Демоны плачут? А люди?

             Утро ворвалось в комнату лезвием бледного света. Ты проснулась от того, что дернулась всем телом — как будто падала во сне. Простыни, еще вчера пахнущие его дымом, теперь отдавали свежестью.       Ты лежала на боку, вцепившись в край кровати, пока твое тело вспоминало, как дышать. В горле стоял ком — не страх, не гнев, а что-то вязкое, безымянное. Данте стоял на полу у окна, спиной к тебе. Его пальцы нервно перебирали осколки камня — черные, с сизыми прожилками, будто вулканическое стекло. Каждое касание к ним заставляло его вздрагивать, словно осколки жгли кожу.       Его плечи вздрагивали ритмично, будто он… Нет, он плакал. Демоны могут плачут. Как и гласит вывеска его вывеска. Тихий, прерывистый звук, больше похожий на стон раненого зверя, вырывался из его глотки.       Ты приподнялась, и одеяло соскользнуло, обнажив ключицу. Данте обернулся мгновенно — как будто чувствовал каждое твое движение. Его глаза были зелеными, но не прежними — в них будто, что-то надломилось. — Не подходи, — выдохнула ты, прежде чем он успел сделать шаг.       Он замер, пальцы впились в осколок так, что кровь проступила, но тут же затянулась. А ты хотела понимать тот ли это Данте. Твой давний друг, с которым всегда можно было посмеяться. — Я… — голос его рассыпался, и он поперхнулся им, словно слова были битым стеклом. — Я не буду.       Тишина. В ней гудели невысказанные вопросы: «Ты ненавидишь меня?», «Как я могу это исправить?», «Почему ты не убежала?». Ответов не было. Ты заметила, что он поставил у дивана стакан воды и таблетки — обезболивающее? Успокоительное? Его рука дрожала, когда он ставил их, наверное.       Он поставил стакан на тумбочку, не поднимая глаз. Его веки были припухшие, будто он всю ночь плакал. Ты вдруг вспомнила, как он рыдал в душе — беззвучно, лицом в твоих ногах.       Ты потянулась за водой, и одеяло упало ниже. Данте резко отвернулся, зажмурившись, будто твое тело стало для него запретным алтарем. Его челюсть напряглась — он буквально физически запрещал себе смотреть. — Мне все равно, — солгала ты, на тебе была его рубашка на пару размеров больше. — А мне нет, — он прошептал так тихо, что это мог быть ветер за окном.       Странно. Вчерашний кошмар уже превращался в туманные обрывки — мозг услужливо стирал детали, оставляя лишь вкус его железа на губах и холод стены за спиной. Но его нынешние муки виделись четко, будто твое сознание цеплялось за них как за доказательство: «Смотри, он страдает. Это должно что-то значить». — Оденься. Поешь. Потом… — он провел ладонью по лицу, и ты увидела на кровати свои джинсы и водолазку, что были принесены с твоего дому. — Потом скажешь, что мне делать. Уйду. Останусь. Убью себя. Всё, что захочешь.       Ты натянула водолазку. Ткань обожгла синяки, но ты стиснула зубы. Он говорил о смерти так буднично, будто предлагал вынести мусор. Для большей многослойности ты надела на себя рубашку в которой спала. Так было комфортнее. — Ты не заслужил легкого выхода, — сказала ты, и он кивнул, как будто ждал именно этого.       На кухне он не сел с тобой за стол. Ты ела тосты с сыром, которые он подгорел, и наблюдала, как он режет яблоко дрожащими руками. Нож оставлял на плоде неровные борозды, будто он не мог сосредоточиться. Таким ты никогда еще не видела Данте. — Я не помню всего, — внезапно выпалил он. — Помню, как пахли твои волосы. И как… как мне хотелось тебя. Не так как чертов зверь. Чтобы… — он замер, нож вонзился в стол. — Казалось, что ты тоже хочешь. Ты отставила тарелку. В горле встал комок из крошек и чего-то горького. — Перестань. — Нет. Ты должна знать. Я… — он впервые посмотрел тебе в глаза. — Я чувствовал, твое мнимое желание. А сейчас я понимаю, что все это наваждение…       В его голосе не было покаяния. Только холодный отчет палача. Он будто исповедовался перед тобой. Его глаза всегда говорили тебе о многом. Даже когда он веселил других, в его глазах можно было увидеть, его истину. А сейчас было так, словно вы оба не уцелели в аду.       Ты встала, подошла к нему — он не дышал, замер, как под прицелом. Ладонь сама потянулась к его щеке. Слегка колючия щетина, но ты не отстраняешь руку. Он задрожал, но не отстранился.        — Это был не ты, — солгала ты во второй раз. Ты не хочешь признавать даже для самой себя правду. В твоем понимание лучше полностью стереть воспоминания об этом дне.       Он схватил твою руку, прижал к лицу, и ты почувствовала влагу. Тебе было так странно видеть как мужчина плачет. Столь отважный и столько безбашенный и нахальный. Плакал перед тобой, за боль, что причинил тебе. Его слезы будто он не хочет терять что-то важное. Будто он виноват в разломе мира. — Я ни в коем случае не снимаю с себя ответственность. — он ткнул себя кулаком в грудь. — Я готов взять всю ответственность, за это. Я понимаю, что я отвратительный тебе. Ты отдернула руку. Слишком честно. Слишком страшно. — Тогда научись жить с этим, — прошептала ты. — Как теперь и я буду жить с собой.       Ты отстраняешься так быстро как только можешь. Прихватывая свою куртку ты надеваешь ботинки и выбегаешь на улицу. Ты не хочешь вновь расплакаться перед Данте. Дверь захлопнулась за тобой. На лестнице ты поняла, что надела его ботинки, что жутко болтались. Возвращаться ты не станешь, не сейчас. Ты шла, не разбирая пути. Его ботинки шлепали по лужам, насквозь промокшие, но ты не чувствовала холода. Грудь сдавливало так, будто вместо сердца теперь бился тот самый осколок, что уничтожил Данте. Зашла в круглосуточный магазин. Купила сигареты, хотя не курила. Ты кусаешь свою губу. Хотелось сделать что-то плохое. Зажигалку выронила дрожащими пальцами. Продавец, подросток с пирсингом в брови, бросил взгляд на синяки на шее. — Вам помощь? — спросил он, и ты резко покачала головой.       «Помощь». Слово, от которого теперь сводило желудок. Ты киваешь и выходишь к магазином. Холодный ветер ударяет в лицо и ты вдыхаешь полной грудью. Так глубоко, будто должна нырнуть в глубокую бездну. Ты идешь дальше. В глазах силуеты плывут. И ты вздыхаешь, до твоего дома двадцать минут.       Щелкаешь зажигалкой, держа в другой руке сигарету. Пожалуй первую сигарету в своей жизни. Все никак не получается зажечь огонь. И ты готова выть. Наконец, получилось поджечь ты не умело пародируешь, то как обычно берут источник никотина. Ты наблюдаешь, как она медленно тлеет. И собираешься с силами, чтобы попробовать.       Тебя толкают и сигарета падает, прямо в лужу. Ты чертыхаясь и поднимаешь глаза на человека. Чуть не роняешь и зажигалку. Белые волосы ты не хотела их видеть, но глаза — голубые. — Т/и, не знал, что ты куришь? — удивленные тон не скрывается вечной серьезностью. — Да не… — Ты не знаешь, что ответить Вергилию, — Просто утро не задалось… — Что то серьезное? — Старший Спарда проницательно смотрит на тебя, а ты не можешь на него долго смотреть. Черты лица… — Обычно не начинают курить впервые рано утром.       Ты сделала шаг назад, наступив в лужу. Холодная вода просочилась через подошву его ботинок. Вергилий наблюдал, как ты дрожишь — не от ветра, а от того, что его взгляд копался в твоем синяке, что едва виднелся у водолазки. — Ты выглядишь так, будто дралась с кем-то, — он произнес это без насмешки. Скорее, как констатацию факта. Его рука вдруг метнулась к твоему лицу — ты зажмурилась, но он лишь снял с твоей щеки волос, — И проиграла. Ты попыталась засмеяться, но получился хриплый звук, больше похожий на стон. — Мне надо бежать, — Ты очень надеешься, что ему не хватит опыта в понимание человеческих чувствах. И он не начнет анализ твое поведение. Ты очень стараешься уйти быстрее. Но «твоя» нынешняя обувь не способствует этому.

***

      В доме твоем тихо. Ты знаешь, что одна. Открываешь окно, чтобы все проветрить. Будто то опаздывала куда-то. Но сегодня суббота и ты знаешь, что не никуда не надо.       Идя в ванную комнату ты машинально моешь руки. Смотришь на себя и прекрасно понимаешь сказанное старшим Спардой. Глаза красные, так сильно выделили радужку глаз. Умываешь лицо раз, два и по-моему еще десять раз. Ты идешь на кухню. В холодильнике пусто, только упаковка сока. Но ты залезешь на стул, в глубь кухонного шкафчика. Достаешь начатую бутылку виски.       Ты пригубила виски прямо из горлышка. Жидкость обожгла горло, но это был твой выбор боли — не та, что он нанёс, а та, что ты контролируешь. Второй глоток заставил закашляться. Ты плюхнулась на пол, прислонившись к холодильнику, и засмеялась — хрипло, истерично. Смех перешел в рыдания, а бутылка выскользнула из пальцев, оставив на линолеуме кроваво-янтарную лужу.       На полу, среди осколков стекла и собственных дрожащих рук, ты вдруг увидела тень. Ты срываешь рубашку и водолазку, швыряешь её в угол. Гул в голове идет в такт сердцебиению. «Демоны плачут. А люди? Люди ломаются».       Ты падаешь на колени, подбирая стекло. Осколок впивается в ладонь. Кровь смешивается с виски — красиво, как акварель кошмара. Ты давишь глубже, пока боль не перекроет ком в груди. Ты чувствуешь как боль заставляет трезветь сознание. И ты судорожно выдыхаешь.       Внезапно зазвонил телефон. На экране — имя Данте.       Ты смотришь на кошмар, который ты развила. Черт! Почему так! Ты кричишь в пустое пространства. Так сильно как можешь! Так что тяжело голосовым связкам. Ты хочешь потратить всю боль! Чтобы не капли не осталась! А потом стереть свою память. Чтобы все было как всегда.       Ты замерла, глядя на имя на экране. Он до сих пор звонил. Палец завис над кнопкой «отклонить», но вместо этого ты швырнула телефон в стену. Корпус треснул, мелкие осколки пластика рассыпались по полу. Гулкая тишина вновь заполнила комнату — даже техника не смела нарушать столь приятную иллюзию спокойствия. Кровь с ладони капала на пол, рисуя абстракцию из алых точек. Ты поднесла руку к лицу, размазывая кровь по губам — теплая, липкая, настоящая. Это было проще, чем признать ту боль, что пульсировала внутри.       Встала, шатаясь. Собрала осколки стекла в мусорное ведро — медленно, методично, как робот. Каждый осколок — как кусочек вчерашнего дня. Выбросила бутылку. Оставив пол, как есть, будто не желая исчезать.       Посмотрела в зеркало: лицо бледное, волосы всклокочены, тело в крови и виски. «Так не похоже на тебя», — подумала ты, осматривая собственное тело. Полная грудь, изгиб в талии, что переходил к началу джинсов. Запустила душ, ожидая когда он прогревает дно ванной. Трогая свою шею ты прощупываешь след от цепочки. И будто перебарываешь себя, чтобы дотронуться до укуса. Он оставляет собой будто бы овал из синяков. Трогая его ты подмечаешь, что он будто быстрее затягивается, оставляя только пятна маленьких синяков.       Вода обожгла кожу, но ты не убавила температуру. Стояла под почти кипящими струями, пока тело не покраснело, а пар не скрыл отражение. «Смой. Всё смой». Но когда мыльный раствор подобрался к ране на ладони, ты вскрикнула — наконец-то боль была твоей, а не насенина им.       В ванной перевязала ладонь бинтом из аптечки. Неумело, слишком туго. Пальцы онемели, но ты не стала переделывать. Ты направляешься в комнату и достаешь толстовку, что была большой и уютной. Ты одевала ее когда тебе плохо и залезать в кровать под одеяло. Будто оно может спасти тебя от всего мира.

***

      После того как дверь захлопнулась за тобой, Данте застыл у стола, пальцы впились в край столешницы, пока дерево не треснуло. Его дыхание выравнивалось с усилием, будто легкие заполнил свинец. Мужчина будто еще чувствовал тепло твоей руки. Он поднял нож со стола, наблюдая, как дрожащее лезвие искажает отражение его глаз — зеленых. Какой же он идиот. Почему он не заметил этого подвоха? Почему не смог остановиться?       Возвращается в комнату, где вы остались наедине вчера. Собирает твои разбросанные вещи. Разорванная кофта летит первая в пакет.              — Черт! — С нее все началось! Закрывает забытую дверцу шкафа. Замечает твою обувь. Почему то твои белые кроссовки были здесь. Данте подбирает испорченные джинсы.       — Кобель… — Данте материт себя, видя как он разорвал твои вещи.              Он просто животное. Он даже не может представить как страшно тебе было. Сколько же раз ты просила его остановиться. А он что? А он чертов демон!       Собирая все бутылки, все бумаги, что были на полу. Весь мусор, что был в помещении. Диван будто навсегда запечатлил их соитие на себе. Он протирает кожаную поверхности и выдыхает. Оставляет пакет с мусором у двери. В ванную идет за водой. Моет пол, стирая следы что возникают в его голове.       Данте звонит тебе на телефон. Он хочет вернуть твои кроссовки. И успокоить свои нервы от мысли, что ты выбежала босиком. Гудки идут мучительно долго. Полудемон сжимает в руках свой кулон. Почему он не может спросить совета. О Ева бы всегда сказала бы как быть? А может быть и убила за такое преступление. Мать всегда знала как поступать правильно.        — Абонент вне зоны действия сети…. — звучит автоответчик и данте смотрит на то как тикают секунды. В такие моменты кажется, лучше бы он остался в аду. — Данте, для тебя задание! — звучит воодушевленный голос мужчины, когда он взял входящий вызов. — Платят прилично, но нужно разобрать сегодня. — И? — Демон паразит — дел на полчаса, а платят как за полет в другой конец света. — Адрес, — произносит мужчина, без всяких обычных подколов. Подходя к столу, записывает куда нужно прибыть. Так даже лучше. Так Данте убьет хоть одного демона.              Срывается на задание. Берет характеристику на демона-паразита, пожирающего детей. Заменяя их собой. Работа простая, но Данте доводит до кровавой бойни — рубит тварь на куски долго, методично, пока сквозь адскую пыль не начинает пробиваться рассвет.       То что остается больше походит на фарш из нечисти и он подмечает, как в зеркале отражается настоящий ребенок. Он протягивает руку в зеркальную поверхность, пока она не закрылась Ребенок с такими голубыми глазами смотрит сначала с опаской, а потом цепляется за его белые волосы наполняет комнату детским смехом.       Дверь открывает и в комнату вбегает мама ребенка. Она так благодарит и обнимает ребенка. Самое ценное в ее жизни. Ее ребенок у нее. Данте печально улыбается.        — Простите, я тут перестарался… — Спасибо вам огромное! Вы спасли ее, — Мать смотрит со слезами полными благодарности. — Она самое важное… Спасибо вам, Данте! — Да что вы, — он не знает как теперь реагировать.              Голова забита совершенно другим. Он подхватывает простынь с детской кроватки, так чтобы все демоническое осталось тут. Удачно, что ничего не просочилось в матрас. Лишь чуть-чуть на пеленке, которую он тоже забирает. Чтобы у демонов больше не было наводки на этот дом.       

***

      Ты сидела на краю крыши, болтая ногами в ботинках на три размера больше. Внизу горели окна, как аквариумы с чужой жизнью. В кармане зазвонил твой старый телефон — неизвестный номер. Ты не могла перенести номера, лишь сим карту. — Алло?       Молчание. Только хриплое дыхание. Ты смотришь вверх в пасмурное небо. Проспав весь день, тебе захотелось посмотреть на звезды. Но видно сегодня не судьба. И ты сидишь тут слегка замерзая. Держа в руках пачку сигарет так и не решаясь попробовать еще раз. — Т/и?       Щелчок. Гудки. Ты чуть не швырнула телефон через перила, но ветер донес обрывок его голоса будто он рядом: «Ты на крыше…». Ты все-таки открываешь пачку и достала сигарету. Зажигаешь огонь и долго думаешь. Смотришь как горит пламя. Подносишь сигарету и думаешь что дальше?       Звук резко открывшейся двери тебя пугает и сигарета улетает вниз. Ты поворачиваешься на звук. Белые волосы сразу бросаются в глаза. Взгляд цепляется за его воротник, а не за лицо — боишься увидеть в его глазах то, что разрушит окончательно. — Зачем ты здесь? — голос раскалывается на две интонации: ледяную и надтреснутую.       Он что-то бормочет про «проверить, в порядке ли ты». Ты перебиваешь, смеясь резко и фальшиво: — Ага, конечно. Ты же такой заботливый. — Воздух заряжается током, когда наконец смотрит ему в глаза. Зрачки Данте сужены — демон напуган. Ты встаешь на ноги. Перила скрипят неприятно режет слух. Слегка шатаешься, но пытаешься казаться в норме. — Т/и, сделаю все что захочешь, но слезь оттуда, — Ты еле можешь расслышать, что он говорит из-за ветра. Но видишь как он делает шаг к тебе. — Уходи. — Шепот, но Данте услышал и это звучит как приговор. — Или мне стоит? — Ложь замирает у тебя на губах и у тебя так колит руку. Смотря на нее ты вишь как остатки зажигалки впиваются в здоровую руку.       Данте так быстро оказывается около тебя и берет тебя на руки и убирает с края крыши. Ты видишь беспокойство в его глазах и, черт возьми, дошло. Он думал, что ты не просто так была на крыше. Его кожа была теплой и это будто создавало иллюзию безопасности.       Ты вырываешься, но его руки сжимаются крепче — не как тогда, в кошмаре, а словно он пытается склеить осколки хрупкой вазы. Его дыхание горячее и прерывистое, щека прижата к твоему виску. — Пусти! — шипишь ты, царапая ногтями его предплечье. Кожа под пальцами пульсирует, регенерирую царапины в реальном времени. — Ты… как всегда!       Он ставит тебя на ноги, но не отпускает, загораживая собой выход с крыши.        — Знаешь, что я делал сегодня? — его голос звучит странно плоско, — Помог матери спасти ребенка. Демоны не имеют чести и готовы забирать все, что угодно у человека. Я не такой… Я всегда боролся с этой частью себя. Я ненавидел наследие отца. Еще когда был ребенком.       Ты замираешь. Он достает из кармана маленькую фотографию — твою, нет не твою. Тут были светлые волосы. Но ты была похоже на нее. — Спросил, почему не вызвал полицию. Она сказала… — Данте резко поворачивается. — Что это как ловить призрака, который сам боится своего отражения. Ребенок есть… Но это это не твой ребенок.       Твой смех звенит истерично, признаться честно ты не понимаешь почему это вызывает такую реакцию. Ты представляешь как жутко осознавать, что это не ребенок, но никто не верит тебе. Ты тычешь пальцем в грудь, чувствуя под кожей неестественное движение. Данте замечает повязку на твоей руке. — А ты? — голос срывается на визг. — Ты выглядишь как побитая собака, которая ждет, когда хозяин бросит камень! Не надо мной опекаться! Не надо жалеть меня! Его ладонь хватает твою запястье, поднимая к себе. На внутренней стороне предплечья — свежие царапины, выглядывают из-под бинта. — А это что? — он тычет пальцем в ранки, и ты вздрагиваешь от боли. — Тоже я виноват? Или ты решила, что кровь смоет то, что я сделал? На лучше мне нанеси раны! — Ненавижу… — шепчешь ты, чувствуя, как в горле встает тот самый вязкий ком. — Ненавижу, что ты видишь меня такой. Ненавижу, что… Все не может быть как прежде… Он целует тебя. Грубо, отчаянно, с вкусом крови и пепла. Ты кусаешь его губу настолько сильно, что кажется, что прокусываешь, но он не отпускает, пока твои пальцы не впиваются в его волосы — не то чтобы оттолкнуть, не то чтобы притянуть ближе. Когда он наконец отрывается, его губы уже зажили. Твои — горят. — Лжешь, — он прижимает твою ладонь к своему горлу, где пульс бьется как сумасшедший. — Я сейчас умру, если ты скажешь. Скажи «убей себя», и сделаю. Но сначала ответь… Его пальцы скользят к твоей шеи. Ты вздрагиваешь, но не отстраняешься. — …ты хотела прыгнуть? Или ждала, что я приду? Над городом рвется гром. Первые капли дождя растворяют его слова. Ты закрываешь глаза, чувствуя, как что-то внутри ломается с тихим щелчком. — Не знаю… У меня… — голос срывается. — У меня нет сил тебя ненавидеть. Он закрывает глаза, будто эти слова больнее пощечины. Данте не понимает откуда в тебе столько сил? Он Не видит разбитого человека. Мужчина видит… Тебя — сильную телом и духом.