Красная зона

Пункт санитарного контроля тонул в гулком полумраке. В подсобном помещении, заваленном коробками с просроченными медикаментами и картонными папками, пахло озоном от работающих сканеров и старой пылью. Морозов стоял у стола, освещенный лишь тусклым светом планшета. Планшет подмигивал битым пикселем в углу экрана. Морозов не сразу понял, что видит. Он протер стекло рукавом куртки, размазывая жирный след от пальца, но красная плашка никуда не делась. «УГРОЗА: ВЫСОКАЯ». Черт. Его знобило — Пальцы соскользнули с гладкого пластика, и планшет глухо стукнул о столешницу. Он не верил Эмилии. Ни единому её слову. Для него её «метаболическая адаптация» была лишь красивым термином, которым прикрывали дыру в заборе. — Ищешь оправдание тому, что хотел пустить ему пулю в затылок? Или просто любишь копаться в чужом грязном белье, лейтенант? Голос прозвучал сверху. Морозов не вздрогнул — он слишком долго был на войне — но его плечи окаменели. Он медленно поднял взгляд. Фельт сидела на нагромождении железных ящиков под самым потолком, поджав одну ногу под себя. В её позе было что-то глубоко кошачье: обманчивая расслабленность, за которой скрывалась пружина. В тусклом свете её глаза казались янтарными, колючими. — Я ищу способ убедиться, что ты доживешь до рассвета, принцесса, — Морозов не обернулся. Он продолжал сверлить взглядом красные цифры. — Райнхард ослеп. Он видит в этом мальчишке надежду, а я вижу титры вируса, которые зашкаливают. — Ты видишь то, что хочешь видеть, — Фельт бесшумно соскользнула вниз, приземлившись в двух метрах от него. — Ты видишь врага в каждом, кто не носит форму. — Я вижу математику! — Морозов резко развернулся, ткнув пальцем в экран. — Этот график — не ошибка калибровки. Это предсмертная записка. Если Субару «чист», то я — балерина. Он несет это в себе. И если он останется рядом с тобой, рядом с Райнхардом... через три дня вы будете харкать легкими в этом самом коридоре. Он схватил папку с распечатанными протоколами — физическое доказательство, которое он собирался отнести коменданту. — Отойди, Фельт. Это не игра в прятки на развалинах. — Не отойду, — она шагнула вперед, преграждая путь к выходу. — Ты не заберешь это. Ты просто хочешь его устранить, потому что он «неправильный». Потому что он мешает твоей идеальной картинке порядка. — Я спасаю твою жизнь, дура! — рявкнул Морозов. Он попытался оттолкнуть её плечом, используя свой вес, но Фельт была быстрее. Она не стала вступать в честный бой — она знала, что лейтенант переломит её пополам. Она ударила его по руке, выбивая планшет, и вцепилась в папку. Началась грязная, тяжелая возня. Это не была дуэль на мечах — это была драка в тесном пространстве, где бились локтями о стеллажи и хрипели от натуги. Морозов перехватил её за пояс, пытаясь прижать к стене. Он был огромным по сравнению с ней, его мышцы были натренированы годами службы. Он мог бы вырубить её одним ударом в челюсть, но рука, занесенная для удара, замерла. Он видел её лицо — не испуганное, а полное такой яростной, отчаянной преданности своим, какую он сам давно похоронил под уставами. — Отпусти... — прохрипел он, пытаясь вывернуть её запястье, чтобы она разжала пальцы на папке. — Фельт, черт возьми, ты не понимаешь... я видел, как это начинается. Один такой «аномальный» — и целая рота превращается в мясо за ночь! — Значит, мы сгнием вместе! — выплюнула она, упираясь ногами в пол. — Но мы не бросим его из-за твоих бумажек! Он попытался просто отодвинуть её, но Фельт нырнула под его руку, хватаясь за край папки. Морозов дернул на себя, теряя равновесие в тесноте. Они оба врезались в стеллаж, и тот отозвался стоном ржавого металла. Морозов прижал её к холодным плитам, навалившись грудью, пытаясь высвободить папку из её пальцев. Он слышал её хриплое, прерывистое дыхание прямо у своего уха. Его локоть упёрся в бетон, обдирая кожу, воздух в тесной каморке стремительно заканчивался. Фельт извернулась, её колено больно ткнулось ему в ребро, и в этой судорожной борьбе они перекатились. Теперь она оказалась сверху, притиснув его плечи к полу. Морозов мог бы сбросить её — он был вдвое тяжелее — но вдруг он просто... перестал. Сила ушла из его рук. Он почувствовал холод бетона затылком и невыносимую тяжесть своего «долга», который больше не имел смысла. Фельт замерла, сидя на его груди. Папка лежала между ними, измятая и грязная. Она медленно потянулась и достала первый лист — тот самый, с красной печатью. Скр-р-рах. Звук разрываемой бумаги в тишине прозвучал как выстрел. Морозов открыл глаза. Она не рвала остальное сразу. Она замерла, глядя ему прямо в лицо. В её глазах не было торжества — только тяжёлое, взрослое осознание того, что она сейчас делает. Она уничтожала не просто отчёт. Она уничтожала их безопасность ради его жизни. Секунда растянулась. Взгляд во взгляд. Морозов видел, как дрогнули её губы, но пальцы были тверды. Затем она методично, лист за листом, превратила оставшуюся пачку в белое конфетти. Бумажные хлопья оседали на форму Морозова, на грязный пол, на её дрожащие колени. Морозов медленно опустил руки. Он мог бы остановить её. Мог бы собрать клочки. Но он смотрел на её дрожащие руки, на то, как она закрывает собой эти обрывки, словно защищает раненого товарища, и что-то внутри него окончательно надломилось. Когда последний обрывок упал на бетон, Фельт не встала. Она так и сидела на нём, тяжело дыша, сжимая в кулаках пустоту. Теперь вся ответственность за то, что произойдёт с лагерем, если Субару действительно болен, лежала на ней. И она это знала. Морозов остался лежать на полу, глядя в пустой потолок, где плясали тени. Его тело будто слилось с холодным бетоном, а глаза оставались неподвижными, пустыми. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала? — тихо спросил он. В голосе не было угрозы, только горькая забота. — Я хотел, чтобы ты выжила, глупая, — тихо произнес Морозов, глядя в потолок. — А ты выбрала прыжок в бездну. Фельт, все еще сидя у него на груди, на секунду замерла. Она медленно повернула голову, вытирая тыльной стороной ладони грязь со щеки, и скептически выгнула бровь. — «Прыжок в бездну»? Серьезно, лейтенант? — она поморщилась, будто от зубной боли. — Завязывай. У тебя метафоры как в дешевых романах, которые прачки читают. Морозов подавился следующим тяжелым вздохом. Пафос момента лопнул, как перекачанный шину. — Я пытаюсь быть серьезным, — буркнул он, чувствуя, как нелепо они выглядят на полу среди обрывков бумаги. — Пытайся молча. А лучше помоги мне встать, «спасатель», — Фельт легко спрыгнула с него, протягивая руку. — Если мы сдохнем, то точно не от вируса, а от твоего занудства. ___________ Ветер с пролива пахнул солью и дешевым дизелем. На бетонном пирсе, зажатом между оцеплением из нацгвардии и ржавым остовом портового крана, стоял пластиковый кейс. Помощник президента, присев на колено, щелкнул замками. — Шесть ампул, господин президент. Пломбы целы. Президент — человек в дорогом, но измятом пальто — перевел взгляд на Присциллу. Она выглядела вызывающе неуместно среди этого хаоса: безупречное алое пальто и веер, которым она лениво обмахивалась, словно здесь была не зона гуманитарной катастрофы, а душная опера. Позади неё Альдебаран в камуфляже без знаков различия координировал посадку. — Мы получили формулу, леди Бариэль, — произнес Президент, перекрикивая гул судовых двигателей. — Но я в замешательстве. Вы отдали единственный актив, который гарантировал вам неприкосновенность. Вы оставили за собой право на эвакуацию последним рейсом, добровольно запершись в кампусе университета до завтрашнего дня. Ради чего? Ради этих? Он указал на очередь беженцев: испуганные студенты, рабочие порта, женщины с серыми от усталости лицами. — С точки зрения логистики — это мусор. Ресурс, который только потребляет. Вы обменяли власть над миром на право спасти тысячу «лишних ртов». Где здесь профит? Присцилла медленно сложила веер. Сухой щелчок прозвучал как выстрел. Она посмотрела на Президента так, словно он был пятном грязи на её туфлях — не с ненавистью, а с глубоким, искренним разочарованием. — Профит? — её голос был тихим, но каким-то магическим образом перекрывал рев моторов. — Ваш мир катится в бездну, потому что вы привыкли считать людей в калориях и трудочасах. Вы видите цифры, я вижу — сад. Она сделала шаг вперед, и охрана президента невольно напряглась. — Когда всё рушится, ценность имеет только то, что ты создал сам. Эти люди — мой сад. Я взрастила их в стенах университета, я дала им смысл, когда ваш «порядок» испарился. Любить их — это не благотворительность. Это акт высшего эгоизма. Я — выше ваших расчетов. Она раскрыла веер, закрываясь от вида погрузочных кранов. — Вы забираете формулу и этот кусок скалы. Поздравляю, вы стали владельцем склада с лекарствами в пустом мире. А я забираю то, что создаст новый мир. Вы властвуете над ресурсами, Президент. Я — над жизнями, которые стоят того, чтобы их прожили. Она развернулась к нему спиной, давая понять, что аудиенция окончена. — Альдебаран, ускорь погрузку. У нас двенадцать часов, чтобы вывезти архивы. Президент смотрел ей вслед, сжимая ручку бесполезного теперь кейса. Он получил вакцину. А над пирсом, на фоне заката, всё ещё бился на ветру флаг её дома, пока колонна внедорожников Присциллы уже разворачивалась в сторону холмов, где в сумерках светились окна Университета — их последней крепости перед неизвестностью. __________ Колонна машин возвращалась в Университет в абсолютном молчании. В кабинах пахло холодным потом и озоном. Субару прислонился лбом к бронированному стеклу, глядя, как мимо пролетают тени сожженных пригородов. Его рука, которой он почти коснулся Райнхарда на пирсе, всё еще зудела, будто он засунул её в работающую микроволновку. Этот фантомный ожог был единственным доказательством, что всё произошедшее — не галлюцинация. В кампусе их встретила тишина, которая была страшнее криков на пирсе. Люди выходили из машин и просто стояли, не зная, что делать. Приказ «собирать вещи» звучал как издевательство. У них не было ничего, кроме страха и казённой одежды — и слова «завтра вас эвакуируют», звучавшие слишком нереально. — Что забирать? — голос Фельт в «чистой зоне» прозвучал неестественно тонко — Свои тени? Или, может, вот этот чертов запах хлорки в банку закатать? Их «чистая зона» больше не была похожа на убежище. Она напоминала вокзал после отмены всех рейсов: много суеты, но никакого смысла. Огромное пространство, которое раньше пахло старыми книгами и покоем, теперь захлебывалось в странной, дерганой спешке. Люди вели себя неправильно. Группа студентов у окна с каким-то остервенением пыталась запихнуть в один рюкзак ворох нестираной одежды и тяжелую настольную лампу, которая явно не влезла бы и в багажник. Они двигались так быстро, будто эти двенадцать часов были двенадцатью минутами и кто-то вот-вот крикнет, что они всё пропустили. В противовес им другие просто выключились. Субару заметил мужчину, который сидел на полу и методично перекладывал из руки в руку одну единственную пуговицу. Он делал это снова и снова, с таким серьезным видом, будто пытался вспомнить, зачем вообще сел на пол и кто он такой. Безопасность, в которую они так верили, оказалась картонной декорацией — её начали разбирать, и за ней ничего не оказалось. Просто пустота и холодный сквозняк из коридора. Субару сел на свой спальный мешок. Хруст случайно оказавшегося пластиковой бутылки на его мешке прозвучал в тишине слишком громко, заставив соседа по койке вздрогнуть и выронить зубную щетку. — Наверное, только то, что поместится в карманы, — ответил он, открывая свою тумбочку. Там лежало всего несколько вещей: потертая эмблема университета, запасной фонарик и смятая пачка галет, пара иголок и ниток. Самым дорогим был телефон — старый Docomo N503i от NEC. Его «багаж» за всё время апокалипсиса. Он чувствовал странный зуд в груди. Завтра эвакуация. И всё. Это слово казалось ему иностранным, лишенным смысла. Он столько месяцев бежал, прятался и умирал от страха, что его разум просто отказывался принимать концепцию «завтра всё закончится». Субару вертел телефон в руках, и ему вдруг захотелось рассмеяться. Мир сгорел, а этот кусок пластика всё еще помнил его старые селфи. — Я пройдусь, — бросил он. Фельт лишь кивнула, с яростью запихивая запасную куртку в рюкзак, словно та была виновата во всех бедах. _________ Субару шел по коридору, и каждый поворот бил под дых. Университет, который когда-то казался им «крепостью знаний», теперь выглядел как выпотрошенный кит. Вот этот выступ. Субару притормозил, коснувшись шершавой стены. «Осторожнее, Нацуки-сан! Вы же погубите мои отчеты!» — голос Отто зазвучал в ушах так отчетливо, что Субару инстинктивно выставил руки, чтобы снова не сбить бедолагу с ног. Тогда Отто трясся над своими бумажками и разбитыми часами, а Субару, изображая мастера на все руки, пытался склеить механизм оптимизмом и чистым везением. «Интересно, пакует ли он свои отчеты сейчас? — подумал Субару, глядя на пустой коридор. — Или понял, что в новом мире лучшая координация ресурсов — это умение вовремя убежать?» Он миновал архив и замер у тяжелых дверей библиотеки. В тусклом свете аварийных ламп ряды стеллажей казались надгробиями. В памяти всплыл тот вечер: пыльный дубовый стол, Анастасия с серьезным видом читает про капитализм в экстремальных условиях, а Фельт со скучающим видом листает гид по черным рынкам. «Знания — наша новая валюта», — уверенно чеканила тогда Анастасия. Субару вспомнил, как сам сжимал учебник по программированию, надеясь «починить мир». Они сидели там, обложившись книгами, и всерьез обсуждали «период восстановления». Эмилия тогда так смешно надула губы, когда они заспорили о правах зараженных... Всего на один вечер они поверили, что это просто затянувшаяся сессия, которую можно закрыть, если хорошенько подготовиться. — Какая, к черту, валюта... — прошептал Субару. Сейчас эти книги по экономике и программированию гнили на полках. Никто не брал их с собой. В моде были консервы и сухая обувь. Оказалось, что «рынок после катастроф» — это когда ты отдаешь всё за место на ржавом баркасе. Он зашел в столовую. Запах переваренной крупы вырвал его из грез. В первые дни этот запах вызывал у него тошноту, а сейчас он смотрел на пустые котлы и думал: «О, сегодня был удачный день, даже соскребли со стенок». Адаптация — страшная штука. Она стирает из памяти вкус маминых блинов, заменяя его оттенками клейстера. ________ Субару не пошел в жилой блок. Ноги сами привели его к техкорпусу, где воздух еще дрожал от недавних выстрелов. Он прислонился к стене, глядя на свои руки. Они казались чужими — руками человека, который по всем законам логики должен был остаться в том рве. Двери открылись. Первым вышел Морозов. Вид у него был такой, будто по нему проехались гусеницами: копоть, злой взгляд и пустой магазин, который он вытряхнул прямо под ноги Субару, даже не поздоровавшись. Райнхард вышел следом. Он не выглядел удивленным этой вспышке злости. Напротив, он бросил на спину уходящего лейтенанта короткий, взгляд — взгляд человека, который только что на техническом этаже выслушал всё, что Морозов думает о его «святости» и об их общем вранье. Пройдясь ещё Райнхард увидел Субару, и замер. Между ними было три метра — дистанция, заполненная запахом гари и чем то невысказанным. — Ты здесь, — тихо сказал Райнхард. — Ага. Пытаюсь понять, не сплю ли я, — Субару неловко почесал затылок. — После того, как в тебя целится половина армии, обычный воздух кажется... багованным. Знаешь, когда жмешь F5, чтобы обновить страницу, а она всё равно выдает ошибку, но ты уже хотя бы видишь интерфейс? Вот я сейчас — этот интерфейс. — Интерфейс? — Райнхард чуть подался вперед, его взгляд смягчился. — Я… кажется, понимаю. Это как та «тонкая настройка»? Когда нужно уговорить систему работать, хотя она хочет только искрить? Субару вздрогнул. Райнхард запомнил ту дурацкую аналогию! На щеках Субару проступил румянец. — Ну, типа того. Просто… я сегодня чувствую себя лишней строчкой кода, которую Эмилия случайно прикрыла пластырем. И теперь я вроде как легален, но всё равно жду синего экрана смерти. — Ты не лишний, Субару, — Райнхард сделал шаг к нему, понизив голос. — Я не очень разбираюсь в твоих программах, но если мир и правда система… то без тебя она бы уже давно дала сбой. Субару фыркнул, собираясь привычно отшутиться про «кривой софт», но звук застрял в горле. Он вдруг остро почувствовал, насколько он здесь временный. Баги не хранят, их чистят. И то, что он сейчас стоит здесь, а не лежит в рве — просто затянувшаяся задержка перед неизбежным «удалением». У него не было ощущения, что завтра наступит. Было только бесконечное, растянутое «сейчас». Райнхард заметил, как Субару на мгновение погас. Его взгляд на секунду опустился — не к лицу друга, а к собственному запястью. Старые часы, потрепанные, с глубокой царапиной на стекле, тихо и упрямо отсчитывали секунды. Райнхард накрыл циферблат ладонью, словно чувствуя этот ритм кожей. В этот момент рация на плече Райнхарда, забытая в «общем» режиме, издала звук умирающего моржа... — Райнхард… — в эфире повисла тяжелая, физически ощутимая пауза. — Выключи. Эту. Хрень. У меня в секторе Б еще два «двухсотых» и отчет по патронам, я не нанимался слушать лекции по программированию твоей… «важной строчки». Весь канал забит вашим сопливым кодингом. Где-то в эфире кто-то неловко кашлянул. Субару мгновенно стал цвета пожарной машины. — О боже… — прошептал он, закрывая лицо руками. — Согласен с лейтенантом, — раздался в эфире безупречно вежливый, но ядовитый голос Юлиуса. — Твои метафоры, Субару, как всегда… оригинальны. Но я вынужден просить Райнхарда нажать кнопку. Мои люди начинают путаться, считать ли им трупы или «синие экраны». Райнхард дернулся, словно его ударило током. Он с панической скоростью щелкнул тумблером, и в коридоре воцарилась позорная, звенящая тишина. — Я… забыл переключить канал после рапорта, — пробормотал Райнхард. Его уши, казалось, сейчас начнут светиться в темноте. — Просто убей меня, — просто сказал Субару сквозь пальцы. — Юлиус слышал про строчку кода. Морозов слышал про патч. Я официально ухожу в монастырь. Этот радио-позор внезапно выкачал из воздуха весь трагизм. Субару шмыгнул носом и вдруг нервно хихикнул. — Ну и пиздец же, а? — Абсолютный, — Райнхард облегченно выдохнул, и на его губах появилась слабая, виноватая улыбка. _______ В библиотеке пахло пылью и старой бумагой, но теперь к ним примешивался резкий запах хлорки — санитарная обработка добралась и сюда. Беатрис сидела на верхней ступеньке стремянки, вцепившись в облезлый кожаный корешок какой-то книги. Вокруг нее громоздились серые архивные коробки — Отто составил список, я полагаю, — не оборачиваясь, бросила она. Голос ее звучал сухо. — Три колонки. «Важное», «Вторичное» и «Утилизация». Мои книги попали в третью. С пометкой «избыточный вес». Субару подошел ближе, пиная носком ботинка пустую архивную коробку. — У Отто сейчас вместо мозгов калькулятор, — буркнул он. — Он там килограммы высчитывает. Типа, если мы возьмем лишний томик стихов, самолет клюнет носом. Бред же. — А я считаю прожитые годы! — она резко обернулась, и ее глаза блеснули гневом. — Если я оставлю их здесь, через неделю тут будет только горость пепла. Матушка… она доверила их мне. Субару посмотрел на ее маленькие, дрожащие руки. Он хотел сказать что-то умное, но слова путались. — Послушай, если ты попытаешься утащить всё это кладбище... — он неопределенно махнул рукой на стеллажи, — ...мы просто не взлетим. Но... черт. Беако, книги же просто бумага. Если они сгниют здесь, это не значит, что всё исчезло. Ты же их все помнишь? Каждую строчку? Беатрис нахмурилась, не понимая, к чему он клонит. — Ну, типа... Ты и есть эта библиотека, — Субару раздраженно потер шею. — Ходячая версия этой комнаты. Только с характером похуже. Если ты возьмешь одну, ну, самую-самую... от которой у тебя лицо становится таким, будто ты сейчас расплачешься... То всё остальное и так останется с тобой. В голове. Разве нет? Беатрис замерла. Она медленно опустила взгляд на книгу в руках. — «Ходячая версия»... Какая глупость, я полагаю. Ты всегда несешь чушь. Она спрыгнула со стремянки. Белый халат колыхнулся, подняв облачко пыли. Беатрис подошла к Субару вплотную и уставилась ему прямо в лицо. — Ты выглядишь так, будто уже сам себя вписал в эту самую третью колонку Отто. В «утилизацию». С пометкой «необязательно». Субару дернулся, будто его действительно припечатали штампом «списано». Он открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь шуточку про свою бесполезность, но Беатрис ткнула его пальцем в грудь. — Перестань прощаться с миром каждый раз, когда моргаешь. Это раздражает. Если ты так боишься просто исчезнуть — оставь после себя хоть что-то, кроме этой похоронной мины. Сделай что-нибудь... стоящее. Пока время еще есть. Субару моргнул. «Пока время еще есть».. — Есть? — переспросил он почти шепотом. Его голос на мгновение сорвался. — Именно, я полагаю, — Беатрис фыркнула и отвернулась к коробкам. — А теперь помоги мне выбрать ОДНУ книгу. Ту, от которой, как ты выразился, я «расплачусь». Остальное... остальное пусть забирает судьба. _________ Тишина в столовой была слишком густой. Она не успокаивала, она давила на барабанные перепонки, напоминая о том, что завтра эти стены перестанут быть «домом» и станут просто «зоной отчуждения». — Ну и что? — Фельт первой не выдержала, сбросив рюкзак на пол. — Мы просто разойдемся по отсекам и сделаем вид, что это не похоже на «всем спасибо, все свободны»? Мы как скот перед бойней, только у нас есть билеты на вертолет. — Ну… — Субару, сидевший на подоконнике, нервно дернул ногой. Он ненавидел этот звук тишины. — Это же странно, да? Мир чуть не сдох, а у нас всё заканчивается расписанием погрузки. Анастасия, до этого методично проверявшая списки медикаментов, подняла голову. Её глаза блеснули холодным, предпринимательским азартом — единственным, что помогало ей не сойти с ума. — Лекторий в третьем корпусе пустует после двадцати двух, — сухо произнесла она. — Если Отто подаст нам свою помощь с ключами и кодами, это можно оформить как «прощальный сбор перед распределением». Отто сначала пытался протестовать, бормоча что-то про «ответственность перед комендантом», но Субару перебил его, глядя прямо в глаза: — Это дешевле, чем потом собирать нас по одиночке с паническими атаками в очереди на погрузку. — Ладно, — сдался Отто, роняя ключи на стол. — Но если нас застукают, я скажу, что вы меня запугали. Субару, спрыгнув с подоконника, незаметно для Отто подмигнул девушкам и победно выставил большой палец вверх. План сработал. Когда они вышли в гулкий коридор, Фельт притормозила, с подозрением глядя на спокойную Анастасию. — Слушай, Анастасия — она прищурилась. — С каких пор ты отвечаешь за медикаменты? Анастасия поправила воротник, и в её взгляде на секунду промелькнуло что-то большее, чем просто усталость. — Если завтра мир станет мирным, медикаменты всё равно не исчезнут. ______ Это не был праздник. Лекторий встретил их холодным светом мигающих люминесцентных ламп и запахом старого мела. На доске всё еще белели чьи-то недорешенные формулы, а в углу размашисто, мелом другого цвета, было выведено: «Эвакуация: фаза 3. Только необходимое». Они пытались создать уют, но выходило странно. Гирлянды, собранные из сетевых удлинителей, змеились по полу черными кольцами, опасно путаясь под ногами. Вместо столов — архивные коробки, на которых сиротливо стояли миски с дешевыми леденцами. Проектор на стене заедал, выдавая серую рябь, похожую на помехи в пустом радиоэфире. Морозов пришел последним. Он не снимал куртку и замер у входа, не зная, куда деть руки. Он выглядел так, будто случайно забрел на чужой день рождения и теперь мучительно соображал, как уйти, не показавшись грубым. — М-да, — негромко произнес он. — И что… мы правда будем делать вид, что всё нормально? Жрать конфеты, когда… — Морозов, — устало перебила Анастасия, не отрываясь от экрана планшета, — ты уже третий, кто это спросил. Присядь или уйди, не порти фон. Смех за соседним столом оборвался. Субару замер, глядя на дешевую шипучку в пластиковом стакане. Ему стало физически неуютно от того, как тихо стало в аудитории. — Слушай, — Субару поставил стакан на коробку, и тот едва не перевернулся. — Мы всё понимаем. Снаружи дерьмо. В десяти километрах пригороды горят, люди… ну, сам знаешь. Это несправедливо. Он сделал шаг вперед, запутавшись штаниной в проводе, и раздраженно его отпихнул. —Но какой толк, если мы сейчас сядем в круг и будем ныть? Тем, кто остался за забором, еды не прибавится. Вирус не подохнет от того, что мы тут будем сидеть с похоронными лицами. Мы просто… — он замялся, подбирая слово, — мы просто берем это счастье в долг. На одну ночь. Чтобы завтра в вертолете не окончательно превратиться в роботов. — Счастье сейчас в дефиците, парень, — буркнул Морозов, но его плечи едва заметно опустились. — На всех не хватит, как ни дели. — Ну и что теперь? — Анастасия резко захлопнула планшет. — Если ты откажешься от своей доли еды, потому что кто-то голодает — это благородно. Но если ты откажешься от спокойствия только потому, что кому-то больно… ты просто сделаешь мир еще мрачнее. Кому от этого… — Мы просто хотим не чувствовать вину за то, что еще дышим! — Эмилия подалась вперед из тени, её голос дрогнул. — Траур — это важно, Морозов, но если превратить в него каждую секунду, то… то ради чего мы вообще пытаемся спастись? Чтобы просто продолжить скорб… Эмилия осеклась на полуслове от резкого удара. Тишину разорвал резкий звук. Это Хетаро, потянувшись за конфетой, смахнул всю коробку целиком. Сотни леденцов с сухим стуком посыпались на бетонный пол, раскатываясь под стульями, как мелкая галька. — Ой… — пискнул ребенок, испуганно глядя на замерших взрослых. Морозов молча наклонился, поднял с пола леденец и покрутил его в пальцах, будто пытался понять, что с ним делать. Рикардо первым нарушил ступор. Он коротко, хрипло хохотнул, подхватывая малого на руки. — Вот тебе и «траур», — пробасил он. — Собирай давай, стратегический запас на пол вывалил. Напряжение не исчезло, оно просто рассыпалось вместе с этими конфетами. Кто-то облегченно выдохнул, кто-то полез под стол собирать сладости, чертыхаясь и ударяясь головой о края коробок. Пафос момента был разбит вдребезги. Круш посмотрела на Вильгельма. Старик сидел слишком прямо, уставившись в одну точку. Он был здесь только телом. Круш не стала ничего говорить — слова Субару и так уже повисли в воздухе. Она просто положила на стол пачку карандашей, кивнула Анастасии и тихо прошептала: — Мы пройдёмся. Тут слишком душно. Они ушли под шорох фантиков и приглушенный спор о том, можно ли есть конфеты с пола. После того как Круш и Вильгельм ушли, в лектории стало слишком просторно. Субару чувствовал, как внутри всё ещё кипит остаточное раздражение. Ему нужно было либо ударить стену, либо закричать, но вместо этого он наткнулся на Райнхарда, стоявшего в тени у окна. Субару подошел к нему почти вплотную, чувствуя, как лицо всё еще горит от недавней стычки с Морозовым. Райнхард не шевелился. Он просто смотрел на него — не отрываясь, как смотрят на внезапно ожившую стихию или на лесной пожар, от которого невозможно отвести глаз. — Что? — Субару раздраженно тряхнул головой, не выдержав этого взгляда. — Сейчас и ты начнешь читать нотации? Давай, скажи, что я был слишком резким. Что Морозов старше, что он военный, а я — просто парень с улицы. Райнхард промолчал. В полумраке его зрачки казались огромными. — Ну чего ты молчишь? — Субару почти перешел на шепот, его голос сорвался. — Скажи уже, что я сорвался. Что это было глупо и неуместно. — Это было... — Райнхард наконец отвел взгляд, и Субару заметил, как на его шее дернулся кадык. Он судорожно сглотнул. — Это было совершенно неправильно, Субару. — Ну конечно, — Субару горько усмехнулся и уже начал разворачиваться, чтобы уйти, но Райнхард добавил, едва слышно: — Но мне понравилось. Субару замер, наполовину обернувшись. — Что? Райнхард произнес это так, будто признавался в чем-то постыдном — в краже или трусости. Он даже плечи чуть втянул, словно ожидая удара за честность. — Смотреть на тебя такого, — он наконец снова поднял глаза, и в них был тот самый пугающе искренний, испуганный блеск. — Ты выглядел... свободным. Мне стыдно за это, потому что мы в беде, а ты злишься, но... я не мог оторваться. Извини. Злость Субару вылетела из него, как воздух из проколотого шарика. Он остался стоять, не зная, что делать с этим признанием. Райнхард, идеальный «рыцарь» без страха и упрека, только что признался, что восхищается его срывом. Это было так странно и так... по-настоящему. — Ну ты и придурок, Рейн, — выдохнул Субару и зачем-то посмотрел в сторону, будто там было что-то срочно важное. — Восхищаться тем, как я лаюсь с лейтенантом... На секунду даже шум лектория будто провалился куда-то за стену — остался только этот нелепо тихий голос. Субару неловко залез в карман, пытаясь скрыть смущение за привычной болтовней. — Слушай, раз уж мы тут... В Японии есть традиция. Дарить вторую пуговицу школьной формы — ту, что ближе к сердцу. Знак того, что ты... ну, важен. Но я уже не школьник. И даже не студент. Пуговиц...как ты догадался тоже. Он несколько секунд шарил в кармане дольше, чем требовалось, словно в последний момент передумал. Субару достал небольшой, смятый лоскут ткани. Это был кусок подкладки его старой куртки. Швы на нем были кривыми, кое-где виднелись бурые пятнышки — следы уколов иглой. На ткани было грубо, почти яростно вышито: «Я ТЕБЯ НАЙДУ». — Я еще не закончил с тобой, — Субару дерзко впихнул лоскут в ладонь Райнхарда, стараясь не касаться его пальцев. — Это приказ, понял? Не смей теряться в своих патрулях. Мы еще будем ругаться из-за твоей правильности. Райнхард долго смотрел на неровные стежки, словно действительно пытался разобрать в них что-то большее, чем слова. Пальцы сомкнулись на лоскуте осторожно, почти бережно, будто ткань могла разойтись по швам от любого лишнего движения. Его рука едва заметно поднялась — к воротнику Субару, скомканному после недавнего спора, — но замерла на полпути и медленно опустилась. Вместо этого он снял с запястья часы. Металл тихо щёлкнул в его пальцах. — Они остановились два дня назад, — сказал он, укладывая тяжёлый корпус на ладонь Субару. — Батарейка села. Стрелки замерли. Субару машинально перевернул часы и только тогда заметил на внутренней стороне ремешка мелкую, почти стершуюся гравировку: «Пусть у тебя будет потом». На секунду он даже не понял, что именно прочитал. Буквы казались чем-то из другой жизни. Райнхард, заметив его взгляд, сразу отвёл глаза, будто сам пожалел, что это вообще можно увидеть. — Я... давно это сделал, — тихо произнёс он, чуть сжав пальцы на синем лоскуте. — Ещё до всего. После короткой паузы он добавил уже совсем иначе, почти глухо: — Просто… пусть у тебя будет повод смотреть на них. Я верю в это «потом». Когда у тебя появится время — запусти их. Субару сжал часы в кулаке так сильно, что холод металла впился в ладонь. На мгновение ему показалось: если разжать пальцы слишком рано, этот странный хрупкий момент тоже исчезнет. Фельт некоторое время стояла в стороне, молча наблюдая за происходящим. Она даже не усмехнулась — что для неё уже было почти событием. Медленно, словно преодолевая невидимую преграду, она подошла к Анастасии, которая отрешенно пересчитывала пустые бланки. Фельт протянула ей тяжелый сверток в пожелтевшей газете. — На, — буркнула она. — Нашла в библиотеке. Какая-то древняя экономика. Если кто спросит — я ничего не брала. Анастасия удивленно развернула край бумаги и замерла. — Ты серьезно?.. «Теория рынков»? Она же была в спецхране. — Ага. Всё равно там уже некому штраф выписывать. Уголок губ Анастасии дрогнул. Она посмотрела на Фельт — ершистую, грязную, но удивительно настоящую. Анастасия медленно залезла в нагрудный карман своего дорогого, хоть и пыльного пальто, и достала оттуда тяжелую, изящную перьевую ручку с золотым пером. Вещь из другой жизни. — Держи, — Анастасия вложила ручку в ладонь Фельт. — Не потеряй. Таких сейчас уже не достать, а писать тебе, похоже, придётся много. Фельт недоверчиво уставилась на холодный металл в руке, не зная, что сказать. Идиллию дополнил Юлиус. Он подошел последним, его лицо оставалось непроницаемым, но в пальцах он сжимал маленькую заколку в форме звезды. — Я нашел её тогда, в пепле, — коротко сказал он, протягивая вещь Анастасии. —Просто не отдавал. Анастасия посмотрела на заколку чуть дольше обычного, а затем осторожно убрала её в глубокий карман, ближе к сердцу. — Удивительно, сколько вещей пережили нас лучше, чем мы сами, — тихо произнесла она, глядя Юлиусу прямо в глаза. — Спасибо, Юлиус. Я думала, что уже не увижу её снова. Чуть в стороне Эмилия мягко коснулась плеча Рем. Она долго выбирала, прежде чем протянуть ей маленькую, чуть растянутую резинку для волос с поблекшим голубым бантом — ту самую, которую Рем потеряла во время ночного дежурства неделю назад. — Ты всегда заботишься о других, Рем, — прошептала Эмилия. — Пусть у тебя будет хоть что-то, что напоминает о доме, а не о работе. Рем прижала бант к щеке, и на мгновение в лектории воцарилась странная, торжественная тишина. Рикардо молча протянул запасную зажигалке кому-то из бойцов, Рам обменялась коротким, тяжелым взглядом с сестрой. Это был их способ сказать: «Я был здесь, и ты был со мной». Идиллия — вещь хрупкая, особенно когда рядом Гарфиэль. Он не выносил пауз, в которых слышно, как бьются сердца. — Всё, хватит, — буркнул он, вытирая нос рукавом. — А то сейчас кто-нибудь ещё заплачет, и нас тут точно затопит нахрен. Гарф с грохотом выставил на кафедру пятилитровую канистру. Тяжелый пластик глухо отозвался на дереве. Субару, всё ещё сжимая в кармане часы, поднял голову: — Гарф... только не твои дворовые замашки. Не сейчас. — Уже начал, — Гарфиэль оскалился, и в полумраке его клыки сверкнули недобрым блеском. Он размашисто хлопнул ладонью по канистре. — Если что — вы уже минут двадцать как не совсем трезвые. Сюрприз. Тишина вернулась мгновенно — тяжелая и липкая. Кто-то так и застыл со стаканом, подозрительно разглядывая мутную жидкость. Морозов посмотрел на канистру так, будто решал, кого проще задушить первым: пластик или Гарфа. — Ты чего сделал, щенок? — тихо спросил он. — Да ничего особенного, — Гарф пожал плечами, хотя глаза бегали. — Пока вы тут бантиками менялись, я в сок плеснул спирта. Медицинского. Совсем чуть-чуть. — Совсем чуть-чуть? — переспросил Субару, чувствуя, как по венам пошло колючее тепло. — Ну... канистра была полной. Теперь — нет. Морозов начал подниматься. Ботинок тут же запутался в гирлянде удлинителей. Лейтенант качнулся и вцепился в край стола так, будто собирался немедленно арестовать мебель за пособничество. — Ты... ты охренел, — выдохнул он с искренним детским изумлением. Тишина лопнула, когда спирт дошел до мозга Субару. Он засмеялся — резко, захлебываясь. Табурет под ним опрокинулся, Субару едва удержался на ногах и двинулся к Морозову уверенным зигзагом, задевая локтем пустые миски. — Ну и отлично! — выдохнул он. — Теперь хоть честно. Люди же правду говорят, когда выпивают? А то ходим тут, подарки дарим... тошно! Морозов наконец выпутался. Стоял ровно, но взгляд уже заметно плыл, фокусируясь где-то в районе переносицы Субару. — Думаешь, я не видел? — Субару приблизился, ткнул пальцем в его сторону, промахнулся и попал в плечо. — Планшет. Твоя папка. Этот взгляд... Ты же нас уже списал, да? Как лишний вес. Как утилизацию. Морозов резко дернул глазом в сторону Фельт: «Ты проболталась?» Фельт, сидевшая на коробках, скорчила эпическую рожу и беззвучно, с огромным удовольствием, проартикулировала одними губами: «Ну ты и лох». Морозов шумно выдохнул. Плечи осели. — А теперь ты бумажки порвал, — продолжал Субару, распаляясь. — Сделал вид, что ни-че-го. А я помню! Как ты нас убить хотел. Как пальцы на кобуре чесались. Скажи это! — Субару... — жалобно пискнул Отто из дальнего угла, где до этого тихо сортировал списки. — Может, не надо? Нам ещё в один вертолёт садиться... Все одновременно повернулись. Отто сидел на полу, обложенный папками, как крепостью, и выглядел так, будто его только что официально вычеркнули из списка живых. — А ты вообще откуда взялся? — изумился Гарфиэль. — Я... вообще-то здесь с самого начала! — Отто поднял голову с видом оскорбленного достоинства. — Я сидел рядом с коробками. И дважды просил передать мне стакан. Меня кто-нибудь вообще видит?! Субару махнул рукой, будто отгонял назойливую муху. — Вот именно — надо! Потому что все молчат! А он хотел! И мы знаем! И молчим, как придурки! — Знаю, — сказал Морозов тихо, глядя Субару прямо в зрачки. — «Знаю», — передразнил его Субару и с размаху ткнул его ладонью в грудь. Шлепок в тишине прозвучал как выстрел. Юлиус — расстегнутый, с галстуком, уехавшим куда-то к уху — шагнул между ними, как последний оплот рухнувшей цивилизации. — Господа, это решительно выходит за рамки... Субару, не глядя, взмахнул рукой и заехал Юлиусу локтем прямо по скуле. Хрустнуло сочно. Юлиус замер. Медленно коснулся лица, посмотрел на кровь на пальцах. В глазах зажглось что-то очень живое и крайне опасное. — Прекрасно, — произнес он подозрительно спокойным голосом. — Значит, дипломатия официально отменена. Сегодня бьют даже посредников. Он сделал шаг вперед. Фельт спрыгнула с коробок: — Я иду спасать тебя, братишка! Она прыгнула, приземлилась кому-то на плечи — судя по натужному «Ох!», это был Рикардо — и дальше всё окончательно полетело в бездну. Рикардо, пытаясь удержать равновесие, зацепил стеллаж. Сверху на дерущихся дождем посыпались старые журналы посещаемости и рулоны плакатов по технике безопасности. Гарфиэль вскочил, но Рам с кафедры, даже не оборачиваясь, коротко бросила: — Сидеть. — Да ладно, Рам, там Юлиус сейчас Морозову мундир порвет! — Кто мне еще наливать будет, если тебе сломают челюсть? Сидеть. Гарф сел, с тоской глядя на свалку. Морозов пытался отбиться от Фельт, которая вцепилась ему в спину как разъяренная коала, а Субару с Юлиусом кружили вокруг архивных коробок. — Ты грустный медведь! — донесся крик Эмилии. Она самоотверженно пробиралась через завал из стульев, размахивая чьим-то брошенным шарфом. — Самый грустный большой медведь в мире! Тебе нужно обниматься, а не воевать! — Я не медведь! — рявкнул Морозов, пытаясь вытащить пальцы Фельт из своего носа. — Медведь! — хором подтвердили из темноты. Отто в это время лихорадочно пытался спасти свои списки от наступающих на них людей, ползая на четвереньках. В этот момент Рем встала на стол. Никто не понял, как она туда забралась. Она балансировала на шаткой архивной коробке, растрепанная, с пылающими щеками: — СУБАРУ! СЛУШАЙ МЕНЯ! Субару обернулся, на секунду отпустив воротник Юлиуса. — Ты не утилизация! — Рем ударила кулаком по ладони. — Ты и это слышала?! — сорвался Субару, чуть не плача от стыда. — Все слышали, — сухо бросила Рам, не отрываясь от стакана. На секунду кто-то в куче-мале прыснул. — Это неважно! — крикнула Рем, едва не соскользнув с коробки. — Ты — человек, который перебрал полкоробки проводов, пока у остальных руки дрожали! Который чинил часы Отто! — Да какие часы?! — вскричал Отто, уворачиваясь от летящего в него леденца. — Который спрашивал каждое утро, кто вообще спал, а кто просто лежал с закрытыми глазами! Я больше никогда не буду молчать! Рикардо наконец изловчился и стащил Рем за талию. Она упала ему на плечо, всё ещё выкрикивая что-то про «честные завтраки» и «сонные глаза». — Райнхард! — в отчаянии крикнул Отто, уворачиваясь от чьего-то летящего ботинка. — Сделай же что-нибудь! Твой друг сейчас придушит лейтенанта, а Юлиус готовится совершить военное преступление! Разними их! Ответа не последовало. Все, кто ещё сохранил способность фокусировать взгляд, обернулись к архивным шкафам. Там, в самом тихом углу, под плакатом «Порядок — залог безопасности», на груде пустых папок сидел Райнхард. Человек, чья физическая подготовка была легендой ещё в академии, чьи нормативы до сих пор никто не мог побить, выглядел сейчас так, будто его подключили к аппарату ИВЛ и он узнал, что налоги всё-таки платить надо. Голова мирно покоилась на плече, на губах блуждала кроткая, почти блаженная улыбка, а из кармана куртки сиротливо торчал оранжевый лоскут ткани. Даже железный человек капитулировал перед содержимым стакана, состав которого лучше было не уточнять. — Он... он что, спит? — Субару на секунду ослабил хватку на воротнике Морозова. — Он в отключке, — констатировала Фельт, на мгновение перестав тянуть лейтенанта за уши. — С одного стакана. Позорище. Райнхард в ответ лишь едва заметно причмокнул во сне, явно видя сны о чем-то более приятном, чем эта реальность ________ Субару проснулся от того, что его щека прилипла к холодному бетону. В лектории пахло пылью, кислым спиртом и застарелым потом. Светало. Серый, водянистый свет просачивался сквозь грязные окна, выхватывая горы мусора. Он пошевелил пальцами. Тяжесть на груди оказалась часами. Он не помнил, как они там оказались. Субару посмотрел в сторону. В трех метрах от него, прямо на полу, спал Морозов. У лейтенанта был разбит нос, а на спине куртки красовался четкий отпечаток маленького ботинка Фельт. Рядом, подложив под голову папку «План эвакуации», оглушительно храпел Юлиус. Субару перевернул часы. Гравировка была на месте. «Пусть у тебя будет потом». Он не знал, был ли тот разговор у окна или он его выдумал в пьяном угаре. Но буквы были настоящими. Металл был холодным. А снаружи уже затарахтел двигатель первого вертолета, ставя точку в их последней ночи. Субару прижал часы к губам и закрыл глаза. Он не знал. Но поднялся.