A Cure for Addiction

      — Ладно, может, твоя ночь все-таки была хуже моей.       Джихуну стало на самую капельку комфортнее при виде Сынчоля, светящего разбитой и распухшей губой на пороге своей квартиры. Наверное, жестоко искать успокоения в чужой неудаче — в чужой боли — но у Джихуна просто было такое настроение. Он чувствовал себя нигилистически, саморазрушительно. Становилось все тяжелее и тяжелее притворяться хорошим, когда глубоко внутри он знал, что прогнил насквозь.       Отбросив в сторону терзающие его темные мысли, Джихун прошел внутрь.       Все, как и всегда, казалось безупречным. Чхве Сынчоль придерживался строгих порядков; он владел целым батальоном из работников клининга и кейтеринга, нянчащимся с ним настолько бескорыстно, насколько позволяла их зарплата, и после которого не было ни пылинки. Иногда они оставляли контейнеры домашнего супа в холодильнике, и иногда Сынчоль наслаждался маленькими записочками на прикрепленных к крышкам клейких листочках. Но Джихун уважал его достаточно для того, чтобы притвориться, что не замечает тех неподдельных моментов слабости.       В это утро в квартире не наблюдалось никаких признаков жизни, кроме непосредственно самого Сынчоля. В стойком аромате лимонного моющего средства смутно ощущались отголоски проходящих мимо уборщиков, но сами они давно ушли. Даже Сынчоль был призрачным, далеким — не более реальным, чем выставленная на обеденном столе в гостиной ваза искусственных цветов.       — Я пытался позвонить тебе вчера, но меня сразу переключило на автоответчик. Я посчитал, что ты в очередной раз практикуешь свои «исчезновения», — произнес Сынчоль, наливая себе стакан. Вода прямо из холодильника, ее осязаемый холод оттенял запотевшее стекло.       — Я не «исчезаю», просто люблю время от времени побыть один. Но мне начинает казаться, может, говорить с друзьями, когда я дерьмово себя чувствую, не такая уж и плохая идея.       Сынчоль притворился, что поперхнулся своей водой. По крайней мере, Джихун надеялся, что он только притворился. Ведь его личностный рост, конечно, не мог быть настолько дикой концепцией.       — Кто ты такой и что сделал с Ли Джихуном? — Сынчоль почти улыбнулся, но выглядело так, будто от напряжения ухмылка растянула порез на его губе. Джихун сострадательно поморщился. — Я слышал о случившимся, — продолжил Сынчоль. — Совсем не думал, что ты будешь настолько в порядке по поводу этого всего.       Был ли он в порядке по поводу этого? Джихун не ощущал себя в порядке. Из-за эпизода двумя ночами ранее ему даже приблизительно было не «окей». Но с того дня многое изменилось; гораздо больше, чем, он считал, возможно для кого-то столь склонного к жалости к себе, как он.       — Я проговаривал это. С Джошуа — Джошуа Хоном — но это в любом случае не так уж и важно. Это просто глупое «действие». А я был пьяным и не в себе.       Сынчоль ущипнул себя за переносицу. Джихун практически видел всю внутреннюю кухню его мозга, пока он пытался осознать услышанное.       — Ты говорил с Джошуа? Студентом психологического факультета? Ты добровольно говорил с ним?       — Да, это не—       — Никто же не приставил к твоей голове пистолет, правда? Он что, похитил тебя?       Джихун недовольно простонал и разлегся на длинной серой софе. Он не знал, как даже начать объяснять это Сынчолю. Для него и для самого это с трудом имело смысл, но Джошуа был таким тихим, таким осторожным, таким готовым слушать, что Джихун обнаружил себя, обнажающим душу на тротуаре заднего двора клуба-гадюшника в три часа утра. А потом была более формальная «сессия» на следующий день; Джош с его блокнотом и авторучкой, гудящий своим глубоким, вкрадчивым голосом, пока Джихун позволил всему накопившемуся внутри излиться из него в одном десятиминутном монологе.       Они не были друзьями — как они могли ими быть при таком дисбалансе интимности? — но чем-то близким к этому. Джихуну не удавалось описать их отношения, и, если честно, он чувствовал из-за этого легкий стыд. Сынчоль решил свои сложности старым-добрым мордобоем, а Джихун отправился на терапию.       И, помимо этого, даже будь он готов встретиться лицом к лицу с фактом того, что у него проблемы, это нисколько не притупляло укол страха в груди, стоило ему подумать о его губах, сталкивающихся с—       — Это значит, ты был у Джошуа дома. Разве он не живет с Джонханом?       Сынчоль произнес как в трансе. Джихун был благодарен за отвлечение, но более чем обеспокоен отстраненным взглядом друга. Он не хотел слышать, что именно произошло между ними; Юн Джонхан не тот человек, кому Джихун когда-либо мог бы доверять. Он знал — если до этого дойдет, он не сможет сдержать свои негативные мысли, и Бог знает, что Сынчоль — такой, каким он был — одурманенный и со вскруженной головой — может решить.       — Да, живет. Хотя я не видел Джонхана. Было очень тихо — не думаю, что он был дома.       Теперь Сынчоль постукивал ногой в настойчивом, подсознательном ритме. Это выглядело чуточку маниакально, чуточку неуправляемо, и Джихун поймал себя на том, что сел ровнее и взял друга за руку. Кажется, пришло время обратить внимание на слона в комнате*.       — Я знаю, что чувства — это не про тебя, но, Сынчоль, что с тобой, черт возьми, не так? Почему ты продолжаешь позволять ему пробираться в твою голову? Ты никогда раньше не выказывал ни к кому интереса, и это все совсем не здорОво. Это прямо как… — Джихун не мог подобрать приемлемое слово.       — …Это прямо как обсессия.       Между ними воцарило молчание. Джихун и Сынчоль висели над краем пропасти — это была неизведанная территория, и Джихуну сделалось не по себе. Он понятия не имел, как ориентироваться в темных кулуарах сознания Сынчоля, ведь едва ли понимал свое собственное — но это было необходимо. Он окинул парня взглядом, не желая встречаться с ним глазами, и заметил, что тот прокручивал на пальце серебряное кольцо. Оно казалось совершенно новым: чересчур до невозможности яркое, чтобы быть чем-то иным, кроме как дорогущей прихотью. Джихун осознал — он задумывался — узнал бы он вообще Сынчоля без этих слоев дизайнерской одежды и фирменных часов? Что из того, что он видел, было Чхве Сынчолем, а что — прикрытием? Оболочкой человека, которого на самом деле и не существовало?       — Все не так. Сначала я тоже в это поверил; я не мог выбросить его из головы. Мысль о том, что я ему не нужен, сводила с ума — и он тыкал меня в это носом. Убедился — я знал, что недостаточно хорош для него и никогда не буду. Но в конце концов он был абсолютно прав. Я недостаточно хорош. Я хочу помочь ему, Джихун, но не знаю как.       — Сомневаюсь, что Джонхан именно тот, кому нужна помощь в этой ситуации. Он мелкий кусок манипулирующего дерьма, возомнивший себя умнее других.       Джихун знал — он облажался. Что-то в манере Сынчоля держать себя изменилось; воздух потяжелел. Прошли годы с их последней ссоры, и Джихун не был готов повернуть время вспять.       — Ты ничего о нем не знаешь. Поверь мне, когда я скажу — он справляется ничуть не лучше меня — или тебя, если уж на то пошло.       — Окей, тогда в таком случае почему бы тебе просто не поговорить с ним? Объясни, что готов выслушать его проблемы и все в этом роде.       Сынчоль выглядел рассерженным. Джихун тоже начинал терять терпение. Ничего из произнесенного им не могло облегчить другу душу — как минимум ничего, что он готов был услышать.       — Я жалок, Джихун. Я даже не в состоянии защитить себя от тощего старика. Джонхан видел, как мне прописали прямо в физиономию, и он… — Сынчоль снял свое кольцо и крепко сжал большим и указательным пальцами. — …Он посмеялся. На секунду я подумал — он действительно беспокоился обо мне, но потом на его лице снова расцвела эта ухмылка. Мне нужно стать лучше. Я хочу быть хорошим человеком.       Хорошее и плохое, правильное и неправильное. Если бы Джихуну пришлось, он бы сказал, что они с Сынчолем никогда и не были по-настоящему хорошими и в самые важные моменты почти всегда ошибались. Кто он такой, чтобы нравоучать? Он только что поцеловался с парнем, которому даже не нравился, перед вспышками целого роя камер.       Джихун громко сглотнул. От мысли о Сунёне у него скрутило живот.       — Довольно хреново — Юн Джонхан действительно заставил тебя поверить в то, что ты просто жалкий тип. Хочешь мое честное мнение — эти отношения токсичны. Ты понятия не имеешь, что делаешь — вся твоя жизнь была чередой из связей на один раз — но это не нормально.       — Говорит человек, который отказывается признать, что влюблен в Квон Сунёна с первого дня знакомства. Я начну прислушиваться к твоим советам об отношениях, когда ты наконец наберешься смелости выйти из гребаного шкафа**.       Потребность сбежать: она снова была с ним. Стучала в его голове вместе с какой-то животной, необъяснимой словами логикой. Джихун ощущал это у себя в крови. Словно загнанный в ловушку кролик, он постарался сохранить равновесие и подавил мучительное желание вылететь из квартиры Сынчоля и больше никогда с ним не видеться.       Так поступал Сынчоль. Джихун знал — они говорили об этом с Джошуа; он весь состоял из скопившегося разочарования, неудовлетворенной страсти. Сынчоль проглатывал свою боль и запивал ее здоровой дозой хрупкой маскулинности в придачу.       — Дело не во мне. — Джихун удивился собственному спокойствию. Он напоминал себе укротителя, кто осторожным, успокаивающим движением протягивал руку к испуганной лошади. Ему необходимо было показать Сынчолю — он не боится. Сколь бы разрушительно ни сказались последние несколько проведенных вместе минут на их отношениях — Джихун не собирался отказываться от своего лучшего друга. Даже если глубоко внутри чувствовал себя задетым — раненым.       — Может, ты и прав насчет меня и Сунёна. Но когда я буду готов обсудить это — все пройдет на моих условиях и ни на чьих-либо еще. А до тех пор ты не имеешь права утверждать, что я неудачник — не тогда, когда я прикладываю усилия. Чего даже нельзя сказать о тебе.       Джихун поднялся и положил ладонь Сынчолю на плечо. Тот легонько дернулся; он никогда не был привыкшим к близости.       — Ты можешь поговорить со мной, когда будешь готов — или с кем-то еще, если захочешь — но сейчас нам лучше дать друг другу пространство. Я… Я думаю, мне оно нужно.                     -                     Через автоматические двери Джихун вышел на чистую улицу со сбивающей с толку смесью облегчения и опустошения внутри. Идти против своей природы — дохлый номер, но Джихун знал — попытаться стоило.       Сунён, конечно — это отдельный разговор.       Удар пришелся настолько неожиданно, что он все еще не оправился от последствий. Джихун привык закрывать те фрагменты своего сознания, думать о которых было невыносимо. Они являли собой коробки, забитые багажом, что он надежно хранил в самых потаенных уголках своей души. Та, на которой значилось «Квон Сунён», была тяжелой; она ждала его уже долго.       И ей придется подождать еще немного.       Джихун вытащил из куртки пачку сигарет. Шагая по тротуару, он заметил первые проблески раннего мороза — они запятнали стекла спорткаров и поползли вверх по стенам роскошных кондоминиумов.       Это был хороший день для того, чтобы покурить.                     -                     Ким Мингю выглядел как тот, кем, Сынчоль боялся, он являлся сам.       Футболка в обтяжку, бицепсы, производящие впечатление, будто он неустанно ими красуется, ублюдски самодовольная ухмылка и идеальные белые зубы. Мингю был факбоем высшей категории, и Сынчоль не представлял, почему Вону оказался совершенно и бесповоротно им очарован.       Естественно, первое впечатление у Сынчоля вышло полным неточностей — как это часто случается со всеми первыми впечатлениями.       Мингю казался — за неимением слова лучше — чувствительным.       Разумеется, он состоял в баскетбольной команде и говорил до дерзкого громким для библиотеки голосом, но Мингю — милый насквозь. Разрежь его — и кровоточил он бы сахарным сиропом. Сынчоль слушал с некоторым изумлением, пока тот все разглагольствовал и разглагольствовал о моде и прическах. Они знали друг друга в точности семнадцать минут, и Сынчоль уже был в курсе, что Мингю мечтал вылететь из колледжа и стать парикмахером-стилистом.       — Говорю тебе; я могу творить чудеса. Ты бы так здорово выглядел с серебряными волосами! Пожалуйста, пожалуйста, позволь мне их покрасить!       Вону изо всех сил старался сдержать застенчивую улыбку. Получившийся в результате недооскал смотрелся невероятно неловко — в неповторимом стиле, доступном только Чон Вону.       — Не знаю, Гю. Звучит немного безумно…       Сынчоль поднял голову от ноутбука. Это не просто «беузмно» — в контексте Вону это было прямо-таки неслыханно. Этот самый парень носил одну и ту же пару обуви на протяжении пяти лет и отказывался ее менять, даже когда она стала разваливаться и пришлось заклеить все черной клейкой лентой.       — Но у тебя же тут полный комплект классической привлекательности — отличная костная структура — и я просто чую — хороший такой пепельный серый преобразит твой облик.       Вону робко поежился; он весь сжался, плечи неуклюже напряжены. Сынчоль всегда считал Вону привлекательным, однако, похоже, никто раньше не говорил ему этого в лицо. Минхао предупреждал о том, какой его парень флиртун, но Сынчоль никак не ожидал, что подкаты Мингю окажутся настолько эффективными.       Мингю, размышлял Сынчоль, вероятно, являлся его криптонитом; двойником из параллельной вселенной; им же самим, только наоборот. Они оба уверенные в себе, нахальные и кокетливые, но манера соблазнения Мингю была совершенно неискренней. Даже благотворной. Каждую ночь он мог ложиться спать с чистой совестью, зная, что никогда не предавал чужое доверие; никогда не использовал других для собственного удовлетворения.       — Ой, извини, — пробормотал Мингю, заметив пялящегося через стол Сынчоля, — Мы слишком шумные для тебя? Стоило говорить моим голосом для общения в паре, а не в группе. Минхао старается мне регулярно об этом напоминать.       А у бедняги Минхао, судя по всему, и без того по горло работы, когда он за тобой присматривает.       — Не переживай, я все равно ничего толком не делаю.       И тут Вону и Мингю приняли обеспокоенный вид. Сынчоль ненавидел жалость. Даже просто смотреть на эти печальные улыбочки перед ним утомляло.       — Ты слегка рассеянный, да? Джонхан рассказал мне, что вы, ребята, э-э… поссорились.       — Он рассказал? Он говорил с тобой обо мне? — Сынчоль тут же взбодрился. Вону вдруг резко обнаружил в телефоне нечто очень занимательное и вежливо отвернулся.       — Э-эм— Мне кажется, я не должен обсуждать, чем Джонхан со мной делился. Ну, знаешь, приватность и типа того. Но да. Он говорит о тебе. Много.       Мингю практически закатил глаза. Все явно уже порядком устали от бесконечных разногласий между Сынчолем и Джонханом. Но это для Сынчоля стало новостью; он и не представлял, что был Джонхану небезразличен до такой степени, что тот постоянно ругался на него своим друзьям. Он считал себя ничтожным. В лучшем случае — мелким раздражителем.       — Ты гораздо приятнее, чем я представлял, кстати. — Мингю устремил взгляд вниз, на свои руки. — Я и близко не так умен, как Джонхан, но, думаю, может быть, у него сложилось о тебе неверное представление. Полный отстой, что он больше не заговорит с тобой.       — Прошу прощения? Юн Джонхан сказал тебе — прямым текстом сказал тебе, — что он никогда не будет снова говорить со мной? — Мингю выглядел как ребенок, только что разбивший любимую антикварную вазу своей бабушки. Выражение чистой вины на его лице было единственным понадобившимся Сынчолю подтверждением. — Вот черт.       Сынчоль паниковал сильнее, чем следовало. Не имело никакого смысла придавать этому настолько большое значение, но все казалось безвыходным. Так это и закончится — на Джонхане, наблюдающим, как Сынчоль бросает его в одиночестве и смятении в замызганной туалетной кабинке. Да, Джонхан был жестоким и злобным — он ударил Сынчоля по самому больному месту — но не заслуживал быть покинутым. И теперь он убедил себя — Сынчоль ничем не лучше того жалкого подобия папика; просто очередной подонок в поисках секса и ничего больше.       Подождите-ка.       О чем еще раз он думал?       Когда Сынчоль прекратил желать именно этого — секса безо всяких обязательств — и когда он решил, что Джонхан для него значил больше, чем случайная интрижка на один раз? Его не должно волновать, если Джонхан считал его факбоем, ищущим быстрый перепих. Так почему же Сынчоль проклинал себя за то, что не взял его номер? Гадал, удастся ли ему вновь заявиться в лабораторию без приглашения?       Все это для него было слишком.       И в тот самый момент, сидя за изрисованным граффити учебным столом в библиотеке кампуса вместе с двумя встревоженными, но безнадежными идиотами напротив него, Сынчоль осознал — он влюбился.       В животе у него запорхали бабочки, и он захотел оборвать им крылышки. От понимания этого всего ему сделалось головокружительно легко и пьяняще — но также и тошно. Сынчоль был в курсе, куда вел этот путь; он избегал его всю свою жизнь, всегда держась за образ матери, полуразрушенной изменами и никчемными попытками сохранить верность до такой степени, что целой ей стать оказалось уже не по силам. Она не смогла найти их в себе, даже чтобы полюбить своего единственного сына.       Но Сынчоль был одурманен. Джонхан — единственное, что имело значение. Ради него он бросит вызов собственной природе, рискнет своим счастьем, превратится в безрассудного, томящегося от любви дурака — если только потребуется.       — Чоль? — Это был Вону. Его телефон теперь лежал в стороне, забытый. По всей видимости Сынчолев экзистенциальный кризис — куда более интересен, чем баскетбольная мини-игра, в которую тот рубился.       Внезапный прилив воспоминаний унес мысли Сынчоля к его последнему бурному диалогу с Джихуном.       Ты можешь поговорить со мной, когда будешь готов — или с кем-то еще, если захочешь…       — Мингю?       — Да, дружище? — отозвался парень с осторожным воодушевлением.       — Дай ты мне адрес Джошуа Хона, никто ведь не стал бы жаловаться, если бы я пришел увидеться с ним и, не знаю, случайно столкнулся с Джонханом — ведь правда?       Понимание медленно расплылось на лице Мингю ухмылкой. Столь же невинный, сколь и обаятельный, Мингю тут же принялся за организацию импровизированной романтической встречи. Даже такой, что имела высокую вероятность провалиться с оглушительным треском и обернуться настоящей катастрофой.       — Я пришлю его тебе прямо сейчас.                     -                     Для студенческого дома здесь было вполне уютно. Гостиная согревала теплотой кремовых стен и обрамляющих окна красных занавесок. Открывающийся вид, конечно, не представлял из себя ничего особенного, но Джошуа признался, что людям это позволяло выдохнуть с облегчением — возможность понаблюдать за плывущими по небу облаками и машинами, тихо движущимися навстречу им одним известным пунктам назначения.       Он не должен был делать этого. Сынчоль проверил в интернете; Джошуа Хон вел нелицензированные психотерапевтические сессии в своей гостиной. У него еще нет диплома аспиранта — возможно, он и практику пока не завершил. И тем не менее, они оба были там — удобно расположились в простенькой маленькой комнатке, вот-вот с головой погрузятся в сознание Сынчоля и пошебуршат внутри.       Мингю позвонил заранее, чтобы узнать — занят ли Джошуа и не уделит ли он минутку помочь страждущей душе. Это оказалось так просто. Только что Сынчоль, переполненный чувствами и желанием, беспомощно восседал в университетской библиотеке; в следующее мгновение он уже был в доме Джонхана, лежал на его диване, разговаривал с его лучшим другом.       Джошуа — хозяин гостеприимный. Дверь он открыл с вежливой улыбкой, и Сынчоль уже мог слышать свист достигшего закипания и теперь настойчиво испускающего пар чайника. Секундой после того, как пригласил Сынчоля войти, он появился вновь с двумя чашками чая. От них поднимался аромат корицы, апельсина и ромашки, и сперва Сынчоль отказывался пробовать напиток. Джошуа, несмотря на все свое джентельменское обаяние, только усиливал недоверие и укреплял подозрения.       Вероятно, не помогало и то, что он всегда напоминал элегантного гота. Вороные волосы Джошуа казались настолько густыми и темными — они вполне могли быть крашеными — однако о его вкусе в моде это не давало понять ровным счетом ничего. Сегодня это выглядело так, словно он взял ножницы и проделал в своем угольно-сером свитере разрезы, достаточные для того, чтобы сквозь них виднелась черная футболка. Но Джошуа бунтарничал только в полноги; ничто в нем больше не кричало о контркультуре. Странно, подумал Сынчоль, видеть кого-то столь дерзкого и изысканного одновременно. Его узкие джинсы были безупречны, как и прическа. Длинные руки Джошуа — аккуратны, тело — чисто от татуировок. Принимая кружку, Сынчоль почти ожидал увидеть на ногтях черный лак. Глаза Джошуа следили за тем, как он таращился; взгляд у него был любопытствующий, голодный.       — Кажется, будто я слышал о тебе только со стороны. Рад, что у нас в конце концов появилась возможность пообщаться лично.       Вступление не навязчивое — и даже не особенно интригующее. Незаинтересованный тон Джошуа создавал впечатление, словно они действительно просто встретились поболтать. Ни больше, ни меньше.       Но жизнь, к сожалению, никогда не была такой простой.       — Джихун сказал мне, ты помог ему с… — Сынчоль запнулся, — с тем, через что он проходит.       — Так вот почему ты здесь? Ты считаешь себя человеком, который тоже «проходит через что-то»?       Сынчоль решил наконец сделать глоток своего чая. Слишком горячий. Специи на вкус были как зима — сладко и тепло. Он пустил беглый рисковый взгляд в сторону коридора: все еще никаких признаков Джонхана.       — Наверное. Но как и мы все, нет?       — Мне интересно, думал ли ты когда-нибудь о самом себе, Сынчоль. Ни о ком-либо другом, ни о Джихуне или остальных твоих друзьях — только о себе. Это наш первый разговор, но я много слышал о тебе от самых разных людей. Несмотря на это, по моему опыту, иногда видимость и реальность не совсем совпадают.       Уже чувствуя себя безнадежно выбитым из колеи, Сынчоль постарался сфокусироваться на чем-нибудь — на чем угодно — что помогло бы ему заземлиться. Висевшая напротив дивана полка была забита книгами в мягких обложках с потрепанными, выцветшими корешками. Шекспир, Китс, Фрейд и Керуак. Сынчоль гадал — какие книги принадлежат Джонхану, а какие Джошуа. Ему казалось, он может это представить: страницы, раскрывающиеся в изящной руке Джонхана, его палец привычным движением пробегает по строчкам любимых фрагментов.       — Меня совсем не сложно раскусить. Я открытая книга, правда, — Сынчоль пожал плечами. В конечном счете Джонхан «прочитал» его в тот момент, как увидел: от корки до корки. Джонхан, может, и проскочил парочку важных глав, и неверно истолковал его смысл, но он подобрал его и заглянул внутрь, пока остальные считали, что Сынчоль не заслуживал и второго взгляда в свою сторону. И это что-то значило.       Сынчоль продолжил:       — Я имею в виду — да, я сплю с другими чаще, чем большинство, но это не то, чего я когда-либо стыдился. Моя совесть чиста, я не разбиваю чужие сердца. — Сынчоль и сам не вполне верил своим доводам, но он говорил настолько честно, насколько мог.       — Стыд — не всегда негативное чувство. На самом деле это даже здорОво; когда человек испытывает вину после встреч на одну ночь — это знак — он понимает, что сделал что-то, чем не может гордиться. Я не говорю, что случайный секс — плохой, совсем нет — но для того, кто проходит через стольких людей, никогда не формируя привязанностей и не имея никаких угрызений совести, я бы сказал — немного стыда время от времени было бы уместно.       В последовавшей тишине Джошуа наклонился и надавил сильнее. Сынчоль уже чувствовал себя треснувшим стеклом. Он был раздроблен долгое время, с той самой домашней вечеринки, и с каждым мгновением раскол становился все глубже. Не потребовалось бы много, чтобы окончательно разбить его в дребезги.       — На что похож секс для тебя, Сынчоль?       Это должен был быть странный, неудобный вопрос, но Сынчоль точно знал, как на него ответить.       — Он похож на погоню за чем-то. Словно я бегу марафон и вижу финишную черту — мне просто нужно ее достичь. Все остальное будто… отключается. Меркнет. Я не смогу снова ясно видеть, пока не заполучу то, что хочу.       — И чего же ты хочешь?       Некий ответ вертелся на кончике языка Сынчоля. Это было осознание — глубоко запрятанная, живучая часть его, что никогда раньше не выходила на свет до этого момента. У него внутри все сжалось.       Мелодия звонка прорезала тишину с бойкой, бодрой уверенностью, и все, что Сынчоль собирался понять о самом себе — о своей травме — отступило обратно в тень его подсознания. Джошуа, обычно — идеальная иллюстрация спокойствия, на самом деле выглядел слегка раздраженным.       — Я должен ответить, ты не возражаешь?       Сынчоль покачал головой, все еще немного мечтательный. Это напомнило ему о том чувстве отстраненности, которое он испытал после МРТ, и Сынчоль пожалел, что рядом не было Джонхана с очередным стаканом воды и похлопыванием по спине. Он провел на сеансе всего-то двадцать минут, а уже превратился в черт знает кого.       Пробормотав что-то невнятное, Джошуа повесил трубку и поднялся с кресла. Он перегнулся через подоконник и выудил пару ключей. Судя по миленькому брелку в виде котика, Сынчоль догадался — ему они не принадлежали.       — Извини, пожалуйста, мне нужно отлучиться ненадолго. Это не займет много времени. Джун забыл здесь свои ключи от машины, а у него через пятнадцать минут лекция. — Джошуа быстрым шагом вышел из гостиной и просунул голову обратно в комнату, чтобы добавить, — Угощайся печеньем на кухне.       А затем входная дверь осторожно закрылась.       Теперь дом был пуст, единственный признак человеческого присутствия — собственное неровное сердцебиение Сынчоля. На столе остывал его чай. Свобода, пробудившаяся от отсутствия Джошуа, подтолкнула Сынчоля встать и отправиться бродить по дому, прежде чем он смог бы усомниться в своих действиях. Существовало так много всего, что его интересовало в Юн Джонхане, и так мало, что он знал о нем. Была ли это привязанность? Означало ли это будоражащее желание быть окруженным Джонханом, что он уже был безнадежно потерян?       Сынчоль не привык чувствовать.       Все становилось для него в новинку, таким же реальным, как гладкая поверхность перил, за которые он держался, поднимаясь по лестнице.       Найти нужную комнату оказалось до смешного просто. Слегка приоткрытая дверь, словно немое приглашение, зазывала Сынчоля, и мгновение спустя он уже стоял в Джонхановой спальне. Почему-то это не казалось особым нарушением приватности, и Сынчоль, закрывая за собой дверь, явственно осознавал, что не испытывал никакого стыда. Скорее, это было теплое чувство. Уютное и волнующее. Сынчоль переступил порог собственного мира Джонхана и собирался рассмотреть каждую мельчайшую деталь.       Цвета выглядели бледными и приглушенными; все имело свое место и было рассортировано по ящичкам, коробкам для хранения и крохотным драгоценным шкатулкам. Кровать — двуспальная и достаточно большая для двоих — была застелена так аккуратно, будто на ней прежде никогда не спали. Сынчоль подавил постыдный порыв понюхать подушку Джонхана и вместо этого решил отвлечься, открыв огромный белый платяной шкаф. Вещи распределялись по цветам, и коллекция одежды Джонхана представляла собой мягкую пастельную радугу свитеров и блузок. Ближайшими к левой створке — ношеное совсем недавно — находились ткани нежно-розового цвета, переходящего в синий, а затем в фиолетовый.       Сынчоль вспомнил их с Джонханом разговор в баре:       «В последнее время я чувствую себя розово. С самой нашей встречи».       Он пробежался пальцами по хлопку и нейлону, пока не заметил пустую вешалку посреди радужного гардероба Джонхана. Сегодня он, очевидно, был в фиолетовом настроении.       Похоже, Сынчоль зашел чересчур далеко, обнаружил больше, чем ему полагалось, но он не мог остановиться. Никогда в своей жизни он не был способен устоять перед искушением.       Сынчоль почувствовал, как внутри у него все сжалось от удивления, когда рука сомкнулась на органзе. Он вытащил полупрозрачный фиолетовый халат, свисающий невесомыми лоскутами с вешалки. Он был длинный, просвечивающий и абсолютно точно предназначавшийся для женщин. Сынчоль вернул его обратно в шкаф и быстро захлопнул дверцу; он слишком много видел.       Времени оставалось мало. Джошуа обещал вернуться быстро, и Сынчоль знал, что ему нельзя было попасться обшаривающим дом, но его внимание отвлек комод Джонхана. Его плоская поверхность была превращена в своего рода храм — храм цвета — и усеяна маленькими, аккуратно расставленными предметами. Каждая шкатулка с украшениями, каждое отделение для хранения содержали различные коллекции вещей одного оттенка. На всеобщем обозрении расположилось несколько рядов фиолетовых безделушек; Сынчоль заприметил аметисты, мрамор и веточки сушеной лаванды. Он поднес их к носу — все еще слегка благоухающие.       Он не сдержал нежной улыбки, расплывшейся по лицу. Это была Джонханова причуда, непостижимая странность, делающая его им. Сынчоль не понимал ее, нисколечко, но уловил прилив загадочного опьянения, вспомнив, что это именно он заставил Джонхана чувствовать себя розово.       Розовый.       Это был цвет румянца, распускающихся цветов, сладости, леденцов-сердечек и слегка приоткрытых губ.       Сынчоль покинул спальню Джонхана, беззаботный, словно девочка-подросток. Если влюбленность была вот такой, возможно, любовь и не являлась тем мучительным предательством, коим он ее всегда считал. Сынчоль ощущал себя под кайфом — или как он всегда это представлял — и едва ли имело значение, что Джонхана там даже не было. Сама его идея вскружила ему голову. Вся Джонханова жестокость и злоба — не более чем далекие неприятные воспоминания — осложнения, которые Сынчоль отбросил бы в сторону, чтобы добраться до истинного Джонхана. Его Джонхана.       Сынчоль так глубоко погрузился в свои мысли, что обнаружил себя уходящим от лестницы к другой приоткрытой двери.       Что плохого случится, если он одним глазком заглянет в комнату Джошуа? Сынчоль был уверен — у него будут черные стены, закрытые жалюзи и, может, даже парочка скелетов в шкафу.       Но он не ожидал… абсолютного ничего.       Джошуа оформил свою спальню в стиле каталога Ikea, минус всякие цветастые подушки и узорчатые покрывала. Стены — белые, занавески — серые, пол — деревянный и голый. Стол Джошуа был единственным предметом интереса; единственной частью комнаты с хоть каким-то характером. И то, что Сынчоль увидел, ему не понравилось.       Полчище стикеров для заметок окрашивало стену в агрессивный желтый — они перебивали друг друга в хаосе небрежно нацарапанных мыслей. Почерк у Джошуа был неразборчивый: длинные горизонтальные каракули. Каждая запись выведена темным, безжалостным кончиком механического карандаша. Один только его вид создавал впечатление резкости.       В центре стола лежал единственный блокнот. Сынчоль провел по нему рукой, вспомнив, что уже видел его раньше. На следующее утро после домашней вечеринки, в кафе. В тот момент он восхищался преданностью Джошуа домашней работе — за то, что не совал свой нос в чужие, не касающиеся его дела. Но сейчас Сынчоля охватила пугающая неуверенность. Называйте это дурным предчувствием.       Блокнот был красный и манящий, в твердом переплете, чистый, без загнутых или порванных страниц. Сынчоль почувствовал его тяжесть в своих руках. Обложка открылась раньше, чем он успел набраться смелости заглянуть внутрь. Он понятия не имел, почему был таким осторожным, таким исполненным неожиданного безымянного страха.       Сынчоль с нарастающей скоростью ринулся перелистывать страницы, и сердце его упало. Ужас сменился сумбурной яростью, когда он заметил имя Джихуна, потом Вону, а потом и — с внезапной, заключительной определенностью, похожей на удар холодой водой прямо в лицо — свое собственное.       Ему хватило времени только на то, чтобы уловить еще одно подчеркнутое заглавие, прежде чем он бросился вниз по лестнице и выскочил через парадную дверь, и это имя беспощадно затуманивало его разум:       Юн Джонхан.                     -                     Вечер выходного дня у Джихуна выдался таким же унылым, как и ожидалось. И, возможно, он солгал бы, если бы сказал, что не получал определенного удовольствия, предаваясь жалости к себе.       Ему становилось лучше. Правда, становилось.       Но в некоторые дни просто хотелось сдаться.       Требуется огромное количество энергии, чтобы перенастроить свой мозг; заставить собственное сознание поверить, будто все лучше, чем есть на самом деле. Когнитивная поведенческая терапия — так это назвал Джош, но по ощущениям больше походило на эвтаназию всей его личности и восстановление из пепла.       Этой ночью Джихун наслаждался роскошью поднятия белого флага. Он открыл пиво, поставил на проигрыватель тоскливую пластинку гранжа и развалился на диване. В квартире царил страшный беспорядок. Она срочно нуждалась в уборке, и Джихун боялся, что еще пара пропущенных дней вывоза мусора — и это место превратится в дом ужасов Сунёна.       Сунён.       Чертов Квон Сунён.       Зачем ему понадобилось взять и разрушить такую замечательную дружбу? Одним глупым, опрометчивым розыгрышем он полностью уничтожил годы счастливой истории. И восстановлению это не подлежало. Джихун не мог представить, что когда-либо встретится с Сунёном вновь.       Воспоминание все еще было свежо. Он почти чувствовал аромат одеколона, запах спиртного и электричество в воздухе, когда Сунён прижался к нему. И он поцеловал в ответ.       Он поцеловал в ответ.       Несомненно, теперь Сунён знал. Это была настолько постыдная его часть — его жалкая односторонняя влюбленность, что Джихун никогда не позволял себе думать о ней. Вместо этого он подавлял ее, прятал и запирал на замок.       Но отныне этого не избежать. Особенно когда отвращение Джихуна смешалось с неоспоримым вожделением, которое, казалось, ему никак не загасить. Пламя было зажжено, и легко его не потушишь. У Джихуна имелось смутное подозрение — есть только два лекарства от его маленького увлечения — это завязать со всем раз и навсегда и дать времени творить чудеса — или постучать в Сунёнову дверь и прижать парня к стене. Он бы запустил свои пальцы в его волосы и свой язык в его горло — до тех пор, пока не почувствовал бы, что удовлетворен и больше не изнемогает от желания—       О чем он вообще думал?       Он — не Чхве Сынчоль; он не мог переспать с кем-то так просто, так бездумно.       И, кроме того, он не интересовал Сунёна в этом плане.       Значит, время так время. Джихун даст его себе. Он встретит время как старого доброго друга и разрешит утешить так, как никто другой не может. Так, как Сунён никогда бы не захотел.       Джихун сегодня был настроен особенно мазохистично. Он отхлебнул пива и разблокировал телефон, открывая приложение, которое скачал по наитию. Джихун любил периодически заглядывать в ТикТок с тех пор, как узнал о его существовании — только ради Сунёна, конечно. Его нисколько не цепляли липсинки детей поколения Z под чудовищно спродюссированные треки. Существовала только одна вещь во всем приложении, на которую ему было не плевать — и это Сунёнова глупая улыбка; то, как его видео неизменно заканчивались приступом хохота или — в большинстве случаев — упавшим на пол телефоном. Джихуну они нравились сильнее всего. Лицо Сунёна приближалось близко к камере, когда он поднимал его — глаза теплые и нежные.       Разумеется, трещина в их отношениях никак не сказалась на продуктивности Сунёна. Он был производительней некуда. У Джихуна скопилась целая дюжина новых ТикТоков на оценку, каждый из них окрашен мрачным темным фильтром, которым тот раньше не пользовался. Так Сунён отыгрывал грусть — догадался Джихун. Он подпевал дерзким песням о разбитом сердце с неискренним выражением страдания на лице — и это бы разозлило Джихуна, не будь он и без того совершенно несчастным. Все в Сунёне было поверхностным. Он состоял из внешнего, тогда как разум Джихуна уходил в глубь.       Почему он испытывал чувства к такому придурку?       Последняя песня доиграла до конца, и воцарилась почти полная тишина. Едва слышно шуршала и потрескивала пластинка. Джихун подумал, что ему стоило встать и убрать ее обратно в конверт.       Телефон пропиликал новым сообщением, остановив его на полпути.       Вопреки всякому здравому смыслу, он надеялся, что это Сунён, но тот не прерывал своего такого нехарактерного молчания. Это было уведомление от социальной сети — мероприятие.       Джихун чуть не пролистнул — у него не было никакого настроения для общения — у него было настроение только для боли и одиночества, — но это оказалась не просто какая-то клубная ночка.       Испытывая приятное чувство саморазрушения, Джихун нажал на уведомление.       В конце концов что ему было терять?                     -                     — Джонхан!       Это был он — Сынчоль практически не мог поверить. Он простоял на уличном холоде так долго, что уже село солнце, погрузив кампус факультета психологии в темноту. Не существовало никакой гарантии, что Джонхан вообще сегодня в лаборатории, но Сынчоль достаточно отчаялся, чтобы потратить на ожидание весь вечер.       Светловолосая макушка обернулась. Джонхан укутался в розовато-лиловый шарф и пушистое белое пальто. Сынчоль счел бы парня милым, если бы не разочарование в его глазах.       — Чего ты хочешь? У меня был долгий день.       Сынчоль преодолел расстояние между ними несколькими быстрыми шагами. Он даже не знал, с чего начать.       — Нам надо поговорить. Давай пойдем в кафе или куда-нибудь еще? Может, ко мне домой?       Джонхан нахмурился еще сильнее. Сынчоль не видел его рта, но был абсолютно уверен — уголки губ сурово опущены вниз.       — Ты еще не устал от этого? Забей, Сынчоль. Найди кого-нибудь другого, чтобы трахнуть. Я не в настроении.       Как он все так неверно истолковал? Он все еще ничего не знал о Сынчоле; несмотря ни на что, Джонхан не мог заглянуть дальше его оболочки. Но это едва ли имело значение сейчас. У Сынчоля были и другие причины переживать.       — Ладно, если хочешь стоять на морозе, обсудим это прямо здесь. Сегодня я ходил к Джошуа на небольшой сеанс «терапии», и, Джонхан, он не тот человек, за которого ты его принимаешь—       — О чем ты вообще говоришь? — Голос Джонхана потяжелел от раздражения.       — Послушай. Возможно, это покажется тебе безумием, но я нашел его блокнот: тот, что он повсюду носит с собой. Джошуа, он… — Сынчоль прервался. Выразить это словами оказалось сложнее, чем он думал, особенно прямо перед Джонханом. Его брови были приподняты в испепеляющей, презрительной манере, из-за чего Сынчоль в своей роли сообщающего плохие новости ощутил себя еще неуютнее.       — …Джошуа наблюдал за всеми нами — включая тебя — и делал все эти заметки, словно мы его маленькие научные эксперименты или что-то в этом роде. И я знаю, что он учится на кафедре психологии и «лечить» людей — вроде как его тема, но это гораздо хуже, это абсолютно неправильно. Я увидел, что он написал обо мне — о Джихуне, Вону. Он намеренно давит на нас, нагнетает напряжение, дабы посмотреть, как мы отреагируем. Это… — Сынчоль вскинул руки вверх, хватаясь за пустоту, — психопатично!       По спине невольно поползли мурашки, когда Сынчоль мысленно вернулся к страницам красного блокнота. Он-то думал — это у него проблемы — но Джошуа Хон находился на другом уровне сумасшествия. Изящными докторскими каракулями он вывел признания в целом ряде тревожных фактов: это он подначил Джуна выбрать действие для Сунена в клубе, просто с целью взглянуть, как поведет себя Джихун; он дважды или трижды расспрашивал Вону о его личной жизни, подталкивал его поступать опрометчиво; и, худшее из всего, вмешался в отношения Сынчоля и Джонхана. У Сынчоля духу не хватило прочитать подробный план его манипуляций, но даже первых нескольких строк, изложенных на гладкой белой бумаге, оказалось для него достаточно, чтобы принять меры.       Между ними двумя творился сущий хаос и без мелкого извращенного психопата, дергающего их за ниточки.       — Сынчоль, — Голос Джонхана казался резким — холодным, словно поздняя осень, — я знаю.       — Ты— Что?       Подняв руку в перчатке, Джонхан стянул вниз толстый вязаный шарф. Теперь Сынчоль мог видеть его лицо полностью. Оно было так же совершенно, как и в ночь их первой встречи — так же маняще красиво. Сынчоль снова ощутил это: в воздухе повисло напряжение. Грядущий шторм. Он чувствовал его так же явно, как привкус холодного метала на языке.       — Ты правда думаешь, я смог бы прожить с Джошем два года, даже не зная, что он за человек? Я сам нашел его дневники через две недели после переезда.       Сынчоль поколебался, прежде чем спросить: — И что ты сделал?       — Я прочитал их — все его наблюдения, — заказал нам ужин из тайского ресторана дальше по улице, и мы поговорили о его открытиях. Он очень умный парень. Хотя и не такой умный, как я.       — Ты… Ты видел, что он написал обо мне? Ты знаешь, в какие игры он играет?       Джонхан пожал плечами — действие уклончивое. Он выглядел скучающим.       — Мне больше не так интересно. У Джоша свои игры, у меня свои.       Раздавлено. Вот как Сынчоль чувствовал себя: раздавлено. Будто каждый трепещущий удар сердца, каждое мгновение внезапного тепла, что он испытал в Джонхановой комнате, разорвали в клочья и растоптали. Тогда он осознал, каким был глупцом. Если он и любил Джонхана, то любил его статичный образ, никогда не существовавший в реальности. Сынчоль влюбился в нежную улыбку, светлые волосы и глаза, что раздевали его на месте. Но сам Юн Джонхан — не такое примитивное создание. Он был искусен, невозможен; мимолетное отражение на поверхности воды.       Даже когда его сердце разбилось, Сынчоль испытал жестокий и безошибочный укол привязанности.       Он ненавидел себя.       — Как ты можешь мириться с этим? Это не нормально.       Джонхан обдумывал слова Сынчоля, прикусив губу на некоторое время. Даже в относительной темноте раннего вечера его рот имел яркий вишневый оттенок.       — Есть один философ, который мне нравится — парень по имени Спиноза. Слышал о нем когда-нибудь? Так вот, в последнее время я читал его работы, размышлял над ними в своей голове. Он считает, что у всех живых существ есть только одно желание: сохранять свое существование. Мы все рабы своей природы, Сынчоль. Чем скорее ты это примешь и перестанешь сопротивляться — тем легче станет жить.       И Джонхан отвернулся.       Джонхан оставил его на пронизывающем ветру, от которого волосы вставали дыбом.       — Доброй ночи, Сынчоль.                     -                     Становая тяга — работа тяжелая, но Сынчоль именно в этом и нуждался. Не идеально, конечно: чего Сынчоль действительно хотел — так это полностью стереть все воспоминания о Юн Джонхане из своей памяти, но, так как это не представлялось возможным, цеплять девушек в спортзале — следующий лучший вариант.       Обычно это не занимало особенно много времени. Сынчоль выжидал подходящего момента, случайной встречи. Всего-то требовался один долгий взгляд или вежливое «привет». Может, он оставит свой телефон на беговой дорожке, спросит, не заканчивал ли кто-нибудь упражняться в жиме ногами. Он был обаятельным, и он был настойчивым — он преследовал желаемое с удвоенной силой.       Сынчоль заподозрил, что у него к этому не лежало сердце, как вдруг заметил Сунёна, выполняющего отжимания, и поспешил к нему.       Казалось, словно прошла уже целая неделя — или даже две, но кошмарные события позапрошлой ночи тяжелым напоминанием повисли между ними, когда Сунён сел и поднял руку в знак приветствия.       Он выглядел худым. На самом деле Сынчоль никогда раньше не видел его на тренировке; этот спортзал был его и Джихуна. Никто из других их друзей не проявлял интереса зайти и внести какие-нибудь позитивные изменения в свой образ жизни. До нынешнего момента.       Белая футболка Сунёна была ему размера на четыре больше. На ее мятой поверхности красовался незавершенный слоган «Я с тупым»***, а комичный палец указывал на пустое место на коврике для упражнений. Сынчоль принял осознанное решение на ту сторону не садиться.       — Ты как в воду опущенный, — произнес Сунён бодрым голосом.       — Боже, ты заметил? — Сынчоль вытер пот со лба и нахмурился. В зоне силовых была горячая блондинка — он упускал свой шанс.       — Не переживай, я не собираюсь совать нос в чужие дела. Да и, кроме того, не то чтобы сложно догадаться, что происходит. Я предполагал — Джонхан — это будет уже слишком — даже для тебя.       Для Сынчоля прозвучало очень даже как сование носа в чужие дела.       — Я просто… чувствую, что мне нужны перемены. Что-то, куда я смогу окунуться с головой. Мне надоело все время ощущать себя таким беспомощным.       Мне надоело, что Джонхан считает меня слабым.       Похожий на щенка, чей хозяин только что вернулся из недельного отъезда, Сунён оживился и достал свой телефон.       — О! О! У меня есть отличное тонизирующее средство для тебя, друг мой. Подожди-ка…       Сунёновы нетерпеливые пальцы оставляли потные отпечатки, пока он водил ими по экрану. Сынчоль воспользовался моментом, чтобы по-настоящему рассмотреть своего друга. В отличие от Джихуна, который притворялся, что находится на пути к принятию, и был в этом чертовски плох, парень казался таким же невозмутимым, как и всегда. Один из самых старых друзей Сунёна его поцеловал, а потом убежал и загостил**** его.       Был ли Сунён способен хоть на одну негативную эмоцию?       Его вообще хоть что-нибудь заботило?       — Зацени это, — Сунён пихнул телефон Сынчолю прямо в лицо, слишком близко, чтобы разобрать хоть строчку. — Событие года. «Ночь-В Клочь*****.       Он казался завороженным. А Сынчоль был просто озадачен.       — На что я смотрю, Сун?       — Тебе разве не приходило уведомление? Вчера ночью оно распространялось по соцсетям со скоростью лесного пожара. Я слышал, один или два человека зарегестрировались в ту же секунду.       Сынчоль изучил страницу, но его больше заинтересовало предвкушение Сунёна. У него имелась удивительная способность «продавать» вещи — он заставлял наискучнейшие из экскурсий звучать как возможность, что выпадает раз в жизни. Сынчолю нужно было немного этого позитива.       — Это всего лишь самый особенный вечер в студенческом календаре! Совершенно и строго засекреченный, однако — декан и сотрудники не в курсе. Это подпольный боксерский турнир, Чоль. Студенты записываются, готовятся, а потом врываются в игру! Побеждает последний устоявший. А еще дресс-код — смокинг — для тех из нас, кто предпочитает, чтобы насилие было направлено в сторону кого-нибудь другого, конечно. Но ты как раз тот самый дикий-дерзкий-как пуля резкий******, что просто обязан произвести фурор.       Сынчоль знал — это дурацкая идея. Это абсолютно точно незаконно и более чем опасно. И, вероятно, Сунён был так заинтересован только потому, что собирался поставить на выигрышную лошадку.       Но в тот момент Сынчоля это едва ли волновало.       Он рискнул обвести зал взглядом. Блондинка растягивалась — ее поза непринужденная, даже приветливая.       Сынчоль повернулся обратно к Сунёновому телефону и начал вводить свои данные.