. Он панически давил на спусковой крючок, пока магазин не опустел. Затем наступила тишина. Субару, всё ещё зажмурившись, ждал. Когда он осторожно открыл глаза, первое, что он увидел, был другой эспер, тот, что укусил женщину, лежащий без движения. Его тело было изрешечено пулями, но убил ли он именно его? Затем его взгляд переместился на женщину. Она лежала на полу, из её груди сочилась кровь. Изо рта также текла пена. Он не знал, кого убил первым. Её? Его? Это уже не имело значения. Шаги. Быстрые, приближающиеся. Кто-то звал его по имени. Субару с трудом оторвал взгляд от её тела. Работа ещё не закончена. _______ Они выстояли. Заражённые были вытеснены из других корпусов, входы забаррикадированы и усилены всем, что удалось найти. Линия обороны удерживалась, но университет потерял почти целый корпус — его центральная часть была полностью захвачена эсперами. Над полем боя наступила относительная тишина, нарушаемая лишь редкими выстрелами вдали и стонами раненых. Полковник Хадлер стоял, упёршись руками в сломанное ограждение, глядя на обломки и трупы. Его лицо было полно тяжёлой решимости, в морщинах застыли бессонные сутки и усталость, которую нельзя было позволить себе показать. Он был живым воплощением непреклонной воли. Фельт сидела на ступеньке, скрючившись, её плечи дрожали, а глаза были потухшими. Круш рядом дышала сдавленно, но ровно, удерживая самообладание, как броню. Когда Фельт опустила голову ей на плечо, та, не отрывая взгляда от точки вдали, машинально, почти нежно, провела рукой по её волосам. Ссора утихла, сменившись молчаливым, тяжёлым пониманием. Они были двумя сторонами одной монеты, разделёнными, но теперь связанными пережитым ужасом. Рикардо склонился над Мими, его огромные ладони осторожно обрабатывали её раненую руку. Рядом сидели Гарфиэль и остальные — все молча, будто выжженные изнутри. Гарфиэль прижался к стене. Он не смотрел на сестру — взгляд был застывшим, ушедшим вглубь. Он не плакал. Просто тонул в ненависти к себе, в бессилии, которое не смог преодолеть. Вдали, в самом центре медпункта, две девушки двигались, будто заведённые пружины. Их руки были в крови, их движения — точны, без лишнего. Лица усталые, но сосредоточенные, они будто бы не позволяли себе чувствовать. Это были Рам и Рем, спасающие жизни, их эффективность была пугающей в своей бесстрастности. Субару стоял в углу, прижавшись к холодной стене. Его лицо было каменным, но плечи дрожали от тяжести пережитого. В глазах застыла пустота, не от шока, а от невыносимого осознания. Но он держал голову ровно. Не как раньше, когда хотел исчезнуть — теперь он просто стоял. Ждал. Дышал. Присутствовал. Райнхард, после зачистки своей зоны, наконец добрался до Субару. Он ничего не говорил. Просто стоял рядом — не прикасаясь, не говоря. Его молчание не было равнодушием, а скорее щитом: он позволял Субару пережить это в своём ритме. Тишина между ними длилась, пока Субару не заговорил. — Я убил её, — сказал он. Не громко, но ясно, как констатацию, которую невозможно обойти. — Не как раньше. Не... по необходимости. Я знал, что она... я видел, как она молила. Я знал, что у неё почти не осталось времени... Но всё равно. Я выстрелил. Я хотел быть первым, кто нажмёт на курок. Не дождаться, пока её добьёт кто-то другой. Я... — Он запнулся, глотнул воздух, будто ему не хватало места для слов. — Я хотел, чтобы она умерла от моей руки. По-человечески. Он ждал. Не упрёка. Не прощения. Просто тишины, в которой можно было бы остаться живым. Но теперь он не прятался в ней. Он смотрел в неё прямо — как человек, который выбрал действовать. Райнхард молчал. Его лицо почти не выражало эмоций, но в его взгляде было узнавание. Понимание. Он осторожно протянул руку — не навязчиво, а будто предлагая. Пальцы коснулись плеча Субару, мягко, но ощутимо. Субару не отпрянул. — Иногда, — наконец произнёс Райнхард, его голос был негромким, почти извиняющимся. Он не говорил, что Субару прав. Но он не осуждал. — Убийство — это самое человеческое, что мы можем сделать. Субару чуть кивнул. Потом, после долгой паузы, сам протянул руку. Его пальцы сомкнулись на запястье Райнхарда — так же, как вчера, где он требовал ответа. Только теперь он не требовал. Он просто держал. Райнхард не убрал руки. Напротив — сжал ладонь крепче. Его пальцы были тёплыми — сухими, крепкими, чуть шершавыми от оружия, но в этой теплоте было нечто живое, упрямо человеческое. Субару вздрогнул — не от страха. От того, как легко было в этом тепле раствориться. Он не смотрел на него, но знал: Райнхард тоже не отводит взгляда. Как будто не мог. Как будто боялся, что если отпустит — всё исчезнет. Но в этом "держал" была сила. Он не просил — он утверждал, что остался. Что может держать — и быть держащим. Рука не просто держала — она будто поддерживала, обнимала без движения. Как бы говоря: "я здесь". Как будто это был не палец, не ладонь — а грудная клетка, плечо, всё тело, ставшее тишиной.