Фраер

Захаживал к нам один «котик» — Михал Степаныч Ранько. Он был очень, очень забавный. У него везде были рыжие волосы, даже внизу, и чувствительное правое ухо — девочки часто смеялись над этим в машине, по пути в баню или в отель. Михал Степаныч был почти лысым и очень толстым. Девочки говорили, что он иногда ничего не чувствовал даже во время минета, зато начинал кричать, если в ухо просто дышали. Я очень любил своих девочек и молчать их не заставлял — всегда терпеливо такое слушал. Я слушать умел, потому что с бабами по-другому было никак. Им же всё время надо поговорить, особенно если их двадцать минут назад отымели в бильярдной. Или на столе в бане, вжимая в клеёнку с разлитым пивом и недоеденной мойвой. Я помню, как отмывал Лидочку после такого. От её волос пахло рыбой ещё неделю. Или мне уже так казалось. Главное было не это даже — а то, как она потом кинула ноги мне на колени и жаловалась на этих гондонов. На то, как один оттягивал ей волосы, а второй выворачивал руку, пока кончал. И называл Викой — её это, кстати, задело больше всего. Девочки тоже любили меня. Они сами тянулись работать, сами меня находили. Я никогда их не трогал и честно всегда им платил — с комиссией сорок процентов. А ещё разрешал курить у себя в машине и грел их в своём пальто по одной. В Твери таких сутенёров не было больше. А даже если и были, то они точно просили девчонок «себя показать», прежде чем брать на работу. Трахали их бесплатно. А я не трахал. И поэтому девочки шли ко мне. Я в этом деле уже был три года, в городе все меня знали. У меня с девочками был столик в «Секторе», куда никого, кроме нас, не сажали по вечерам. Если не было выездов, я приходил с ними каждый день. Когда были — отправлял туда тех, кого не заказывали. Из «Сектора» девочки всегда возвращались довольные, с кучей налички и пьяные. В этом баре толпились в основном наши, местные. Девочки были там почти что хозяйки. Они, по сути, и были — я снял им огромную коммуналку в соседнем доме и всех почти там поселил. Им нравилось вместе жить. А многим вообще негде было. Так что девочки спали все в двух комнатах друг на друге, в остальных трёх обслуживали «пиджачков» из «Сектора». И ещё одну мне оставили. Бизнес у нас был локальный и даже элитный по меркам Твери. Раньше у меня девочек было больше, мы с ребятами ставили их на трассах и у заправок, водили по одной в рестораны. Потом я уболтал самых стойких и самых красивых, договорился с Мопсом, который «Сектор» держал. Превратил их в единый бабский отряд. Почти в группировку. Одел покрасивее и научил общаться. Без мата, без ебли мозгов. Материться они отучились, а вот мозги не ебать не могли, и поэтому приходили ночью, по двое, трое, ложились ко мне в кровать, закидывали на меня руки и начинали с «ты не представляешь». Я правда не представлял. У меня секс был в последний раз примерно тогда же, когда у них за бесплатно. Давно и в Советском ещё Союзе. Девочки думали, я импотент. Я не был. Просто стоял у меня не на них. Я был жилистый, длинный и всё равно нескладный. Девочкам из защиты мог предложить только презервативы и два травматических пистолета у себя под одеждой. Но они всё равно меня выбирали. Подбегали ко мне в коридорах бани и в магазинах — просили забрать к себе от своих «начальников». Особенно много прибегало от Бледного — товарища моего по заправкам и ресторанам. Я никогда никого не брал, потому что боялся. Меня возили один раз в лес, когда наша Шелли — Нинка Шелковская — дала по лицу одному из авторитетов. Больше я в лес не хотел. Даже ради своих красавиц. А так «пиджачки» и воры меня очень ценили, потому что девки мои были самые лучшие. Воспитанные и неглупые. Только один блатной хуй предъявил мне однажды за то, как «по-пидорски» я общаюсь. Но его свои же и остудили тогда. В «Секторе» все считали, что у меня где-то в области был гараж с компроматом на всех клиентов. Компромата особо не было, кроме пары кассет под диваном, но слухи были. И поэтому нам никто не мешал. И общался я так не потому, что был «петухом», хотя правда был, а потому, что с бабами очень бывает сложно, когда ты не можешь их трахнуть. Их надо уговорить, ещё каждую, блядь, по отдельности. К каждой особое слово найти, и ещё чтобы доброе, нежное. Слова-то я находил, у меня для этого был диплом МГУ. Я вообще-то работал в московских «Известиях» до сокращения в девяностом году. Всё ещё думал, что как-нибудь накоплю и уеду обратно. Книжку напишу детскую. В общем, всё у меня было, можно сказать, в ажуре. А потом Михал Степаныч Ранько привёл Фраера. Ранько зашёл в «Сектор» ровно в половину одиннадцатого, как всегда со своими «котятками» — я так называл мужиков, которых Михал Степаныч сюда водил. Он был радостный и суетливый — я пометил себе в тетрадке. Я всё всегда помечал и записывал. Просто не на кассеты. В этот раз было обычно всё. Кроме того, что Михал Степаныч был пободрее. Усадил за стол нового «пиджачка» вместе со всеми старыми. Я его раньше не видел и точно в лицо не знал. Но никто на него не пялился. Все воры что-то отмечали, была суббота. За пятым столом у Наглого был юбилей. За восьмым отмечали рождение сына. Вечер был очень хороший и обещал отличные деньги. Я особо на стол Ранько не засматривался, уткнулся к себе во вторую тетрадку и стал сводить дебет с кредитом. Лерочка мне должна была за билеты на поезд для матери. Машку и Шелли просили на дачу с бассейном через три дня — им купальники были нужны. Такие, чтоб окупились. Мне не до Михал Степаныча тогда было. Он был очень понтовый и безобидный, почти что не в криминале. У него что-то было с финансами связано, не интересно. Но ему вот было как раз до меня. Он подошёл с кружкой пива и стал очень быстро что-то роптать мне, бегая взглядом по окнам. Спрашивал про свободных девчонок и можно ли увезти с собой в баню кого-то позже. Я разрешил взять Марку — Марину Девятову. Даже спрашивать у неё не стал, она к Ранько очень любила ездить. И смеялась потом громче всех. Михал Степаныч договорился по времени и улыбнулся. Потом нагнулся ко мне поближе и очень мечтательно спрашивать стал: — Заметили, кто за моим столом? Я стрельнул ещё раз глазами на нового «пиджачка». По нему было видно, что он не местный. Он был самый молоденький — лет, может, двадцать пять. Костюм у него был светлый и дорогой, разговаривал он активно, обсуждал что-то с «котятками». Взгляд его выдавал, потому что он тоже глазами бегал. Просто не так, как Ранько, а спокойнее. Но всё равно внимательно. Как будто искал, что здесь можно спиздить. Может быть, новый авторитет местечковый. Или какой-то некрупный скокарь. Я не понимал, зачем Михал Степаныч его к нам привёл и зачем теперь хвастался. Я кивнул, но спросил: — Лицо незнакомое. Он ведь у нас раньше не был? Михал Степаныч радостно замычал и стал на ухо мне про него рассказывать. Фамилии называл и какие-то невнятные схемы. Я пытался сосредоточиться на своих записях и даже почти не слушал. Понял, что Фраер был чей-то сынок из Москвы. Что «партнёры» Михал Степаныча хотели купить завод, а Фраера отправили с ними на переговоры. Я бы, может, и записал, но быстро понял, что это были дела московские, а не наши. Даже имени не запомнил. Не вор и не местный. Приехал с кем-то базарить по поводу денег. Ну правда же Фраер. Михал Степаныч так старательно оправдывал его здесь присутствие, что я начинал беситься. Спросил: — Ему тоже девочек надо? Я Ранько обижать не хотел, потому что он был при большом бабле и главное — безопасный. От него все мои возвращались без синяков. И без запаха мойвы. — Да-да, — Михал Степаныч сразу же соскочил с оправданий. — Он к вам сам тогда подойдёт, можно? Вы его обслужите, пожалуйста, хорошо. Я всё оплачу. Я нахмурился и вздохнул. Михал Степаныч объяснял как-то очень сложно. Молодой мальчик в красивом костюме. Что там было обслуживать-то? Такие обычно хотели одну и чтобы затрахать до смерти. Ерунда на сто двадцать баксов. Я посмотрел на Фраера ещё раз. Он был широкоплечий и крепкий. Ну ладно, на двести. Может, и хватит его на какие-то извращения. Михал Степаныч опять что-то залепетал, и я сдался. — Пускай подходит. Кроме Марки, пока вроде все свободны. Скажите только, чтобы заранее выбирал. Мне щас некогда. Михал Степаныч ушёл, и я начал опять заполнять таблички. Потом обернулся на Шелли с Никой, погнал их за пятый столик — оттуда давно махали уже. Остался один, стал придумывать названия для коктейлей — меня Мопс иногда просил таким заниматься. Голову поднимал только на девочек, если они приходили отпрашиваться на улицу вместе с клиентами. Я проверял, кто просит, и тогда только отпускал. Где-то через час, когда Ранько уже увёз Марку в баню, а остальных рассадили по коленкам за столики, я посмотрел на «котяток» Михал Степаныча. Фраера не было. Значит, уехали вместе. Может, побрезговал наших лярв провинциальных трахать. Бывает. Но потом Фраер подошёл очень тихо, минут через двадцать. Я бы и не заметил, если бы под стулом у меня дощечка не скрипнула — её там меняли два года назад, после перестрелки. Плохо скрепили. Я оторвался от списка смешных названий, вскинул лицо — Фраер стоял надо мной с букетом розовых роз. Кустовых. Лицо у него было решительное и внимательное, он мазал по мне своим аккуратным взглядом. Изучал. Я нихрена не понял. — Это чё? — кивнул я на цветы. У нас такое, конечно, бывало. В девочек и влюблялись, и звали замуж, и даже дарили ключи от дачи — но этот-то розы зачем притащил? Он вроде неглупый был, судя по виду. Не мог же он в проститутку влюбиться за вечер. У него на коленках даже никто посидеть не успел. — Это вам от Михаила Степановича. — Фраер поставил букет в ведёрко для льда. — Ну, то есть, цветы для дам, а вам то, что внутри. Я нахмурился и заглянул туда. Между стеблями лежал рулон долларов, смотанный канцелярской резинкой. Судя по виду, две тысячи. Ранько был такой романтик. Я продолжил рассматривать Фраера. Фраер тоже меня оглядел всего. Мы порассматривали друг друга минуту, и я показал ему на соседний стул. Что-то тут было нечисто. — Девочек выбрали? — Мне только одну, — Фраер быстро оглядел «Сектор» и ткнул на Шелли. — Вот её. Шелли была не самая молодая и не самая симпатичная. Зато была самая гордая и расчётливая. Умная очень, тоже с дипломом о высшем, как я. Меня этот выбор напряг, но я промолчал. Пожал плечами.       

***

       В нашей коммуналке Фраер осматривался ещё более осторожно. Я привёл его к нам вместе с Наглым, который оплатил полтора часа с Никой. К нам выбежали Лерочка с Бести, стали крутить перед Фраером своими ногами. Я махнул на них рукой, предложил ему посмотреть. Вдруг понравятся больше, чем Шелли. Фраеру было на них всё равно. Он неловко схватил Шелли за плечи и не отлипал от неё всю дорогу. Не отпускал и при этом не трогал в других местах, просто приклеил к её плечам руку. Это выглядело нелепо. Он стоял с ней как девственник. Ника увела Наглого в комнату около двери, и я показал Шелли на соседнюю. Там был отдельный диван и большая кровать. И балкон. В нашей квартире это был, считай, «люкс». Всё, как просил Ранько. Шелли была довольная и допивала бутылку шампанского. Фраер ей очень понравился. Она подмигивала мне благодарно, пока они танцевали с ним в «Секторе» — так же неловко, как обнимались. Я знал, что она любила красавчиков. Так ей легче было переступать через себя. Фраер и правда был ничего, даже слишком. У него было чистенькое московское лицо, и ходил он одетый с иголочки. Был такой же высокий, как я, только шире и очень складный. Плечистый и ровный. Как будто военный. Мне очень всё это не нравилось. Не нравилось, когда Шелли повела его в «люкс». Не нравилось, когда из «люкса» двадцать минут не доносилось ни звука. И особенно сильно не понравилось, когда Шелли вышла оттуда с гордой притворной улыбкой и отвела меня в мою комнату. Шепнула серьёзно: — У него не встал, — и выгнула губы. Шелли была и правда самая умная. Не самый секс, но дело тут явно было не в ней. — А ещё он просил минет у стены и всё время крутил головой. Я достал у себя из шкафчика травмат. Подумал, что засуну его Ранько в жопу потом. Или в ухо, чтоб точно почувствовал. Я на военного был не похож, зато знал, что делаю. Поэтому быстро зашёл в «люкс» и увидел, как Фраер застёгивал свои светлые брюки. Волосы у него разлохматились в стороны. Рубашка помялась и была уныло расстёгнута на две пуговицы. Без энтузиазма. Он сидел на диване и пытался вернуть свой ремень на место. Фраер посмотрел на меня и виновато, по-детски почти улыбнулся. Как будто и не скрывал теперь, что пришёл не потрахаться. — Старею. Я подошёл и приставил ему ко лбу пистолет. Он дёрнулся, будто хотел начать со мной драться, но передумал. Остался спокойно сидеть. Глянул на мой травмат и поджал плечи. Стареет он, блядь. Ну да. — Мальчик, мозги не еби. Тебе чего надо тут? Фраер посмотрел на меня своим грязным московским взглядом. Снизу вверх и очень по-блядски. Я пытался своих научить так смотреть, но показывал плохо, так и не смог объяснить. — Вас. Я ударил его локтем в голову. Он не сопротивлялся, поэтому у меня получилось. Фраер тряхнул головой и стал пояснять: — Ну, помещение ваше. Конкретно вот эту комнату. Мы с Михаилом Степановичем хотим предложить вам, — он замялся на две секунды, — тему одну. Я очень высоко поднял брови. Сука, Ранько. Просто сука. Ещё и Марку, блядь, в баню увёз. Пиздец. — Вы сядьте, — Фраер сглотнул. — Я вам расскажу всё. Я засмеялся. Я был с них обоих в ахуе. С этого Фраера и с Ранько. Такого у меня ещё не было. К нам если и приходили с какими-то «темами», то разговаривали по-другому. Без взгляда вчерашней целки и обращений на «вы». Без букетов с рулонами денег. — И мне двадцать девять, а не пятнадцать. Я вам не мальчик. Я сел напротив него на стул. Ну раз двадцать девять, то можно поговорить. Значит, почти ровесники, чуть меня младше. Я оставил направленный на него пистолет и приготовился слушать. Тем никаких я нам с девочками не хотел вроде. Но слушать-то я умел. Фраер оказался нормальным вполне мужиком. Понятно, заученно всё объяснил мне про их с Ранько схему. Они хотели водить ко мне разных воров под предлогом потрахаться и решать тут с ними дела. В Твери сейчас шла большая делёжка какого-то бизнеса, и Ранько как-то в это вписался через своих московских «партнёров». Короче, столица хотела Тверь поиметь. Фраер опять мне назвал фамилию своего бати, и я опять как-то пропустил. Они предложили мне сто тысяч баксов. Я сначала подумал, что многовато, но потом Фраер объяснил, что надо всё сделать так, чтобы бабы не распиздели. А вот с оглядкой на это сто штук уже были не деньги. Я стал просить триста. Фраер умело со мной торговался и согласился на двести двадцать. Сказал, что обсудит с отцом и с Михал Степанычем. Я прогнулся. Сначала хотел помучить его и послать, но, пока разговаривали, задумался. Я очень хотел домой, в Москву. Не в московский детдом, из которого вылез, а по-настоящему. Жить не в комнатах у старых бабушек и не в Твери, в коммуналке с бабами. Хотел по-нормальному. Хотел, наконец, потрахаться сам, а не слушать жалобы Лидочки. Короче, мы ударили по рукам. И уже потом, всё ещё мысленно убивая Ранько и смотря, как Фраер застёгивает рубашку, я у него спросил: — А чего не потрахался-то, раз пришёл? Противно? Фраер нахмурился. Потом посмотрел на меня опять своим странным московским взглядом. Ответил спокойно: — Да нет. Просто секс я люблю немного в других местах. Я вроде и сам был по сути москвич, но этого выпада всё равно не понял. Только ещё раз подумал о жопе Ранько и своём травмате.       

***

       До жопы Михал Степаныча не дошло. Он меня опередил тем, что пообещал нам все двести двадцать тысяч. Специально для этого позвонил. За три дня, пока его в «Секторе» не было, я успел передумать и пожалеть где-то столько же раз, сколько мне предлагали денег. Я обсудил «тему» с Шелли, и Шелли меня взбодрила. Сказала, что девочек всех подобьёт. Что вариант был хороший и лучше, чем мыкаться до сорока в коммуналке с красными шторами. Шелли было двадцать пять, а мне тридцать три, и до моих сорока было ближе. Правда, меня в этой коммуналке не трахали мужики, но от этого было не сильно лучше. И тоже хотелось свалить. Фраер пришёл в «Сектор» вместе с Ранько через три полных дня. Они уже там сидели, когда я вернулся с дачи — отвозил Машу с Шелли. Там тоже все были свои, и я их спокойно оставил. Остальные мои разбрелись по «Сектору», я побазарил с Мопсом и сел за бар. Попросил себе дорогой водки. Фраер опять очень тихо подкрался сзади и положил перед Мопсом купюру. Сказал, что за меня платит. Мопс заржал и взял. Потом сказал Фраеру, что с меня тут бабло не берут. Фраер смутился по-детски, как будто ему стало жалко. Я был в провинциальном ахуе с его наглости. И с того, как он суетился своими глазами по «Сектору». Хотя стойка была у него солдатская. Спина прямая и руки всегда напряжённые. Двадцать, блядь, девять. Пиздец. Он был очень странный. Я так до конца и не понял, скрывался ли он тут ото всех, но не получалось у него при любом раскладе. Фраер сел опять рядом со мной и дождался, чтоб Мопс отошёл. Сказал, что Ранько принесёт мне аванс через несколько дней. И что ему надо снова к нам в гости. Чтобы придумать подробно план действий. Я его слушал вполуха и думал, какой он был странный. Такой по-московски бодрый. Я стал почему-то думать, что в Москву мне ехать бессмысленно. Я представил нас с ним за таким же баром где-нибудь на Тверской. Представил, что всё ещё редактирую тексты в «Известиях», отдельно живу и, допустим, реально имею сто тысяч долларов. Заплатил бы такого ранга мужик мне тогда за водку? Сел бы со мной на стул? Без девочек и коммуналки в Твери. Такой бы, наверное, нет. Разве что из таких, кто был похож на Ранько и на Наглого. Или задохлик какой-нибудь. Меня в Москве только такие и трахали раньше. И, видимо, будут. Я ведь тоже уже «старею». Я испугался. Фраер это заметил и замолчал. Налил мне водки. Потом сам же выпил из рюмки, налил мне по новой. Блядь, какой он был странный. — Ну чего? Я приду тогда к вам? Я выпил рюмку, и он проследил за моей рукой в обе стороны. И опять странно посмотрел. Не так, как на Шелли. Скорее, как на сам «Сектор». Как будто смотрел, получится ли у меня что-то спиздить. — Ага.       

***

       Он пришёл, и мы составили схему. Я завёл под это дело тетрадку в линейку и расписал, каких девочек надо пихать для Раньковских воров. По каким дням приводить и что говорить самим девкам. Фраер всё это перечитал у меня на диване и восхитился опять по-детски: — Вы точно таким раньше не занимались? Я устало скривился ему в лицо. Фраер почесал шею. — Просто очень профессионально. А вы тут давно? Меня очень бесило, что он это спрашивал. Какой-то тупой подозрительный интерес и притворство. Я даже подумал, не сын ли он самого Ранько, настолько он был похож в этом всём на него. — Давно. — Как-то я подустал на него смотреть. Отвернулся. Фраер ещё порылся в тетрадке, проверил всё. Потом откинулся на диван и вздохнул. — Странную вы судьбу себе выбрали. Вы же явно умнее будете местных. Учиться могли бы пойти. Работать. Я не выдержал. Охуел уже по-московски. — Так я МГУ закончил. Это вы с Ранько тут, в Твери, темы мутите, а я-то как раз работаю. И, наверное, сяду тоже за вас, если что. Так что хуйню не трепи и давай в следующий раз уже с папиными деньгами. Фраер дёрнулся на слове «сяду». Наклонился обратно. Потом встал и ушёл. В следующий раз мы нормально пересеклись через две недели. Я бы подумал, что всё накрылось, но Михал Степаныч привёз мне деньги. Мы спрятали их в антресолях и стали ждать, когда нам позвонят в нужный день. Фраер часто приходил с Ранько в «Сектор», но больше мы не разговаривали. Ранько пару раз увозил девок в баню, и Фраер уезжал с ними. Два раза потанцевал с Шелли. Сажал через день Лиду или Нику к себе на колени. На меня больше не смотрел, и я старался не смотреть тоже. Видимо, нечем ему больше было во мне восхищаться. Тетрадку-то он унёс. А потом Ранько позвонил как-то утром и дал понять, что сегодня будут «переговоры». Я специально распихал кого мог по заказам вне коммуналки. Выдал всем, кто просил, паспорта на два дня. На всякий случай. Я знал, что никто не сбежит из девок. Денег хотели дождаться все. Фраер подошёл ко мне «договариваться», как всегда делал Михал Степаныч. По схеме просить он должен был Нику с Машкой, поэтому говорить нам с ним было не о чем. Но он всё равно подошёл, чтоб все видели. Показал мне на них, притворился, что правда спрашивал. Потом наклонился ко мне и спросил: — Не боитесь? Мне захотелось рукой отодвинуть это странное блядье лицо от себя. Отпихнуть ногой прямые и сильные плечи. Зачем он так наклоняется? Я видел, что он успел выпить, и пахло от него портвейном и, сука, петрушкой. Фраер как будто почувствовал, что мне неприятно, и наклонился ближе. Сказал мне в правое ухо: — Если получится, я помогу вам с работой в Москве. Хотите? Я тогда понял, что у Ранько была за хуйня с ушами. Мне показалось, она у меня была теперь тоже. Да блядь. Я закрыл рот рукой и очень тихо ответил: — Уйди. И Фраер ушёл.       

***

       Всё получилось как надо. Мы переставили потом в коммуналке двери, сделали там замки. Воры приходили базарить с Фраером два-три раза в неделю. Иногда в одного, иногда компанией. Я ничего не подслушивал. Девочки не пиздели. Фраер часто уходил от нас вместе с ними, но иногда задерживался. Воры оставались потрахаться после беседы, и Фраер тогда на кухне ждал вместе со мной. Шелли стонала в свободной комнате, создавала ему слышимость половой репутации по моей просьбе. Этим моим предложением он восхитился тоже. Сказал, что мне надо работать в «Останкино». Он перебирал на кухне какие-то документы свои, переписывал что-то себе. Он тоже всё время что-то писал. Я сидел с ним и пытался понять каждый раз, почему он совсем не смущался от стонов за стенами. Куда в этот момент пропадала его суетливость. Мы с ним иногда разговаривали. Он стал как-то поприятнее, когда занялся их с Ранько делами. Адекватнее. Если он спрашивал по-нормальному, я мог даже рассказывать что-то про девочек. Как-то у себя в комнате рассказал подробно про МГУ и про то, что тоже был москвичом, только без родителей. Фраер первое время вёл себя так же нагло и много меня раздражал, но потом, через пару недель, у него что-то будто случилось. Где-то в моменте, когда Ника предложила ему картошку, которую жарила, и он согласился. Он после этого раза как-то переключился. Притих и оставаться стал меньше. В «Секторе» не смотрел на меня совсем, подходил так, будто действительно выбирал себе лярву на вечер. Мне сначала было никак, я особо и не заметил. Потом Ранько стал подходить чаще, а Фраер реже, и мне стало как-то странно. Я стал про него чаще думать. Чаще пытаться подставиться под его взгляд. Я боялся, что мы с девочками проебались где-то, но Михал Степаныч ходил довольный и бодрый. Деньги передавал частями. А потом Фраер как-то облизнул палец, чтобы перелистнуть скреплённые документы на кухне, и я охуел опять. Только теперь по-другому. По-бабски. Настолько сильно, что, когда Лидочка залезла позже ко мне в кровать со своим «ты не представляешь», я понял, что представляю. Только совсем другое. Я решил, что во всём была виновата Ника с её картошкой. Что Фраер, с его важным папой и сраным Ранько, просто нами побрезговал с девочками. Опомнился и заскучал по Москве, по крабовому салату и по малышкам из МГУ и тех мест, где он ищет свой секс. Ну явно же не под красными шторами. Не на клеёнке с пивом. Я отвернулся тогда от Лидочки и злобно стал это всё представлять. Студенток московских и дорогие машины. Думать, что наша картошка была ему не по масти. Хотя я тоже был из МГУ. Тоже бывал в нормальных местах. И даже за деньги ни разу ни с кем не трахался. И вообще так давно не трахался, что на месте богатых москвичек я бы ему прямо на клеёнке и дал. И запах мойвы пивной носил бы потом хоть месяц. Прости, Лидочка.       

***

       Вот где-то примерно с месяц я всё это в итоге носил. Только не запах, а свой недотрах. Я сам уже Фраера стал избегать, даже Ранько специально ловил с сигаретой на улице, чтоб «договариваться» в основном с ним. И на кухне с Фраером больше не сидел. Уходил к себе. Фраер через два таких раза вернул свою наглость и стал приходить ко мне в комнату. Я его не прогонял, делал вид, что мне всё равно, где он сидит и брезгует. Он всё ещё много у меня спрашивал, только теперь по-взрослому. И смотрел по-другому — хмуро и недовольно. Как будто я ему стал вдруг мешать, а не он мне. В итоге в какой-то очередной раз я разыграл свой привычный выпад с Михал Степанычем, а Фраер всё равно подошёл. Сел рядом со мной за стол и налил мне мою дорогую водку. — У вас ничего не случилось? — Нет. — Я выпил, и он от меня отвернулся, за рукой не следил, как тогда. — А с девочками? Мне захотелось его избить. Чтобы он перестал разговаривать так, будто переживал. Я этот интерес лицемерный знал хорошо, меня ему обучали пять лет в МГУ. И перед кем, главное, исполняет? Не понимает, что ли, что я всё вижу. Что не из-за девочек он ко мне сел сейчас. А чтобы совесть свою успокоить и сделать вид, что он «свой». — Ранько уже подходил до тебя. Иди. Фраер сделался снова мальчиком, едва заметно вжал голову в плечи и хмуриться стал. — Я же просто спросил. Мне водка ударила в нос. Я потерял на секунду контроль и сдержаться опять не смог. — «Просто спрашивай» у себя в Москве. Вы нам и так работать мешаете со своей схемой. Знаешь, как мало в Твери красивых молодых баб? Фраер выпрямился на стуле и взгляд снова изобразил решительный, аккуратный. Прищурился и наклонился ко мне слегка. — Раз они такие красивые и молодые, чего сами не трахаете? Я вскочил из-за стола. У меня в голове вскипала уже горячка. Я и сам был сейчас как мальчик. Фраер меня изводил и злил, и пугал. Я не знал, куда от него деться. Куда выкинуть его столичную спесь о том, что мы с бабами тут ничего не стоим. — А я, может, тоже себе секс хочу в другом месте. Фраер в этот момент переставлял стакан и случайно дёрнулся, задев бутылку с вином. Он быстро её перехватил, но вино успело плеснуться немного на скатерть. Меня почему-то это добило. Я заторопился к служебному коридору. Мне надо было остыть. Я собирался выйти через рабочий вход и на улице пять минут постоять. Подумал, что девочки разберутся сами, пока меня нет. Я почти туда завернул, когда Фраер меня догнал. Я сначала не понял, кто это был — он опять подбежал так тихо, что опомнился я у стены где-то в тёмном проходе. Он прижал меня к ней, а потом влепился губами мне в челюсть под ухом. Я так охренел и так сильно меня повело, что я выдохнул очень сладко и отклонился случайно. А потом услышал, как кто-то громко смазал шаром по стенкам бильярда. Мопс музыку переключал, поэтому в тишине было слышно. Я сразу же Фраера оттолкнул. Он от меня отскочил, но не отпустил. Он уже успел положить на меня свои руки и трогал теперь за шею и за рубашку на животе сбоку. И глаза у него в темноте стали снова странными. Очень по-детски грязными. Я испугался и потерялся. Фраер смял у меня ткань на рёбрах и провёл большим пальцем по подбородку. Коснулся им нижней губы, потом кромки зубов, и раскрыл мне рот. Музыка заиграла снова, и он зашептал чуть громче: — Видите, что вы наделали? — он толкнул палец глубже и надавил на язык. Палец у него был горький после вина. Я не мог ничего сказать. Фраер тоже свой рот открыл вместе с моим и смотрел на меня очень пьяно. Я попытался вытолкнуть его палец, но сделал хуже. Обвёл его языком и задёргался головой. Фраер выдохнул резко и наклонился ближе. — Это вы мне работать мешаете. Очень сильно. Знаете, как тяжело мне на вас смотреть? — он стал говорить мне в шею, сжал меня крепче и палец убрал на щёку. — Плохо ведь потом будет очень. И вам, и мне. Пожалуйста, скажите, что вам просто деньги нужны. Скажите, что вы специально меня соблазняете. Я нихрена не понял опять из того, что он нёс. Но слушать это всё было не очень приятно. Особенно про бабло. Вот, значит, что он думал. Думал, что я как девки. Что жопу свою продаю. Я дотянулся до своего травмата и жалким коротким движением вмазал его ему в грудь. Рука у меня дрожала. Мне вроде должно было быть приятно, что мальчик этот меня захотел. Что был он такой же, как я. Но стало очень обидно. Хотел бы меня купить, предложил бы давно уже. Получается, жалко ему было деньги на меня тратить. Как за водку тогда у бара. Фраер совсем от меня отлепился и стал очень серьёзно смотреть. Изучать опять. А потом медленно взял мою руку с травматом, убрал от своей груди. Подался чуть-чуть вперёд и поцеловал меня в щёку. И быстро ушёл. И плечи у него были опущены некрасиво. Грустно.       

***

       Мы эту тему больше не поднимали. Хмурились друг на друга и совсем почти не разговаривали. Я обижался где-то неделю, а потом мне приснилось его дыхание на своей шее. И обижаться я перестал. Мне стало очень, очень приятно. Я теперь знал, что, может быть, где-то в Москве, с деньгами и без всех схем, у меня бы с таким, как он, получилось. Возможно. И так меня это заволновало, что я тогда сам пошёл к бабам спать. Одному теперь было тревожно. Я залез между Никой и Бести на их диван, и они меня отпинали ласково. Ника сложила голову мне на руку. Я подумал, как это здорово, когда тебя кто-то хочет вот так. Даже если и брезгует. Я ходил в целом довольный и в предвкушении. Михал Степаныч сказал, что им нужен был с Фраером ещё месяц. Я думал о том, что скоро поеду в Москву и там, наконец, потрахаюсь. Найду себе даже кого-то получше, чем Фраер. Ещё чище и моложе. И работу ещё найду настоящую. Если куда-то возьмут. А потом Фраеру дали за что-то пизды. Прямо у нас в коммуналке. Два мужика из нашего «люкса» вышли и быстро ушли из квартиры. Я медленно к Фраеру заглянул и увидел его на полу. Он сидел, прислонившись к дивану, и смотрел в стену. Потом посмотрел на меня. — Всё. Закончилась наша тут схема. — Он был вроде целый, больше какой-то расстроенный. И бровь ему рассекли. — Можно мне спирт? Я принёс ему водку и вату. Старался не думать, пока искал, что больше его не увижу у нас. Из девочек дома были только Шелли и Лидочка с Машей. Остальным я дал выходной и заказы на выезд. Фраер взял у меня бутылку, стал ватой бровь вытирать. Он смотрел на меня очень устало и смущённо-расстроенно отводил взгляд. Как будто ему за себя было стыдно. Я вообще-то про деньги хотел спросить у него остальные, но почему-то не смог. — Ты обратно в Москву теперь? Фраер пожал плечами и замотал головой. — Нет пока. Просто место придётся найти другое. Я помню, что я вам помочь обещал. — Он немного взбодрился. Поднялся и взял со стола карандаш. Что-то написал на листке. Протянул его мне. — Вот по этому адресу приходите, если в Москву доберётесь. Скажете, что от Вероники Валерьевны. Если диплом принесёте, то вас посмотрят. Я посмотрел на адрес, потом на Фраера. И опять нихрена не понял, что это всё значило. Адрес я этот знал. Ну да, не «Известия», но хороший детский журнал. Мне стало впервые по-настоящему интересно, чей всё-таки он был сынок, с такими-то связями. — Вы по поводу этого не волнуйтесь, — он обвёл рукой комнату. — Никто ничего не скажет. Но в «Сектор» вы лучше поменьше девчонок водите. Там всякое щас может быть. Лучше вообще поделите то, что Ранько вам успел заплатить, и завязывайте. Фраер помялся напротив меня и пошёл на выход. А потом дёрнулся снова как мальчик и развернулся. Подскочил ко мне в два быстрых шага и снова в щёку поцеловал. И опять к двери заторопился. Я его не отпустил. Вцепился в него и своим хмурым взглядом потребовал объяснений. Я ничего не мог у него спросить, потому что боялся, но и руки разжать не мог. Ничего не мог, только стоять и держать его рядом с собой на вытянутых руках. Фраер, видимо, не ожидал такого и тоже просто стоял. Рассматривал меня как-то горько. Я тоже взгляд не отводил. Мы опять порассматривали друг друга минуту, потом он голову вбок наклонил и губы поджал. Взял мои пальцы и стал убирать у себя с плеча. Зашептал: — Я же вам объяснял уже. Мне нечем вам заплатить. У меня с собой только две пятитысячные… Я его больше не слушал. Я его стал целовать. Мне вообще было всё равно, что он там нёс. Фраер сопротивлялся недолго, взял меня за уши и оттянул от лица. Я понимал теперь, что до Москвы могу не доехать без денег и что из «Сектора» вряд ли уйду. А чего бы тогда не попробовать, если он вроде хочет? Что за отмазы странные у него? Что ему надо ещё? — Пожалуйста, перестаньте. — Фраер склонил вперёд свою голову и зажал мне уши. — Я говорю, будет плохо. То, что плохо будет, я знал. Но потом ведь должно было стать хорошо. Если Фраер засунет мне пальцы не только в зубы. Хотя в зубы тоже можно. Можно хоть как, мне уже реально на всё было похуй. Даже на девочек за стеной. В общем, я его не послушал и не перестал. Попытался лизнуть ему по ладони своим языком и посмотреть на него как московская девственница. Может быть, у меня получилось, потому что Фраер в итоге сдался. Он стал целовать меня сам, целовать очень вкусно и быстро, как будто хотел то ли спиздить, то ли сожрать. Я пытался как-то активно ему отвечать, но мне так было хорошо, что я не успевал. Я потянул его на кровать, но он не пошёл, захотел на диване. Странный, странный богатый московский мальчик. Сука, Ранько. За что ты его мне подсунул. Фраер стал целовать мне шею и дышать в неё так, как тогда в коридоре. Я гнулся и тихо вздыхал. У меня никогда ещё не было так, чтобы там меня целовал кто-то, о ком я думал бы дольше двух дней. Обычно так нежно меня целовали там только задохлики из околокультурных кружков в Москве. На диване мне было не очень удобно, я хотел на кровать. Меня неприятно в голову ткнула мысль, что Фраер опять побрезговал. Что место ему не нравилось. Я, видимо, ляпнул это всё вслух, потому что Фраер от меня оторвался и потянулся к моей рубашке. Он стал торопливо её расстёгивать и снова поцеловал меня в рот по-быстрому. А потом посмотрел почти что как в первый раз и погладил меня под коленкой. — Я вам немножко тогда соврал. Я не хочу в другие места, хочу теперь здесь и с вами, — он снова смотрел на меня снизу вверх и полез мне по рёбрам к груди. Я почти уже сверху на нём лежал и тихо стонал, когда он опустил вторую руку мне на ремень. Я посмотрел на кровать и запрокинул просяще голову. — А вы со мной правда без денег хотите даже? — Фраер начал расстёгивать мне штаны и сжимать меня там, внизу. В этой комнате ещё никому так не было хорошо, как щас мне. Девочки, извините. Я ничего не ответил сначала. Но потом взял его за подбородок рукой и так же открыл ему рот большим пальцем. На кромку зубов ему положил. У него зубы, кстати, были не очень богатые. Даже кривые снизу. Мне это очень понравилось, я открыл свой рот тоже и близко к нему прижался. И наконец-то сказал: — Ты очень странный. И снова стал его целовать. Потрахаться так и не получилось. Фраер успел стянуть с меня брюки почти до колен, и я уже был готов. Мне хватило не больше минуты, чтобы как мальчик кончить от его шёпота в уши и пальцев, погладивших член два раза. Мне стало, конечно же, очень стыдно, и я начал его прогонять, материться и бегать глазами по комнате. Фраер тихо смеялся и уйти мне так и не дал, положил на себя и целовал долго. Я упал коленом ему между ног, и он стал толкаться мне в бёдра, обхватив руками почти за жопу. И тоже ему хватило вот так. А потом он опять меня целовал. И был такой нежный и глупый, но с очень серьёзным взглядом. Я попытался раздеться дальше, но он меня остановил. Снял со своих колен и усадил на диван снова. Сам встал и начал одежду свою поправлять. Я заметил, что он расстроился. — Всё, что ли? — я удивился очень. — Лучше да. Давайте не будем. Я не хочу вами пользоваться. Я решил к нему больше не лезть. Надеялся, что меня всё-таки попустит.       

***

       Меня не попустило. Фраера, видимо, тоже. Он перестал ходить с Ранько в «Сектор». Зато теперь приходил ко мне. Выждал неделю, а потом поднялся к нам как-то под утро, один, без воров и кого-то. Я уже спал, ему Маша тогда открыла. Девочки все почти спали, Фраер зашёл ко мне в комнату и растолкал. И хорошо оттрахал. По-настоящему. Он никуда теперь не торопился, но целовал тоже меньше. Рот мне рукой зажимал и трогал везде и во всех местах. Говорил мне на ухо всякие дурости, извинялся и впивался своими кривыми зубами мне в ноги. Принёс с собой презервативы и крем какой-то, но я не успел над ним посмеяться, потому что он знал, что делал. И пальцы у него были тёплые, и очень уж он умел ими пользоваться. И умел ставить так на колени, чтоб было почти не больно. И совсем он был в этом не мальчик, это я был с ним рядом неопытный и неловкий. А он говорил, что «сладкий». Что у меня самые длинные ноги в мире, что он хочет вылизать мне их все-все, а потом он закинул себе их на плечи и правда стал целовать. И я надеялся только, что все уже точно спят и не слышат. Он приходил теперь реже, но очень надолго. Ел с нами картошку, конфеты подарочные и суп из крапивы. Пил с Шелли шампанское на диване, чокался с ней за любовь. И трахал меня с каждым разом всё лучше и лучше. Я раззадорился, осмелел и вспомнил свои годы в московских «Известиях». Старался ему угодить как мог, тоже везде его целовал и дал примерно в каждом углу своей комнаты, даже на подоконнике. Я в жизни своей так не трахался. Ладно я, даже девочки столько, мне кажется, не отхватывали. Мне перед ними было немного стыдно. Я видел, что все они всё понимали. Фраер им очень нравился, особенно нравились их с Ранько деньги, поэтому девочки думали, что я вошёл в их ряды и обслуживал Фраера по «ВиАйПи»-билету. Мне неловко было не из-за этого. Просто меня напрягало, что у меня в этой коммуналке всё по-другому было. Мне после Фраера жаловаться не хотелось. Мне тоже хотелось прижаться к Шелли или сложить на Лидочку ноги, но не жаловаться, а только вздыхать и почти закричать в потолок. Я понимал, что с Фраером это всё ненадолго, пока он в Твери, но у меня такого желания жить, мне казалось, не было никогда. Я ходил очень, очень счастливый. И девочек мне стало жалко. Я стал чаще их отправлять на заказы и реже приводить в «Сектор». Фраер потом наказывал меня по ночам за то, что мы всё ещё там сидели. А потом серьёзно со мной разговаривал каждый раз и просил туда больше не лезть. Я его мало слушал и в слова его не вникал, только забирался на него сверху и разными способами затыкал рот. И очень потом обо всём этом пожалел. Он позвонил мне в какой-то день, я даже не сразу понял. Бести передала мне трубку, я отвернулся от девок и заулыбался в стену. Фраер мне часто теперь звонил и что-то рассказывал или спрашивал про Тверских воров. Всякие сплетни со мной обсуждал. Но тогда он звонил не просто. Он зашептал мне в трубку опять что-то про мои ноги и про то, как возьмёт меня на столе. А ещё он случайно сказал мне «ты», и я так охренел, что согласен был на что угодно. Он попросил быть дома сегодня к восьми. И я был. Девочек проводил до «Сектора», Нику и Лиду отправил в баню с Нагловскими мужиками. Дома оставалась Лерочка, и я всунул ей из жалости паспорт и погнал зачем-то до матери в область. Расчувствовался. Фраер пришёл ко мне с полосатым пакетом «Марьяна» и суетливым взглядом, которого я не заметил — так быстро он стал меня целовать на пороге. Он весь как будто дрожал и тянулся ко мне очень жадно. Мне смешно теперь было от мысли, что Фраер мог меня не хотеть. Это теперь было так же нереально, как не хотеть Фраера. Он не стал меня раздевать, но быстро снял всё с себя, а потом схватил меня за руки и повалил прямо на пол. Пол меня устраивал абсолютно, пока Фраер мне не сказал: — Пожалуйста, не отбивайся. А потом он вжал меня больно коленом в ковёр и связал чем-то из пакета. Конечно же, я отбивался. Как только понял, что Фраер уже не играет. Что у него даже не стоит. Я ничего не соображал и пытался пинать его в грудь ногами, но не получилось. Фраер связал меня очень крепко. Привязал мои руки к ножке кровати. И быстро куда-то ушёл, шепча матом себе под нос. А вернулся уже не Фраер, а мент. От Фраера там осталось только лицо под картузом. Он стал ко мне подходить, очень болезненно извиняясь и что-то шепча. Погоны я разглядел, они были майорские, со звездой. Охуевать мне уже было некуда. У меня был диплом МГУ, я всё быстро понял и отключился позорно от шока. Подумать только успел, что Ранько не такой уж был безобидный. Я чувствовал, как кто-то гладил меня по щекам, а потом по ним бил, и увидел перед собой Шелли. Шелли меня добудилась и тогда уже больно влепила пощёчину. Стала кричать и плакать. Потом развязала меня и ударила по щеке снова. Сказала, что наших всех повязали, кто в «Секторе» был. И всех вообще там повязали. Сказала, что Фраер не стал её догонять в коридоре, дал убежать. Сказала, что он мент и что Степаныча в «Секторе» не было. Она мне в итоге поверила. Ну, что я ничего не знал. Вытащила деньги из антресолей. Взяла паспорта и коробку с кассетами из-под дивана. Потом ещё раз меня ударила и сказала прийти в себя. Я пришёл. Мы с ней быстро сообразили, что дальше, собрали важные вещи и уехали в область, оставив ключи под ковриком и записку в подъезде для Лиды с Никой. Пробыли в области мы пять дней. У Шелли был брат-инвалид из Афгана. Я пошёл потом в местное МВД, надавал там взяток, чтобы про наших узнать. Чтобы позакрывали дела, на кого завести успели. Мне сказали, что позвонят, и тогда мы вернулись в Тверь. «Сектор» весь повязали, и Мопса, судя по слухам, ждала серьёзная уголовка на несколько лет. Ранько, оказывается, сам был давно под следствием и сотрудничал с московской милицией для поимки всех наших крупных «котов». Кто успел убежать, как Шелли, рассказывали, что кипиш там был неслабый. Что Фраер наш вместе с парой «котяток» Ранько оказался ментом под прикрытием. Что в Твери уже несколько месяцев обитал целый московский крысиный лагерь. Девочек мы откупили у МВД после того, как все москвичи уехали. Их всех выпустили из пятнадцатисуточных, паспорта только попросили всем сверить. Повезло, что все девочки были взрослые. Но денег у нас почти не осталось. Все от меня получили по полторы тысячи и разбежались. Я бы не стал их больше просить работать и так, но они всё равно обиделись сильно. Сказали, что даже местные мусора их всех звали «ментовками». Меня «ментовкой» никто не звал из местных воров. Ну, говорил кто-то в барах, что я теперь крыса, но не всерьёз. Про гараж всё равно все помнили. Хотя я-то как раз ей и был. «Ментовкой». Мне было очень стыдно. Вроде и обошлось всё вполне спокойно. Девочки все были живы, хотя обижались. Меня вообще никак не задела вся эта схема. Меня в ней будто и не было, хотя загребли вообще все имена, которые Фраер смутно упоминал в коммуналке. Всех наших воров из «люкса». Мне всё равно было хуёво. Я немного был рад за девочек и сутенёром быть не хотел больше. Просто тупо всё как-то вышло. Подставился зря. Повёлся как маленький глупый мальчик. Продал весь «Сектор», всех баб и всю Тверь за широкие милицейские плечи. Так хорошо умел слушать и не услышал самого важного. Что потом будет плохо и мне, и ему. В это я особо, конечно, не верил. Я теперь жил в старой трёшке с какой-то бабкой и иногда думал про Фраера на её жёстком диване. Про то, как где-то в Москве он, наверное, обмывает погоны новые. Трахает молодых мальчиков, или даже всё-таки девочек. Может, он просто настолько был доблестный милиционер, что за кокарду готов был на всё. Я потом сжёг про него тетрадку. Где-то через месяц. Мне тогда позвонила Шелли, проверить, как я. Она ушла к Бледному — товарищу моему бывшему по заправским лярвам. У него стрипуха теперь была. Спросила, не хочу ли я тоже к ним, «официантом». Сказала, дают виагру и презервативы. Что им нужны мальчики для «важных дам». Меня никуда не брали, по-белому было некуда, а по-чёрному я не мог. Всё-таки крысой я был, хотя и не вслух. Я согласился. Подумал, что мне поделом. Что судьба у меня такая. И стал тогда всё сжигать на балконе у бабки. В железном ведре. Фотографии сжёг и тетрадки. Только бумажку оставил с адресом. И диплом не решился сжечь. Кинул их на диван и пошёл собираться к Бледному. А потом всё-таки зассал. Уже из квартиры вышел почти и зассал. Вернулся и посмотрел на бумажку ещё раз. Решил попробовать.       

***

       В журнал меня всё-таки взяли. На испытательный срок. Младшим редактором в колонку про «морской мир» на последней странице. Потом устроили по-настоящему на копеечную зарплату. И работа моя была настолько прозрачная, что даже на «Известия» была не похожа. Я освоился, продал машину, поселился на последние доллары в какой-то каморке недалеко от редакции. На работе тоже были одни почти девочки, которых я стал теперь слушать. Только жалобы были другие — метро, газеты и деньги. Шелли звонить перестала, когда я сказал про Москву. Посмеялась только и подумала, что я сюда новых девочек набирать приехал. Не то чтобы она ошибалась. Я проработал у них полгода, и «морской мир» отдали полностью мне. Когда закончились все статьи про подводных гадов, я начал придумывать смешных рыб и скороговорки с ними. Даже давал им всем имена — у меня были рыба Маруся, рыба Лида и рыба Лерочка. И моих уже новых девочек стали печатать. Где-то через год. В общем, снова всё стало почти в ажуре. А потом я наткнулся на Фраера у центрального входа. Только без формы. У нас тут была круговая дверь, и я попытался её прокрутить обратно, когда он меня заметил. Я испугался. Подумал почему-то, что он меня арестует. Или, не знаю. Убьёт. Или я его. Мне так про него тут никто ничего и не рассказал. Имени его настоящего я всё равно не знал. Вероника Валерьевна оказалась у нас поварихой в столовке, и я подумал, что это какой-то был позывной специальный и для обозначения кумовства. Спрашивать не рискнул. Я думал, что меня не возьмут тогда. Фраер же про отца говорил, а я так и не понял ничё. Додумал, что этот «отец» как-то договорился давно за меня и отменять потом ничего не стал. Короче, работал я и не высовывался. Фраер стал ко мне подходить, и я начал хмуриться. Обратно зайти я не смог и прижался тогда к стене рядом с дверью. Я хотел очень на него разозлиться, но не получалось. Я чувствовал себя тупо. Мне та бабка Тверская подарила перед отъездом пиджак своего сидевшего сына, и я ходил в нём на работу. И пальто у меня было моё, сутенёрское. Для Москвы очень модное, а не старое. Типа винтаж. И выглядел я теперь как чистый московский мальчик, а Фраер был в старой спортивной куртке и трениках. — Привет, — он тоже нахмурился, встал напротив меня. У него в руках висели ключи от «Лады», и я вспомнил зачем-то, где были эти пальцы всего год назад. — А я не поверил сначала матери. Ну, что ты реально сюда устроился. Я не очень догнал, при чём тут его московская мать и почему мы были теперь на «ты». — А где погоны майорские потерял? — Я не знал, что ещё у него спросить. Мне было как-то неинтересно уже. Фраер чуть-чуть засмеялся. — Как хорошо ты обо мне думаешь. Я лейтенант младший. Был. — А сейчас? — А сейчас я не при исполнении. К матери вот приезжал. Я задумался. Самой блатной и важной в редакции была Надежда Павловна. Ей, правда, было почти уже семьдесят, но, может… — Надежда Павловна твоя мать? Фраер смутился. У него лицо стало, как у меня — в комнате, на диване. Как будто ему было за себя стыдно. Он глянул вниз. — Нет, почему. Вероника Валерьевна из столовой. Я постоял какое-то время, смотря на центральный вход. Потом всё-таки стал рассматривать Фраера снова. А Фраер — меня. Значит, не было никакого папы и крабового салата. И студенток из МГУ. И лицо у него было не чистое и не богатое, а красивое просто. Вот и всё. Мы опять порассматривали друг друга, и я спросил недовольно: — Ты рассказать ничего не хочешь? — Хочу. Вино будешь? Я устало вздохнул. Какой он опять был странный. Как всё у него было просто. — Нет. — Вино действительно не хотел. Тем более с ним. — Значит, ты только водку пьёшь дорогущую? Тогда извини, это я не смогу. Денег нет. О как. Я вдруг стал понимать по чуть-чуть, чего он себе там надумал. И у меня как-то тоже всё проще стало. Захотелось послушать, чего он расскажет. Как зовут его, захотелось узнать. И где там сейчас Ранько. Пидорас. — На мойву есть? Фраер удивился и выпрямился. Спросил решительно: — А ты мойву хочешь? Я кивнул, и Фраер сказал тогда сразу: — Ладно, куплю тебе мойву. Я покусал губы, заметил, как он на них смотрел. Предложил в ответ: — У меня на ту водку тоже нет денег. Так что ты говори лучше что-то другое, что будешь. Фраер вернул мне свой очень наглый взгляд. Отвечать он не стал, но я в целом понял.       

***

       И от меня теперь мойвой пахнет очень и очень часто. Особенно сильно — от рук. Но ему вроде нравится, так что я и не жалуюсь. Такой вот я слабый московский мальчик. Простите, пожалуйста, девочки.