Красная зона

Гавань Вердана не просто шумела — она захлебывалась в собственном гуле. Огромное пространство порта, когда-то пахнущее солью и дешевой соляркой, теперь несло в себе тяжелый, металлический привкус страха и дезинфектантов. Десятки прожекторов, установленных на вышках, безжалостно разрезали серый предутренний туман. Их свет не дарил тепла; он превращал пирс в стерильную, выжженную операционную площадку под открытым небом. Джилл привалилась плечом к ржавому боку контейнера. Холод металла просачивался сквозь куртку, но она его не замечала. Камера была тяжелой, привычной тяжестью, единственным якорем в этом хаосе. Через видоискатель мир казался ей более честным, словно линза отсекала лишний шум и оставляла только суть. «Плохой актер в дешевой декорации», — горько подумала она, поймав в фокус Президента. Тот стоял на трибуне, наскоро сколоченной из паллет, и то и дело поправлял идеально накрахмаленный воротничок. В каждом его жесте, в каждой нервной оглядке на охрану Джилл видела не лидерскую решимость, а первобытный, животный ужас перед заразой. Он выглядел крошечным, почти комичным на фоне громадин транспортных судов, чьи носы нависали над пирсом, как гильотины. Но Джилл знала то, чего не знала толпа, замершая внизу. Там, за мысом, где туман становился непроглядным, затаились стальные тени — корабли ВМФ. Они не пришли помогать. Они ждали приказа. Если сортировка затянется или если «показатели безопасности» превысят норму, они просто «стерилизуют» остров ракетами. Красный огонек записи на её камере и объективы других журналистов были, пожалуй, единственными нитями, на которых висели жизни этих тысяч людей. Трансляция шла в прямом эфире на материк. Пока мир смотрел — адмиралы медлили. Это была прямая трансляция казни, которую Джилл и тысяча других репортёров пытались сорвать своим присутствием. Лейтенант Морозов стоял у самого края оцепления. Его лицо, когда-то волевое и резкое, теперь напоминало серую маску из папье-маше. Глаза, воспаленные от трехсуточной бессонницы, жгло, словно в них насыпали песка. Рука лейтенанта то и дело ложилась на кобуру — это не было угрозой, скорее инстинктивным поиском равновесия. В мире, который катился к чертям, только тяжесть вороненой стали давала иллюзию контроля. В голове, перекрывая гул толпы, всё еще стоял звук вчерашнего приказа: — Ты понял задачу, лейтенант. Проверка. Жёсткая. Если найдёшь заражённых — докладывай немедленно. Морозов кивнул. Обычный приказ. Обычная работа. Он и не думал, что не сможет её выполнить. Лейтенант до боли в глазах всматривался в серую массу людей. Он искал копну рыжих, вечно взлохмаченных волос. «Где девчонка?» Субару и Райнхард были здесь. А Фельт — нет. Её отсутствие ощущалось физически — как нарушенное обещание. В памяти мгновенно всплыл полумрак коридора, запах пыли и её взгляд — испуганный, но твердый, как сталь: «Если кто-то будет против, ему придётся пройти через меня». Морозов медленно выдохнул через нос. — Ну и где же ты? — беззвучно прошептал он, не разжимая губ. — Ты обещала быть щитом. Почему тебя нет на линии огня? Тогда, в коридоре, он увидел в ней готовность умереть за них. И он, вопреки логике и уставу, ушёл, оставив ей этот шанс. Это была их тихая, странная сделка. Но сейчас её не было рядом с Субару. И это пугало его куда сильнее, чем открытая агрессия. Он вспомнил то мимолетное тепло, которое позволил себе тогда. Слабость. Сейчас эта слабость могла стоить ему периметра. Пальцы на рукояти пистолета сжались чуть крепче. Не от злости. От горького предчувствия, что в следующий раз, когда они встретятся, они уже не разойдутся просто так. Внезапный, сухой треск электрошокера заставил очередь вздрогнуть, как единый организм. Кадомон, стоявший впереди Субару, резко дернулся, его огромные кулаки сжались, когда одного из мужчин впереди повалили на бетон. — Я не болен! Слышите?! У меня просто аллергия! — крик сорвался на хриплый, захлебывающийся кашель, который в этой тишине прозвучал как выстрел. Сканер в руках санитара мигнул холодным желтым светом. Вердикт. Мужчину, всё еще пытающегося что-то доказать, молча уволокли в сторону черных палаток, из которых не возвращались. Его жена осталась стоять на месте. Она даже не вскрикнула. Лишь пальцы, побелевшие от напряжения, еще сильнее вцепились в ручку пустой детской коляски. Морозов отвел взгляд, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Соблюдать дистанцию! — выкрикнул он, и собственный голос показался ему чужим. — Держать строй! Не создавать заторов! — Помощь прибыла, — голос Президента усиливали динамики, превращая его в плоский, лишенный жизни шум. — На борт поднимутся только чистые граждане. Никаких исключений. Присцилла, стоявшая напротив него в алом пальто, даже не кивнула — её лицо выражало лишь холодное презрение к чиновнику. Шагнувший из её тени Альдебаран выложил на стол стопку документов Университета. На обложках сквозили следы реагентов и расплывшиеся пятна антисептика. — Здесь результаты анализов за три месяца, — коротко сказал Аль. — Либо вы принимаете наши данные и проводите экспресс-тест, либо мы разворачиваем колонну. И тогда объясняйте прессе, почему единственная готовая формула вакцины сгорит вместе с этим островом. Президент посмотрел на объектив Джилл. Красный огонек записи горел неподвижно, как прицел снайпера. — Принято, — выдавил Президент сквозь зубы. — Пропускайте по спискам Университета. Очередь не двигалась рывками — она билась в конвульсиях. Шаг. Остановка. Лязг металла. Тишина. Субару чувствовал, как куртка намертво прилипла к спине. Холодный пот, стекавший по позвоночнику, не имел никакого отношения к сырости порта — это была чистая физиология животного ужаса. Тело прекрасно понимало то, что разум пытался отрицать: он на пределе. — Как мне... — Субару запнулся, стараясь, чтобы его губы почти не двигались в общем гуле. Райнхард не обернулся, но его левая рука резко дернулась назад, вылетая из идеальной стойки, словно он хотел вслепую схватить Субару за плечо, удержать от падения в бездну паники. Но он замер ровно на середине движения. Рука зависла в сантиметре от куртки Субару, и пальцы, всегда такие уверенные, мелко дрогнули. Райнхард помнил предупреждение Беатрис. Он смертельно боялся коснуться и запустить процесс, который мог уничтожить Субару. — Не сейчас, Субару, прошу, — его шепот был на грани мольбы. — Не смотри на солдат. Просто... попробуй за мной повторить. Вдох. Выдох. Райнхард, сильный, бесстрашный для всех остальных, теперь сам сражался с паникой, боясь за друга больше, чем за себя. Этот страх в глазах Астреи подействовал на Субару как ледяной душ. Оцепенение смыло упрямой, злой решимостью. «Он держится из последних сил ради меня. Я не имею права оставлять его одного в этом кошмаре». Субару сделал то, чего сам от себя не ожидал. Вместо того чтобы отшатнуться, он едва заметно подался корпусом навстречу зависшей руке. Быстро, словно просто поправляя лямку рюкзака, он скользнул своей ладонью по тыльной стороне руки Райнхарда. Короткое, сухое прикосновение. Тепло к теплу. — Я дышу, Райнхард, — тихо, но твердо произнес Субару. — Слышишь? Я дышу. Мы проходим это вместе. Рука Райнхарда медленно опустилась, дрожь в пальцах исчезла. Он коротко, благодарно кивнул и шагнул к посту. Сканер пискнул коротко и довольно. Врач даже не поднял глаз на легендарного Астрею — для него это был просто еще один «чистый» био-образец. Зеленый свет. Райнхард прошел за черту, но не ушёл. Он застыл в нескольких метрах, чуть отвел левую руку и сжал кулак. Вся его фигура стала неподвижным, нерушимым сигналом: «Я здесь. Здесь нечему падать». Он стал живым якорем для рассудка друга. Перед Субару осталась только женщина с маленькой дочкой. Девочка тихо всхлипывала, кусая губы. — Тише, Плам… тихо, милая, — шептала мать дрожащими руками. Субару поймал огромный, напуганный взгляд ребенка. Он нарочно выдохнул громко, демонстративно, чтобы девочка увидела, как его самого трясет. На секунду страх стал общим, а значит — управляемым. Девочка моргнула и повторила его выдох. Врач махнул рукой. Очередь Субару. Ноги казались чужими, ватными, словно он шёл по дну океана. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая кислород. Контролер приложил холодный пластик сканера к мокрому виску. Секунда. Две. Гул генераторов в ушах превратился в рев. Прибор в руке врача вдруг захлебнулся визгливым, аномальным звуком. Экран вспыхнул и завибрировал алым прямоугольником. > **СБОЙ ПРОТОКОЛА!** > **АНОМАЛЬНЫЙ БИО-ОБРАЗЕЦ.** > **УГРОЗА: ВЫСОКАЯ.** Врач отшатнулся, опрокидывая стул. Солдат за его спиной среагировал мгновенно — винтовку вскинуло рефлексом. Сухой, резкий лязг взводимого затвора ударил по нервам. Субару не поднял рук. Он просто застыл, чувствуя странную, ледяную пустоту. Страх исчез. Осталось только глухое понимание: «Вот и всё. Я так и не увижу дом снова...» Он не опустил взгляд. Его глаза, чёрные и решительные, смотрели не на дуло, а сквозь него — прямо в визор солдата. В этом взгляде не было мольбы. Было упрямство, которое говорило: «Если ты убьёшь меня, ты пожалеешь об этом больше, чем я». В десяти метрах позади Эмилия задохнулась. Розваль мертвой хваткой держал её за плечо — выше, чем требовала этика. — Не смей, — прошипел он ей прямо в ухо, и от этого ледяного шепота по спине пробежал озноб. — Ты — научный актив. Твоя ценность выше этой ошибки. Одно движение — и мы потеряем всё. Молчи. Эмилия видела дуло, направленное в грудь Субару. Видела, как побелел палец солдата на спусковом крючке. Ей было до ужаса, до тошноты страшно — и перед наставником, и перед этими людьми с автоматами. Но если бы она промолчала, она бы просто перестала существовать как человек. Она рванулась вперед. Не грациозно, а дико, безумно, буквально разрывая ткань халата в пальцах Розваля. Она едва не споткнулась о какой-то кабель, вылетая в круг света. — Прекратите! Не стрелять! — её крик сорвался на высокий, почти панический писк. В нём не было величия, только чистый, первобытный страх за чужую жизнь. Она подбежали к посту и протянула руку к планшету, но опешивший медик инстинктивно прижал прибор к себе. — Назад! Стой на месте! — рявкнул солдат, мгновенно переведя ствол автомата ей в лицо. Эмилия замерла. Сердце колотилось в самом горле, перед глазами всё плыло от адреналина. Но она не отступила. Дрожащими, потеющими пальцами она вытащила из кармана тяжелый золотой пропуск Розваля и почти насильно сунула его под нос врачу, перекрывая экран. — Посмотрите на четвертый канал, ну же! — из её глаз готовы были брызнуть слезы отчаяния, голос дрожал и прерывался. — Я — Эмилия, ведущий специалист «Эха». Это не вирус! Это метаболическая адаптация. Мы... мы проводили превентивную терапию в секторе Университета. У вас софт старый, он не откалиброван под носителей с высокой регенерацией, прибор путает показатели! Главный медик поста посмотрел на золотой пластик, потом на испуганную, тяжело дышащую девушку, а затем — на неподвижный красный глаз камеры Джилл. Врач не испугался её авторитета — он просто был уставшим бюрократом, который не хотел подставляться под внутреннее расследование из-за спешки подчиненных. — Вы понимаете, что берете ответственность на себя? — хмуро спросил медик, удерживая палец над кнопкой подтверждения. — Если он выдаст симптоматику в лагере, вас расстреляют рядом с ним. — Да... Да, я подписываю карту своим личным допуском! — Эмилия едва не задохнулась, краем глаза видя, как Розваль в толпе медленно и разочарованно качает головой. — Ставьте печать. Пожалуйста. Врач секунду колебался, затем выхватил у неё документы и тяжело припечатал штамп. БАМ. — Отставить. Опустить оружие. Пропускай. Субару со свистом втянул воздух, словно вынырнул с глубины. В его пальцы вложили зеленую карту. Эмилия сделала шаг назад и тяжело, неловко привалилась спиной к какому-то ящику. Её трясло мелкой, крупной дрожью. Руки, которыми она только что доказывала правоту, теперь бессильно висели вдоль тела, а планшет с глухим стуком выпал из ослабевших пальцев прямо в грязь. Она закрыла лицо руками, пытаясь спрятать от прессы и солдат свои беззвучные, горькие слезы. Она спасла его, но цена, которую выставит Розваль, ужасала её. Райнхард, всё это время стоявший в пяти шагах, медленно выдохнул. Он подошел к Субару и, мягко подхватив его под локоть, увлек за собой. — Идем, Субару, — тихо сказал он. — Не оглядывайся. Ноги Субару были ватными, кости превратились в желе. Если бы Райнхард отпустил его, он бы рухнул на грязный бетон. Райнхард вел его уверенно, принимая основной вес на себя, чтобы со стороны это выглядело как дружеская поддержка, а не эвакуация раненого. Когда они зашли в глубокую тень складских помещений, Субару собрал остатки сил. Вместо того чтобы безвольно висеть на друге, он жестко, до белых костяшек, сжал пальцы на предплечье Райнхарда. Ткань куртки смялась. Это было молчаливое: «Я держу тебя так же крепко. Ты спас меня. Спасибо». Райнхард на долю секунды замедлил шаг. Уголок его губ дрогнул в облегченной улыбке, и он коротко, ответно сжал ладонь Субару своей рукой. Но тут же его взгляд скользнул в сторону, в складские заулки. В уголках глаз залегла тень горечи. Он почувствовал тяжелый, знакомый «почерк» наблюдения. — Субару, подожди здесь минуту, — Райнхард мягко отстранился, разрывая контакт. — Мне нужно закончить одно дело. Райнхард тихо шагнул в боковой проход, растворившись в темноте, где между контейнеров застыл лейтенант Морозов. Морозов не шевелился. Кожа на рукояти пистолета была влажной от пота. Его собственный приказ едва не превратился в казнь, и внутри всё горело от мечущихся мыслей. Райнхард вышел из тени в трех метрах. Никакого осуждения на его лице не было, ладони оставались открытыми. Но его плечи были неестественно опущены, словно на них давил весь этот серый, пропитанный страхом порт. — Ты ведь на самом деле собирался выстрелить, Алексей? — тихо спросил Райнхард. В его голосе не было льда или злости — только глухая, бесконечно уставшая человеческая интонация. Морозов вздрогнул. Имя ударило сильнее пощечины. Пять лет он был лишь «Призраком», функцией, званием, деталью механизма. Райнхард только что сорвал с него погоны одним словом, обращаясь к человеку под формой. — Это моя работа, Астрея. Следить за тем, чтобы на материк не улетела зараза. У меня приказ. Инструкции. Райнхард сделал шаг ближе и посмотрел на свои ладони, потом перевел взгляд на лейтенанта. В его голубых глазах, всегда таких ясных, сейчас стояла тяжелая, темная горечь. — Инструкции... — Райнхард горько, едва заметно усмехнулся. — Страшно, правда? Когда мир катится к чертям, а всё, что у нас остается — это держать людей на мушке и молиться, чтобы бумага сверху оказалась права. Он подошел еще на шаг, и Морозов почувствовал, что от Астреи не исходит угрозы. Наоборот, от него веяло тем же одиночеством и бессилием, которое душило самого лейтенанта. — Я видел твои пальцы на рукояти, Алексей, — мягко, почти шепотом сказал Райнхард. — Они дрожали. Ты не монстр. Тебе так же тошно от этого пирса, как и мне. Но если мы начнем видеть врагов друг в друге, этот остров сгорит еще до того, как адмиралы отдадут приказ. Морозов молчал. Он был готов к тому, что легендарный Райнхард Астрея придет судить его, ломать ему ребра или грозить трибуналом за наведенное на Субару оружие. Но эта простая, разделенная на двоих слабость ударила по лейтенанту сильнее любого кулака. Стыд жег внутренности, но это был уже другой стыд — человеческий. — Уходи, — глухо бросил Морозов, отворачиваясь к стене контейнера, чтобы скрыть лицо. — Иди к нему. Райнхард посмотрел на него еще секунду — с трезвым, тяжелым пониманием того, как эта система перемалывает хороших солдат. Он не стал говорить громких слов о дружбе или долге. Он просто протянул руку и на мгновение крепко, по-человечески сжал плечо лейтенанта. — Мы на одной стороне, Алексей. Постарайся не забыть об этом. Райнхард развернулся и пошел обратно к Субару, чуть ссутулив плечи. Морозов остался один. Он медленно выдохнул воздух, который, казалось, держал в легких всё это время. — Не будет вам дома, — прошептал он с горечью, глядя в удаляющуюся спину. — Пока я не увижу доказательств. Стыд всё ещё жег его изнутри, но он решительно загнал его поглубже. Сейчас он должен быть не Алексеем. Он должен быть лейтенантом. Едва Райнхард скрылся за поворотом, Морозов шагнул к столу врачей. Теперь он двигался быстро и жестко. Ему нужны были факты — единственное, что не может смотреть на тебя с разочарованием.