A Cure for Addiction

      Последним человеком, на кого потному, взлохмаченному и разбитому Джихуну хотелось бы наткнуться, был Квон Сунён.       Он еще не успел заметить Джихуна — между ним и парнем, которого он так старательно избегал все это время, находился целый ряд эллиптических тренажеров — однако это был только вопрос времени. Присев на скамейку в зоне силовых тренировок местного спортзала, Джихун ощутил, как все тело сжалось. От «блинов», что он навесил на штангу, бицепсы приятно разнылись — разнылись достаточно, чтобы ненадолго проветрить мозги — но эта боль была другого толка; такая же глубокая и мышечная — только сконцентрированная вокруг самой нежной и чуткой части его груди. Это был стыд, и это был страх, и, возможно (только возможно), это была еще и чуточка предвкушения.       Джихун не мог разобраться в своих чувствах — да он в принципе никогда не был хорош в понимании творящегося в его голове бардака, но сейчас определенно вышел на новый уровень. Едва сдержав взволнованный вздох, Джихун наклонился и отхлебнул из банки энергетика — вкус — ядовито-синий, окрашенный ледяной сладостью. Танк-топ, в котором Сунён разгуливал по залу, без особых усилий позволял ему выглядеть крутым и бесконечно более привлекательным, чем Джихун когда-либо мог надеяться. Он размышлял — может быть, ему стоило поумерить свою гордость и на коленях приползти к Юн Джонхану и Джошуа Хону, умоляя их исправить тот ущерб, что родители неосознанно нанесли в его детстве. Но даже у ошибок имелись свои стандарты — и Джихун не был готов пасть настолько низко, чтобы отправиться на психотерапевтическую сессию к этой паре придурков.       На данный момент.       — Ли Джихун, собственной персоной!       Видеть легкую улыбку Сунёна было одновременно приятно и разочаровывающе. Он говорил так, будто ничего не случилось, будто Джихун не сбежал, когда парень обнажил перед ним душу, и потом не сторонился его целых полторы недели.       — Я собирался узнать, что же там за важные дела такие, что ты не мог уделить своему старому другу и минуту, но, как я погляжу, ты был занят работой над этим телом, — ухмыльнулся Сунён. Он хорошенько сжал гудящие бицепсы Джихуна — акт легкомысленной близости, к которому Джихун оказался совершенно не подготовлен.       — Прости, приятель, — произнес он, — просто хотел немного отвлечься от… всего.       Прозвучало жалко, но это все, что Джихун был способен предложить. Казалось неуместным разглагольствовать о сбитом к черту режиме сна, о песнях, на деле никогда не звучащих так же здорово, как в его голове, о приближающейся через два дня арендной плате. Кроме того, Джихуна не прельщала идея разрыдаться прямо рядом с группкой шумных качков.       Сунён, наверное, впервые в жизни задумался — прикидывал что-то, словно сдерживая себя. Джихун видел, как он заламывает руки: подсознательное проявление запертой внутри энергии. Но уже через мгновение он снова улыбался, рассмеявшись беззаботно и беспечно.       Беспечный. Единственное слово, описывающее Квон Сунёна. Джихун так до сих пор и не определился, являлось ли это хорошим качеством или же непростительным недостатком его характера.       — Не переживай! — сказал он, растягивая свои стройные конечности в разогревающем упражнении. — Нам всем иногда бывает нужен перерыв. Я даже почти и не заметил, что тебя не было.       — Придурок, — закатил глаза Джихун.       Худшее осталось позади. Сунён был достаточно поверхностным, чтобы пренебречь произошедшим в кафе — или, может, достаточно глупым, чтобы неправильно трактовать уход Джихуна. В любом случае Джихун довольствовался возможностью присоединиться к другу на беговых дорожках без переживаний о крайне пугающей необходимости признаться себе в своем страхе быть аутнутым*. Потому что именно к этому все и сводилось; любовь, секс, романтика; неоспоримое биологическое притяжение, что он так сильно хотел проигнорировать.       Джихун был закрытым человеком. Иногда — незнакомцем даже для самого себя. И существовали определенные мысли — он бы не вынес, выйди они наружу: безопаснее было закрыть их, накрепко заперев двери—       — Я все говорю Сынквану позвать Вернона на свидание, но он просто не слушает. Разве он не знает, что я старше и, соответственно, мудрее? Я мог бы стать ему любовным сенсеем, обучал бы его искусству соблазнения.       Джихуна за шкирку вытащили из-под нарастающих волн отчаяния. Реальность пришла в виде привычных глупых колкостей Сунёна.       — «Искусство соблазнения» — что ты несешь? Твой самый романтичный поступок — валентинка для той девочки, которая нравилась тебе в четвертом классе. А еще — я уверен — ты сделал ей браслет из сырых макарон.       — Да, и, если бы Сынкван слушал мои советы, Вернон бы прямо сейчас щеголял в наикрутецком ожерелье из пасты.       — Только круглый идиот будет разгуливать по территории университетского кампуса с ожерельем из пасты. — Переходя на бег трусцой, Джихун почувствовал, как его лицо осветила улыбка. Рядом с ним Сунён продолжал поддерживать темп ходьбы. Звук его шагов — ритмичный и регулярный — успокаивающий.       — Если ты не слишком занят своими отшельническими делами, пойдем с нами тусоваться сегодня ночью. Мы с Соком и Сынкваном собираемся выпить по стаканчику и потом танцевать.       — А кто еще присоединится к нам на этой пьянке? — Джихун слишком хорошо знал Сунёна, чтобы видеть, что таится за обманчивостью его небрежного тона; еще ни разу в жизни он не гулял тихо и в маленькой компании.       — Да ничего такого не будет, серьезно. Не знаю, может, кто-нибудь из других ребят заскочит на пару часов, — Сунён пожал плечами. Это действие чуть не заставило его потерять на беговой дорожке равновесие. Джихуну думалось — как вообще кто-то мог быть настолько безнадежно неуклюжим.       Учащенное дыхание Джихуна стало удобным оправданием последовавшему мгновению тишины. Голова приятно кружилась, ноги охватила тупая боль, а в сознании роилось целое полчище мыслей. Он должен был уйти домой рано. Он должен был послать свое оборудование для звукозаписи куда подальше и взять заслуженный перерыв, пожалуй, даже отправиться спать в нормальное время. Пиво в холодильнике так и просилось, чтобы его открыли. Он мог бы наконец поставить на проигрыватель сингл Этты Джеймс и просто прилечь, позволив богатому медовому голосу разбитого сердца окутать себя с ног до головы, пока сон не сморил бы его.       — Конечно. Думаю, загляну ненадолго.       — Черт возьми, да! — Сунён вскинул вверх кулак. Теперь он шел гораздо быстрее, все его тело скакало вверх-вниз с комичным преувеличением. Было абсолютно очевидно, что кардио для него в новинку. Джихун даже задумался — вдруг парень пришел в спортивный зал только для того, чтобы попробовать найти его — но нет. Не стал бы Квон Сунён — человек, у которого водились знакомства на абсолютно всех факультетах и направлениях — тратить свое драгоценное время, выслеживая какого-то асоциального лузера.       — Можно взять с собой Чоля?       В равной степени спасательный жилет и лучший друг — Джихун всегда чувствовал облегчение, когда Сынчоль был рядом. Даже если каждая их ночь неизменно заканчивалась по единому сценарию — третий человек в машине отправляется к Сынчолю домой, а Джихуна поскорее высаживают где-нибудь за пару кварталов до его квартиры — это все равно приносило успокоение. Словно распределение груза — тяжесть уменьшилась, и стало легче.       — Э-э, ну да. Я имею в виду — мне не приходит в голову ни одна разумная причина, почему ему бы не стоило приходить.       Джихун подозрительно взглянул на него, но Сунён был слишком увлечен попытками отрегулировать наклон беговой дорожки, нажимая на сенсорный экран со взвешенной медлительностью.       — Тогда я приму это за «да».       — Окей, — проговорил Сунён, глубоко вздохнул и выключил тренажер. — Увидимся с вами двумя сегодня ночью, — Он ступил обратно на покрытый тонким слоем ковралина пол и показал Джихуну палец вверх, прежде чем тихо добавить, — к лучшему или к худшему.       Когда Сунён ушел, Джихун остался с теми же чувствами, что и всегда; мешанина из предвкушения и страха; разорванная посередине и изрешеченная противоречиями.              -              — Мне нужно, чтобы вы вытащили сережку.       Сынчоль помедлил перед лаборанткой. Он сидел на мягком краешке лежака аппарата МРТ и смотрел на поджимающую губы женщину как потерявшийся ребенок. Прошло больше недели с момента приглашения от Джонхана заскочить к нему в лабораторию на дружеское сканирование мозга, и Сынчоль начинал жалеть, что вообще в конце концов на это согласился.       Повозившись с маленьким серебряным гвоздиком в своем правом ухе, он положил его на ладонь лаборантки. Ее стройные пальцы захлопнулись вокруг него, и на толику секунды Сынчоль почувствовал уродливый укол недоверия. Такие драгоценные вещи, как серьги от Шанель, достать было нетрудно, но внутри всегда просыпалось странное чувство тревоги, от которого он никак не мог избавиться, когда другие люди — люди, не похожие на него — тянули свои руки к чему-то, что им не принадлежало. Неизменно в подобные моменты голос матери в голове нашептывал;       Люди всегда хотят то, чего у них нет.       Когда Сынчоль остался один в кабинете МРТ, ему вдруг стало ясно — его мать, вероятно, была гораздо умнее, чем он считал. Он знал наверняка — существует множество вещей, которые он хочет, но никогда и ни за что не получит. Что такое секс, как не акт желания; удручающе неудовлетворенное единение нужд. Притаскивая кого-то домой глубокой ночью, ожидал ли он, что с первыми рассветными лучами станет думать о себе хорошо?       Нет. Никогда.       Но останавливало ли его это от того, чтобы попытаться? От того, чтобы притягивать, и касаться, и обливаться потом, и целоваться, пока собственное тело не ощущалось израсходованным и насытившимся?       Нет.       Никогда.       — Ну не красавчик ли ты.       Голос был игривый, звонкий и полный веселья. Джонхан зашел в лишенную освещения комнату в белом лабораторном халате, непостижимым образом придающем ему еще большей элегантности, чем обычно. Сынчоль почувствовал себя глупо, сидя в застегивающейся на спине больничной рубашке. Если бы он только встал — Джонхан вполне мог бы заприметить его белье от Calvin Klein.       — Ты же меня знаешь. Всегда люблю прикладывать усилия.       Джонхан понимающе хмыкнул и приступил к записи предварительных заметок в папке-планшете. Сынчоль обратил внимание на заправленный за ухо парня карандаш, остро заточенный и короткий, по размеру напоминающий сигарету. Выглядело так, будто Джонхан забыл его там, слишком сфокусированный и резвый, чтобы помнить о такой незначительной вещи.       — С твоей стороны было очень бесцеремонно заставлять меня ждать, — произнес Джонхан, не отрываясь от своих бумаг. — Я всего лишь первокурсник аспирантуры. Нам дают попользоваться аппаратами один-два раза просто для того, чтобы научиться управлять ими самостоятельно, а потом мы сразу же переходим к следующей практике. Джош храбро вызвался добровольцем отдать науке свое тело, когда ты так и не появился, но я сказал ему — никто другой не подойдет. Я просто умираю, как хочу посмотреть на твой мозг, Сынчолли.       Сынчоль ненавидел себя за то, что находил Джонхана милым. Что за больным и извращенным мазохистом он был?       Несколько мгновений молчание граничило с неловкостью, пока Джонхан настраивал аппарат МРТ и инструктировал Сынчоля лечь и устроиться поудобнее. Ему были предложены шумоподавляющие наушники и возможность включить любимую музыку, но Сынчоля охватило чувство любопытства. У него пересохло во рту от жажды и остроты ощущений. Он все еще хотел Джонхана; хотел ту скрытую, глубинную его часть, что была дразняще и мучительно недосягаема. Джонхан сам по себе являлся фигурой очарования и отторжения. Ангельские волосы манили мягкостью, лицо — совершенно, подобно греческой статуе. Все в нем было гибким и чувственным: чистое обещание, перевязанное ленточкой с бантом.       Но также Джонхан был и змеей. Он напоминал Сынчолю искусившего в Райском саду Еву змея — глаза, сверкающие, как у рептилии, зеленым, улыбка, окрашенная ядом. Сынчоль ненавидел его. Но он ненавидел самого себя еще больше, потому что добровольно шел в его ловушку.       — Почему я? — спросил он — вопрос уверенно слетел с языка. — Я думал, ты не заинтересован в моем теле.       — Еще раз — я никогда не говорил, что не заинтересован. Я все еще жду, когда ты покоришь меня и собьешь с ног — хочу узнать, способен ли ты на это. — Джонхан повернулся и взглянул на Сынчоля, машинально закусывая губу. — У меня есть гипотеза, что в конце концов ты все же сдашься и заставишь себя за мной поухаживать. Животные не склонны идти против своей природы; все мы — люди привычки, и никто из нас на самом деле не желает меняться. Если только мы не безумно хотим чего-то. Так что, Сынчоль, как сильно ты меня хочешь?       Эксперимент уже начался. Или это больше была игра? Джонхану нравилось вот так баловаться и превращать Сынчоля в посмешище, делая его совершенно беспомощным и разочарованным. Сынчоль привык выплескивать свою ярость на футбольном поле — защитный механизм студента-спортсмена — но жгучая жажда треснуть по стене была для него в новинку.       — Слушай, я не из тех, кто тратит свое время, носясь за блондинистыми бимбо**, — даже если ими оказываются до задницы умные всезнайки с факультета нейрологии — поэтому, боюсь, мне придется тебя разочаровать.       Это должно было быть оскорбление, что поумерило бы гордость Джонхана и спустило его на землю, но он, находясь в другом конце комнаты, казался только слегка удивленным и самую малость ошарашенным.       — Меня еще никогда не называли бимбо. — Джонхан закатил глаза; действие, словно бы говорящее: «Постарайся получше».       Не удостоив Сынчоля той реакцией, на которую тот рассчитывал, Джонхан хлопнул в ладоши: — А теперь, почему бы нам не начать?               -              Сынчоль появился из изогнутого центра аппарата МРТ, чувствуя себя оторванным от реальности. Пока Джонхан сканировал его, он был окружен тяжелым стучащим звуком, что громыхал глубоко у него в голове, несмотря на шумоподавляющие наушники. Казалось, будто его проглотило морское чудовище. Подвешенный вот так, внутри его гигантского желудка, Сынчоль позволил себе погрузиться в подсознание — мысли стали расплывчатыми, регрессивными, подобными сну.       В конечном счете — трескотня и грохот звучали знакомо.       Сынчолю снова было десять, он сидел в подсобном помещении пентхауса его матери. Вокруг раздавался грубый промышленный шум белья в сломанной сушилке. Ноги скрещены. Руки слишком маленькие для этого красного свитера — мать никак не могла запомнить его размер одежды — Сынчоль тонул в закрученных, клацающих стенаниях изжившей свой век машины. Всяко лучше, чем слышать отдышку странных мужчин и крики, которые почти всегда за ней следовали.       Теперь, когда сканирование подошло к концу, Сынчолю не удавалось снова прийти в себя — ему было нужно нечто заземляющее здесь и сейчас, нечто, что остановило бы поток мыслей, неумолимо возвращающийся к воспоминаниям, только делающим его еще злее и отстраненнее.       Джонхан, в странной мере внимательный к настроению Сынчоля, шлепнулся на сидение рядом с ним, держа в руке пластиковый стаканчик воды.       — Нам нельзя приносить сюда еду и напитки, но я никогда не был особым поклонником правил. На, выпей немного.       Сынчоль опасливо принял у него стакан. Он изо всех сил постарался не коснуться своими пальцами Джонхановых.       — Твое миндалевидное тело не такое уж и маленькое, как я ожидал — хоть и немного меньше среднего.       — Значит…?       — Ты вполне способен испытывать страх.       Сынчоль сухо рассмеялся.       — Я знал это и без МРТ.       Джонхан одобрительно хмыкнул. Что-то в нем казалось мягче, заботливее. Как будто он обходился с Сынчолем более осторожно. Что он увидел внутри его головы? Какие секреты выудил наружу? Жалость Джонхана была почти такой же утомительной, как и его презрение. Болезненно осознавая, что он вот-вот нарушит их негласное перемирие, Сынчоль повернулся к парню, прежде чем успел это понять.       — Для нейролога ты чертовски плохо соображаешь в том, как мыслят человеческие особи, а? Можешь хоть целый день пялиться на этот аппарат, если тебе так хочется, это все равно не изменит того факта, что ты заносчивый мудак, не имеющий ни единого представления, как разговаривать с другими людьми.       Сынчоль открыл портал в Ад; слова, полные злобы, слетели у него с языка стремительно и неконтролируемо. Как и все, Сынчоль знал, что способен на жестокость; случайный секс без обязательств сам по себе уже был некой ее формой, отказ от близости и интимности в чистом виде. То же самое относилось и к чрезмерному богатству; в силу одних только обстоятельств все Сынчолево существование было оскорблением для каждой семьи с низким уровнем достатка, для каждой бездомной, безработной души, что не могла позволить себе прием пищи в день.       Однако, как бы там ни было, Сынчоль все равно считал себя добрым человеком. Хорошим парнем.       Он из последних сил пытался цепляться за это убеждение, когда увидел Джонхана, впервые сломавшегося под весом его слов. Это была всего лишь самая доля секунды неосторожной слабости, как если бы надежная маска ненадолго сползла с его лица — но она там была. Сынчоль тотчас же ощутил острый укол боли и опустошения — он даже хотел извиниться, но Джонхан быстро вновь стал самим собой.       Он поправил свою осанку и с ровной спиной ловко застегнул последние три пуговицы на лабораторном халате, пока весь его облик не стал выражать строгость и сдержанность.       — Забавно, я много это слышал. В течение всей моей жизни вообще-то. Но я просто не согласен; я точно знаю, как человеческие особи мыслят. Взять тебя, к примеру. С самого момента нашей первой встречи я понимал, что ты думаешь обо мне точно так же, как и все остальные. Хотелось бы сказать, что это обидно, но, если честно — мне похер.       Улыбка Джонхана была приятной и подходящей — натренированной. Он поднялся и собрал свои папки, пройдя несколько шагов и встав прямо перед Сынчолем.       — Мое предложение все еще в силе, кстати. — Его голос сделался тише и намеренно обольстительнее. — Я даже снижу планку, чтобы тебе было проще; загляни ко мне домой сегодня ночью с самой дорогой бутылкой шампанского, которую сможешь найти в своей холостяцкой берлоге, и, может быть, я просто дам тебе то, что ты хочешь.       Слишком просто. Если Сынчоль вот так заявится в квартиру Джонхана и примется потакать каждому его капризу — каждому глубочайшему желанию — он будет ничем не лучше пойманного в капкан кролика. Джонхан бы владел им слабым и раненым, готовым к метафорическому свежеванию заживо.       — Нет, спасибо, — ответил Сынчоль. — У меня уже есть планы с Джихуном и Суненом. Мальчишеская ночка.       Предложенная Джонханом улыбка была позитивно ангельской. Взгляд — острый, поблескивающий предвкушением. Сынчоль не мог не подумать — его одурили, обманом вынудили отдать Джонхану именно то, чего он все это время добивался: длительных ухаживаний. Что-то большее, чем просто связь на один раз, доступная так легко; что-то иное, заставившее бы Сынчоля пасть к ногам Джонхана и умолять его, словно он какой-нибудь отчаянный дурак.       — О, правда? Уверен, вы замечательно проведете время.       Джонхан вышел из кабинета, играя с зажатым между губами карандашом, а Сынчоль остался — и вместе с ним и его предательски забившееся сердце.              -              Клуб назывался «Тигриный Глаз» — нетрудно догадаться, кто ответственен за его выбор. Сунёнов личный брэндинг резонно широко известен среди их круга друзей; он любил все, каким-либо образом связанное с тиграми, и, пожалуй, был даже чуточку слишком открыт об этом. Сынчоль размышлял — не являлось ли это неудачно оцененной попыткой казаться сильнее и круче — но у него никогда не хватало духу спросить.       Их группа приехала почти на сорок минут раньше. Еще не было полуночи; они расположились в скудной и относительно небольшой комнате, а бар практически пустовал. Сынчолю не шибко нравилось выдвигаться так рано, но Чон Вону имел строгую «Никаких Клубов» политику, проломить которую возможно было только обещанием, что он, если того пожелает, будет возвращен в свою кровать ровно к половине второго. Парень, конечно, выглядел вполне себе счастливым, потягивая «Пина коладу» и листая в телефоне ленту, настолько обрадованный маленькому бумажному зонтику — он даже сделал ужасного качества фотку.       Джихун тем временем конкретно привел себя в порядок, принарядившись в кожанку, но все равно казался достаточно жалким, чтобы производить нелепое впечатление напротив их столика, уставленного разноцветными напитками для вечеринки. Сынчоль чувствовал на нем одеколон, который он покупал ему еще два Рождества назад, и задавался вопросом — почему друг решил воспользоваться им только сейчас.       Сунён, Сокмин и Сынкван отрывались по полной. По причинам, недоступным пониманию Сынчоля, они назаказывали «Космополитенов» и теперь притворялись, что пьют их, как богатые светские львицы. Наверняка, будь он пьяным, это было бы гораздо забавнее.       Сынчоль невольно сравнивал их с Джихуном с ответственными родителями компании с четырьмя невыносимо сложными сыновьями-подростками. Он уже ни раз ловил себя на том, что просит Вону оторваться от телефона и пообщаться с ними; и это уже не говоря о шокированном вздохе, который он не смог сдержать, когда Сунён выпрыгнул из такси в кроп-топе.       — Ты отморозишь себе всю задницу! У тебя же даже куртки нет!       В общем, эта ночь медленно, но верно превращалось во что-то, о чем Сынчоль, вероятно, потом будет жалеть. Он был в ворчливом настроении после встречи с Джонханом, и эффект от их разговора так до сих пор и не спал. Сынчоль не знал — он больше злился на Джонхана или на самого себя за то, как нарочито и умышленно причинил ему боль. Оранжево-красные лучи стробоскопа разукрашивали его яркими всполохами оттенков, пока он глотал свое пиво и впервые в жизни жалел, что не остался дома.       Было в Джонхане нечто такое — чувства, которые он вызывал в Сынчоле — казавшееся новым и безумно сбивающим с толку. Сынчоль догадывался — тусовка с парнями была не самым лучшим местом, чтобы разбираться в своих эмоциях.       — Шоты, сучки!       Сынкван поставил поднос на их маленький столик, и Сынчоль тут же опрокинул в себя порцию теплой и услужливой водки. От ее невозможной горькости у него пересохло в горле.       С каждой секундой идея всерьез поразмыслить в одиночестве и домашней обстановке становилась все более и более абсурдной. Сынчоль ощутил, как его тело расслабилось под действием алкоголя; это пока только самое начало, но эффект плацебо, последовавший за выпитыми залпом напитками, был приятным отвлечением.       Компактное пространство комнаты уже заполнила кучка других людей. Сынчоль и Джихун завязали комфортную беседу, иногда переходя на перекрикивание громыхающей музыки, и почти пропустили прибытие новой партии тусовщиков. На самом деле Сынчоль был только отчасти в курсе о том постоянном потоке шотов, что Сокмин и Сынкван пихали ему в руки. Как покладистый маленький мальчик, принимающий свои лекарства, Сынчоль подносил каждую стопку сахарно сладкой жидкости ко рту и опрокидывал ее. Инстинктивно, привычно. Сколько раз он бывал в подобных клубах в поисках острых ощущений и приятной компании.       На пару часов он словно забыл, кем являлся. Сынчоль прислонился к стене, гораздо более пьяный, чем ему бы хотелось, и осознал — ему даже в голову не приходило кого-нибудь подцепить. Мысль освобождающая, но мимолетная. Не успел он почувствовать, что тяжесть свалилась с его плеч, как она обрушилась снова. Жажда пропала лишь ненадолго; с отвратительной и жестокой печалью Сынчоль обнаружил себя вновь высматривающим в толпе привлекательные лица. Его старая привычка.       Его зависимость***.       — Какого хрена они здесь забыли? — Голос Джихуна сквозил раздражением.       Сынчоль оторвался от кутерьмы танцующих, разглядев несколько знакомых лиц, приближающихся к их столику. Одно из них особенно выделялось для него, и Сынчоль подавил внутри укол страсти, затрепетавший в груди.       — Нам надо прекратить встречаться вот так, — пошутил Джонхан, но уверенность в его глазах говорила о другом; никакое это не совпадение. Все спланировано.       У Сынчоля было достаточно времени, чтобы пересчитать их по головам, — он заметил Джошуа, Джуна и Минхао, а еще очень высокого парня, которого не узнавал — прежде чем Сунён пустился в объяснительно-извинительный рассказ, прозвучавший удивительным образом отрепетировано.       — Понимаю, вы, наверное, расстроены, что я пригласил Джонхана и его друзей, но они вполне себе милые ребята, когда с ними познакомишься поближе. Честное слово. Мы все тут взрослые люди и в конце концов можем найти общий язык друг с другом и—       — Повтори еще раз, Сун? Музыка такая громкая, — прокричал Сокмин с места.       Перед тем, как Сунён бы прочитал свои реплики во второй раз, Джихун со вздохом поднялся на ноги.       — Мне нужно выпить.       Сынчоль был более чем солидарен с этим высказыванием, не раздумывая, встал и последовал за другом через потную массу копошащихся тел. Но он оказался не один. Почувствовав, как кто-то схватился за рукав его джинсовки, Сынчоль посмотрел через плечо и увидел прямо за собой Джонхана. Он осторожно держался за Сынчоля, не желая потерять его в разрастающемся на танцполе хаосе. Какой-то очень пьяный мужчина оступился и почти свалил Джонхана с ног, но Сынчоль среагировал быстро; не успев осознать, что делает, он развернулся и крепко прижал парня к себе.       В мерцающей головокружительной темноте их глаза встретились — и Сынчоль почувствовал — что-то в нем сломалось. Джонхан был здесь. Он действительно был здесь. На самый краткий миг он был в руках Сынчоля; легкий, и теплый, и настоящий, как если бы он являлся обычным парнем, который хочет обычных вещей и живет обычной жизнью. Сынчоль позволил себе роскошь — притвориться, что сумел бы заполучить Джонхана. Впервые за все время своего существования он допустил странную мысль о романтике. Джонхан — чудесный в этой особой странности, ровно столько же жестокий, сколько и очаровательный; на то, чтобы раскусить его, уйдет целая жизнь. Да. Сынчоль мог бы провести с этим парнем целую жизнь и никогда не заскучать.       От осознания этого ему сделалось тошно.       Сынчоль отвернулся и двинулся дальше, находя некоторое утешение — или это было разочарование? — в том факте, что Джонхан — это не просто очередная одинокая душа, ищущая любви. Иногда казалось, будто он вообще не человек.       Бармен помахал в знак приветствия, и Сынчоль, наклонившись к нему поближе, заказал виски с колой. Настойчивое похлопывание по плечу заставило его оглянуться.       — Ты что, не заплатишь за мой напиток?       Решимость Сынчоля растаяла слишком быстро.       — Что ты будешь?       — «Секс на пляже».       Сынчоль закатил глаза, и Джонхан злобно улыбнулся самому себе. Вскоре они уже потягивали свои напитки в удивительно комфортной тишине.       В свете огней бара у Сынчоля появился шанс изучить внешний вид Джонхана сверху донизу (тайно, конечно), и он решил, что увиденное ему нравилось. Этой ночью Джонхан был одет в свободную шелковую розовую рубашку, сползающую с плеч и обнажающую ключицы. Он элегантно уложил волосы, заколов их с обеих сторон серебряными шпильками. Макияж выглядел просто убийственно — веки Джонхан подвел очень тонкой четкой черной линией, в тусклом освещении клуба они завораживающе поблескивали. Сынчолю потребовалось время рассмотреть все это. Джонхан был достаточно феминным, чтобы считаться симпатичным, но достаточно маскулинным, чтобы никто не принял его за женщину — по крайней мере, пока его волосы не доросли бы до линии подбородка. Идеальное сочетание андрогинности.       Может быть, дело было в постепенно перенимающем бразды правления алкоголе, но Сынчоля поразил оглушительный порыв расстегнуть каждую аккуратную пуговку на шелковой рубашке Джонхана и раздеть его, пока он не остался бы совершенно нагим. Пока не кончились бы слои одежды, под которыми можно спрятаться.       Вместо этого он довольствовался простым вопросом.       — Что у тебя за отношения с розовым цветом?       Джонхан задумчиво хмыкнул. Пластиковая трубочка от коктейля не покидала его рта с момента, как он сделал заказ. Парень проходился ей по губам и периодически пожевывал ее кончик, раздумывая над лучшим ответом.       — Он просто подходит к моему настроению. В последнее время я чувствую себя розово. С самой нашей встречи.       Сынчоль понятия не имел, что Джонхан хотел этим сказать, но поразился искренностью его слов. Джонхан был честен и прямолинеен настолько, насколько мог. Почему он так внезапно стал играть по-хорошему? Что случилось со всеми теми секретами и фокусами, к которым Сынчоль успел привыкнуть всего за несколько дней, проведенных в его компании?       Он готовился к удару. Что-то похожее случалось на футбольном поле; набравшись опыта, спортсмен учится предвидеть случайность, ошибку. Сынчоль умел втянуть в себя воздух и крепко-накрепко зажмурить глаза за секунды до того, как тяжелая туша другого игрока врезалась бы в его тело и грубо повалила их наземь. Хаосу предшествовала глубокая наэлектризованная тишина — волосы на затылке от нее вставали дыбом. Сынчоль явственно чувствовал это там, в шумном муравейнике «Тигриного Глаза»; они с Джонханом на мгновение зависли в крошечном отрезке изолированного времени. Мыльный пузырь, которому суждено было лопнуть.       Воздействие.       — Ханни!       Мужчина пробирался через толпу с широкой довольной улыбкой. Первое впечатление — замешательство — незнакомец приветствовал их с такой фамильярностью, Сынчолю даже показалось, будто он его знает — а затем последовало отвращение. Понимание зациркулировало по его крови вместе с алкоголем, и Сынчоль догадался, кем тот являлся, в ту же минуту, как увидел руки мужчины.       Сынчоль научился распознавать людей по их аксессуарам. Он ничего не мог с собой поделать; это было его второй натурой — определять чужой достаток, оценивать стоимость человека по мирским пожиткам и выяснять, похожи они или нет. Не то чтобы пожилой, но уже далеко не молодой — кисти рук мужчины выглядели мягкими, как кожа младенца, а ногти — подстриженными и вычищенными с нечеловеческой аккуратностью. Кольцо Cartier служило самым верным признаком. Его гладкий золотой корпус враждебно поблескивал, когда мужчина обнимал Джонхана, обернув вокруг его плеч руку.       Сынчоль за один глоток покончил со своим напитком и напомнил себе — ему все равно. Джонхан — придурок, сволочь, — парень, которому нечего предложить Сынчолю, кроме злобы. Плевать, если он захотел встретиться с одним из своих «папочек».       Но какая-то смутная, отчаянная часть Сынчоля не могла не задаться вопросом:       Что такого он может дать тебе, чего нет у меня?       Как будто ситуация сбивала с толку недостаточно — внутри Джонхана резко щелкнул переключатель, и Сынчоль неверящим взглядом наблюдал, как тот, кто всегда сохранял самообладание, пустился в предвкушении прыгать вверх-вниз. Визжа при этом, как школьница. Выглядело так, словно он искренне рад видеть седеющего мужика. Выглядело так, словно он нравился Джонхану, волновал его — интересовал каждой своей тупой шуткой и скучной подробностью о прожитом дне.       Но Сынчоль был не настолько пьян и не повелся на подобное так просто. Он — не жалкий одинокий бизнесмен с целой кучей лишних денег, которую не на кого тратить. Будучи достаточно беспристрастным — он видел Джонхана в его истинном обличии; акула, учуявшая кровь, следующая за своей жертвой по пятам дабы лицезреть, как она корчится в муках. Слишком умен, чтобы кто-то мог им воспользоваться. Теперь они танцевали — Сынчоль давно забыт у бара — Джонхан двигался, спина прижата к груди мужчины. Его тонкая рука потянулась назад и зарылась в чужие седые волосы. Действие наигранное и пустое, но этого хватило — у Сынчоля побежали мурашки отвращения. Когда «сладкий папочка» наклонился и прошептал что-то Джонхану на ухо, поцеловав его в шею, Сынчоль переборол головокружение.       С него хватит.       Находящаяся на противоположной части танцпола компания Сынчоля заметно поредела. Вероятно, они занялись чем-то поинтереснее, потому что за столиком остались только Сокмин и Минхао — парень, с которым Сынчоль едва ли перебросился парой слов. Голова Сокмина упала на мягкое кожаное сидение, рот приоткрылся, пока он мирно спал. Минхао и сам сидел очень тихо. Его осанка была идеально ровной, он наблюдал за приближением Сынчоля с безропотным спокойствием, что странным образом заглушило внутри тревогу. Минхао казался одновременно и младше, и старше других, и Сынчолю никак не удавалось уложить это в голове.       Его полупьяное состояние помогло избежать неловкости от первого разговора.       — У меня хреновая ночь.       Слова вышли куда более неразборчивыми, чем он ожидал. Для равновесия он оперся о сидение; все его тело постепенно немело, становясь отстраненным.       — Тогда, наверное, тебе пора домой. — Минхао успокаивающе погладил его по плечу, и Сынчоль внезапно ощутил, как на глаза стали наворачиваться слезы. Он не выносил нежность. Всю свою жизнь он был уверен, что не заслуживает ее.       — Не пойду я домой, мне не грустно… — Сынчоль заставил себя закрыться, чтобы не всхлипывать вслух и дальше. Он не мог объяснить причину своих слез, но дело точно было не в Джонхане. Так ведь?       — Ч-ш-ш, все в порядке.       Минхао вложил Сынчолю в ладонь стакан с водой и внимательно проследил за тем, как он пьет. Он напоминал Сынчолю учителя младших классов — строгого, и авторитетного, и доброго по своей натуре.       — Я ненавижу его. Я просто ненавижу его. Я не знаю, как он вообще может кому-то нравиться.       Сынчоль вытер рукавом мокрые щеки. Минхао сразу понял, о ком он, и сказал прямо в ухо Сынчолю — голос непоколебимый на фоне грохочущих басов клуба.       — Я встретил Джонхана несколько лет назад, и, если честно, подумал, что он самый напыщенный мудак в мире. Это, кстати, случилось на вечеринке. Полной умников, пытающихся выпендриться своим интеллектом и произвести впечатление. Ну а я интроверт; ненавижу большие тусовки, где никого не знаю. Я торчал в дальнем углу комнаты, слушая, как преисполненный уверенности Юн Джонхан говорит обо всем на свете — начиная с Юнга, переходя к Вергилию и заканчивая Бэтменом — его невозможно было не ненавидеть. Казалось, он не замечал никого вокруг. Но я был не прав. Он замечает, как никто другой — в тот день он заметил меня.       Минхао ласково улыбнулся и посмотрел куда-то мимо танцпола, устремив взгляд на далекую точку во времени. На момент, который уже прошел.       — Просто он мыслит не так, как мы с тобой. Я знаю, это непросто понять, и я знаю, что он бывает жестоким, но он не специально. Джонхан — любопытный человек; а еще одинокий. Я иногда позволяю ему прошмыгнуть к нам в прозекторий — потому что ему нравится быть одному и изучать трупы. Уж не знаю, что такого он видит в них, но это чарует его. Даже сейчас, когда провожу вскрытие, меня чуть подташнивает, но Джонхан, думаю, способен не обращать внимание на то, что когда-то все они были настоящими людьми с настоящими жизнями.       Сынчоля самую малость охватил благоговейный страх — а еще он был очень, очень подшофе. Он внимал словам Минхао, пока тот с обожанием вещал об их общем друге. Изо всех сил стараясь сконцентрироваться на речи парня, Сынчоль почувствовал, как его разум ухватился за образ Джонхана —мучительно красивого Юн Джонхана с ангельскими глазами — склонившегося над холодным и бездыханным телом мертвого. Сынчоль словно наяву мог видеть его лицо с тронутыми румянцем щеками, озаренное любознательной улыбкой; он представил себе — Джонхан протягивает руку — полный жизни, с колотящимся сердцем, горящим страстью к сокровенным знаниям — касаясь омертвелой плоти. Это был мысленный образ — столь же отталкивающий, сколько и пленительный.       — Он никогда не рассказывал мне, но я уверен, что у Джонхана эйдетическая память. Он как-то пробрался на пару по анатомии и вышел оттуда, зная каждую часть человеческого тела. Он больше выучил, сидя в одиночестве с учебником, чем слушая квалифицированного врача.       — Впечатляюще. Но все равно не отменяет того факта, что он обращается со мной как с грязью.       Слабая вспышка раздражения промелькнула на обычно спокойном лице Минхао, и Сынчоль напомнил себе — он говорит с одним из ближайших друзей Джонхана. Были такие вещи, о которых он просто не мог сказать.       — Джонхан тебе ни черта не должен. Я знаю, чего ты от него хочешь, и у тебя и у самого не слишком хорошая репутация, Сынчоль.       Как он мог забыть? Во второй раз за эту ночь Сынчоль потерял себя. Он скинул свой багаж, будто старую куртку, и возомнил, что, отбросив его в сторону, у него получится стать кем-то другим. Но это не так-то просто. Он был Чхве Сынчолем; факбоем университетского кампуса; плейбоем с трастовым фондом; обладателем пограничной сексуальной зависимости. Даже Сю Минхао — парень, которого он никогда не встречал в студенческом городке — знал — от него одни неприятности.       Сынчоль ощутил внутри нарастающий зуд, расчесать который у него не было возможности. Он нуждался в чем-то — или в ком-то.       — Прости. Я немного пьяный — такая долгая ночь. Извинишь меня?       Минхао удивил его искренностью своей улыбки.       — Я понимаю.       Мысль — импульс — проскользнула в сознании Сынчоля, и он, как и всегда, поддался ей.       — Твои волосы очень длинные. И невероятно красивые, — произнес он мягким и интимным голосом. — Не могу оторваться от них с момента, как сел здесь.       Пристальный взгляд, которым Минхао одарил его, был исполнен жалости — Сынчоль достиг нового дна. Он чувствовал себя беспокойно, неудовлетворенно. Пристыжено.       — Извини, я уже занят. Этот большой парень вон там. — Минхао протянул изящную руку и указал ей на танцпол. Сынчоль был более чем изумлен, увидев того очень высокого мужчину, пришедшего с Минхао и Джонханом, пляшущего с улыбающимся во все тридцать два и — на вид — ужасно пьяным Вону.       — Он тот еще флиртун. — Минхао с нежным раздражением закатил глаза. — Я знаю, что он ничего не имеет этим в виду.       Они выглядели такими счастливыми. Такими неимоверно счастливыми. Сынчоль просто физически не понимал, как Минхао мог смотреть на своего парня, кружащего левого мужчину на танцполе вот так. Он по натуре всегда ревновал; ревновал к тому, что кому-то иному удалось заставить его безучастного друга улыбнуться и расслабиться; ревновал к тому, что Минхао был счастлив в надежных отношениях; ревновал к тому, что Джонхан спит с другими людьми, и никто из них не был им.       — Сынчоль?       Вопрос прозвучал робко и осторожно, тихо настолько, чтобы практически затеряться под слоями криков, пения и барабанящей музыки. Сынчоль уже поднялся и, пошатываясь, удалился прочь. Ему нужно проветрить голову. Нужно быть где угодно, только не в этой маленькой, громкой комнате.              -              В уборной стояла тишина. Дотуда все еще долетало отраженное от звуковых толчков эхо, но оно было далеким и изолированным от царившего в клубе хаоса. Сынчоль с облегчением выдохнул, обнаружив ее пустой. Он прижался спиной к черной плитке — к именам и ругательствам, выцарапанным по краске ключами от дома и акриловыми ногтями. Ему вдруг пришло в голову — может, стоило бы добавить к этой мемориальной стене и его собственное имя. Сынчоль ощущал жгучую, отчаянную жажду сделать что-нибудь. Ему казалось, будто он — ненастоящий; будто его жизнь — бессмысленная и быстротечная, как рябь на воде.       Он найдет кого-то.       Он плеснет себе в лицо ледяной воды из-под крана, сделает несколько глубоких вздохов, вернется обратно и найдет кого-то.       Это было его обычным решением, и Сынчоль внезапно и совершенно для себя нехарактерно познал всю токсичность и пагубность собственного сознания, но ничего другого ему не оставалось. Он хотел чувствовать снова.       Он двинулся к ближайшей раковине, намереваясь открыть кран, когда нечто привлекло его внимание. Глубокий приглушенный звук донесся из спрятанной в дальнем конце уборной кабинки. Присмотревшись, Сынчоль заметил, что ее дверца была чуть приоткрыта. Он увидел быстро промелькнувшую тень, а за ней — опять — последовал стон. Сынчоль был прекрасно знаком с концепцией туалетных свиданий — и внес свой вклад в добрую долю подобных — однако что-то именно в этой сцене вызывало в нем тревогу. Как бы ни старался вслушиваться, Сынчоль различал только голос одного мужчины. Этот шум — агрессивный и похотливый — раздавался зловеще в относительной тишине уборной.       Сынчоль был достаточно трезв, чтобы вмешаться. Он в два шага подлетел к кабинке и распахнул дверь.       — Эй—       Знакомая седая голова повернулась, открывая вид на еще более знакомую и ошарашенную копну светлых волос. Джонхан. Притиснутый к стене перед стариком, нависающим над его телом. Тот замер на месте, одна рука засунута в штаны, другая — парит перед распахнутой блузкой Джонхана. Несколько изящных розовых пуговиц разбросано по полу. И все это вырисовывалось бы в картину страсти, если бы Джонхан на ней не выглядел так до боли пассивно. Перед тем, как парень заметил Сынчоля, его взгляд был отстраненным и пустым — практически скучающим.       Совершенно не напоминало лицо человека, желающего быть прижатым к стене и ощупанным по всему телу грязным, убуханным мужиком средних лет.       Когда Джонхан осознал, что произошло, его покрасневшие губы приоткрылись в мгновенном шоке, а глаза устремились к Сынчолевым. В том, как он смотрел на него тогда, было что-то такое — выражающее надежду и отчаяние: наполненное смыслом.       Сынчоль набрался необходимой храбрости, чтобы двинуться на «сладкого папочку» и оттащить его от Джонхана — из-за приложенной им силы мужчина впечатался в ближайшую стенку. Раздался глухой стук, и он застонал, пытаясь дотянуться до Сынчоля.       — Какого хера ты творишь, приятель? С ума сошел?       Он явно был в стельку — гораздо хуже Сынчоля, который трезвел со скоростью, поражающей даже его самого.       — Мне нужно, чтобы ты отстал. Ты пьян; иди прогуляйся. — Сынчоль воспользовался моментом, когда мужчина споткнулся, и встал перед Джонханом, закрыв его своим телом в защитном жесте, как барьером. Он не хотел продолжения конфликта; этот бой был бы нечестным. Седеющий папик казался просто жалким с его безвольно болтающимся на шее галстуком Armani. От него несло роскошным лосьоном после бритья и перегаром.       Если это — призрак будущего Сынчоля — то сигнал к пробуждению был наивысшего порядка. Последнее, о чем он мечтал, это превратиться в такого нуждающегося и безрассудного человека, тратящегося свои бесчисленные богатства на фантазию о сексе с людьми гораздо моложе и гораздо, гораздо красивее, чем он сам.       — Я не хочу «прогуляться», не видишь, что ли, я кое-чем здесь занят?       — Джонхану не интересно. Тебе пора уйти.       Мужчина выпустил горький булькающий смешок: — О чем ты? Ему все нравится! Правда же, малыш?       Сынчоль не смог перебороть себя, оглянувшись через плечо. Джонхан хранил полное молчание, но выражение лица выдало его. Брови нахмурились в инстинктивном отвращении, и он еще сильнее вжался в стену. Редко можно было увидеть Джонхана настолько открытым и безоружным. Настолько уязвимым. Сынчоль только собирался развернуться и протянуть ему руку — и пусть «сахарный папочка» катится к черту — как вдруг оглушительный удар опалил его правую щеку. Первым последовал выброс адреналина, дезориентирующий и ужасающий, словно заряд чистой энергии. Затем пришла боль. Вся правая сторона лица Сынчоля пульсировала, ее жгло, а ощутимый привкус крови во рту игнорировать было невозможно.       Сынчоль сплюнул на пол и ладонью вытер струйку красного с губ.       Один взгляд на окровавленное и злое нечто имени Чхве Сынчоля заставил другого мужчину броситься прочь из туалета ночного клуба. В воздухе на несколько долгих мгновений повисло мучительное напряжение, спавшее только после того, как Сынчоль услышал хлопок закрывшейся двери, проскрипевшей туда-обратно своими ржавыми петлями.       — Ты в порядке?       Послышался тихий, слабый голос рядом с ним. Юн Джонхан когда-нибудь раньше звучал слабо?       Он выглядел потрясенным. Его стройную фигуру продувал морозный сквозняк из открытого окна, и он вздрогнул, вытянув руку и дотронувшись до уголка губы Сынчоля.       — Она рассечена, — пробормотал Джонхан себе под нос, проходясь подушечками пальцев по свежему порезу. Сынчоль поморщился от прикосновения, но не сдвинулся ни на шаг. — И еще припухла.       — Со мной все нормально, Джонхан. Гораздо важнее — в порядке ли ты? Никогда не позволяй подобному сброду трогать тебя вот так. Я не смогу всегда быть рядом, чтобы разобраться с ними. — Я смогу, подумал Сынчоль, Я всегда буду рядом, если ты мне позволишь.       И Джонхан снова стал самим собой.       Как актер, вживающийся в образ, он весь выпрямился и отошел от Сынчоля в сторону. Выражение его лица плавно сменилось с изумленного на самоуверенное. Улыбка, которую он предложил Сынчолю, была коварной и дразнящей.       — Ты прекрасно справился с ролью защитника моей чести. За исключением той части, когда позволил тощему пятидесятилетнему мужику прописать тебе в физиономию, — хихикнул Джонхан. — И, кроме того, мне не нужна была ничья помощь. Все было совершенно по обоюдному согласию. Но, возможно, это просто твоя попытка завоевать мое расположение. Неужели я действительно произвел на тебя такой сильный эффект? Ты влюблен в меня, Чхве Сынчоль?       Наверное, он должен был разозлиться; прийти в ярость из-за обвинения, предполагающего, что он в принципе когда-либо был способен на нечто столь незрелое, как любовь. Но Сынчоль просто почувствовал усталость. Совершенно разбитый и раненый в том виде, характер которого и сам не до конца понимал, Сынчоль издал один дрожащий смешок неверия. Все его лицо исказилось от нежной боли. На его белоснежных кедах были капли крови.       Сынчоль развернулся и ушел, оставив Джонхана одного в пустой туалетной кабинке.              -              — Вот теперь гораздо лучше!       Время близилось к двум часам ночи, и главный холл «Тигриного Глаза» заполонили люди наихудшего сорта. Джихун и компания покинули маленькую комнату на первом этаже и устремились в самую гущу пьяного хаоса, пробираясь сквозь море сильно нетрезвых танцоров, пока они не достигли бара. Все вокруг буйствовали, безразличные к окружающим, двигая телами в разные стороны и тыкая локтями Джихуну прямо в бок. В ответ ему не оставалось ничего, кроме как бросаться свирепыми, никем не замеченными взглядами.       Кошелек Джихуна принял на себя сильный удар, но, по крайней мере, Сунён хорошо проводил время. Решение жюри по-прежнему выносили Джун и Джошуа — шанс узнать поближе Минхао Джихуну не представился, ведь парень вызвался добровольцем присмотреть за Сокмином — но Сынкван с Сунёном, во всяком случае, выступали неплохим развлечением.       Было в той или иной степени ожидаемо, что Сынчоль кинет их, но, вспоминая, как Юн Джонхан, заговорщически подмигивая остальным, последовал за другом к бару, Джихуну никак не удавалось подавить в груди беспокойство. Как будто это какая-то внутренняя шутка. Сынчоль — не более, чем игра для него, и Джихун бы серьезно забеспокоился, если бы не был абсолютно уверен в том, что ни один из них не способен влюбиться.       Он вздрогнул от жизнерадостного «бипа», который издала его дебетовая карта при соприкосновении с машинкой для ввода пин-кода. Бармен выставил перед ними пять пластиковых рюмок и с размаху наполнил их до краев.       — Ваше здоровье!       Яблочные шоты исчезли так же быстро, как и появились. У Джихуна во рту осталось горьковато-сладкое, стойкое послевкусие. Он попросил бармена налить ему немного столь необходимой воды.       — Я только что вспомнил, — Рука Сунёна оказалась на Джихуновом плече. Стало комфортно и тепло. — Ты должен мне двадцать баксов.       — Да?       Джихун чувствовал раскрепощение; словно туго намотанная нить где-то внутри него постепенно разматывалась. Он с удовольствием позволил себе плыть по течению, отдаваясь во власть странным ощущениям и тащившему его на танцпол ухмыляющемуся Сунёну.       — Ты всегда улыбаешься, — произнес Джихун, голос настолько непринужденный, насколько было возможно. Сунён закружил его вокруг своей оси, как бальный танцор, и Джихун добавил, — Мне это нравится. Это просто чертовски милая улыбка.       — И я буду улыбаться еще шире, когда ты отдашь мне деньги.       Смутно Джихун ощущал ладонь, скользящую вниз по его спине. Это было почти приятно, пока та самая ладонь не дотянулась до его задницы и не скользнула в задний карман джинсов.       — Эй!       — Блин, ты хранишь свой бумажник не здесь. Он в куртке?       Сунён просунул руки под кожанку Джихуна, придерживая его за талию. Было очевидно, что он собирался сделать — обобрать парня до нитки прямо посреди танцпола — тогда почему Джихун его не останавливал?       — Бинго. — Сунён выудил кошелек из кармана и порылся в нем. — Я внутри.       — С чего это вдруг ты берешь мои деньги? Так уж сильно нуждаешься в наличке?       Каким-то непостижимым образом руки Джихуна теперь были на талии Сунёна. Он понятия не имел — как и когда это произошло. Они неуклюже двигались в такт музыке, наклоняясь друг к другу, чтобы что-то сказать.       — Моя вечеринка. Мы заключили пари, помнишь? Я говорил — Сынчоль никогда не уломает Джонхана переспать с ним, и, судя по тому, как они друг дружку на дух не переносят, я победил.       — Ой, да ладно. Надо быть полным тупицей, чтобы не уловить сексуального напряжения между ними. Кроме того, я точно знаю — человек может выбешивать до такой степени — тебе захочется его поцеловать.       Сунён бросил на него странный взгляд, и Джихун в замешательстве склонил голову на бок. Разве он сказал нечто плохое? Его одурманенный разум, легкий и воздушный, приятно гудел, пока Джихун ритмично покачивался в руках Сунёна.       Что-то было не так. Комната легонько кружилась, и Джихун заметил — Сунён оглядывается через плечо слишком часто, чтобы списать это на обычное совпадение.       — Не игнорируй меня, — проворчал он, притягивая парня ближе и заставляя его смущенно потупить взгляд.       — Джихун, я—       Секунда колебания; мгновение вне времени, когда все замерло. Сунён посмотрел куда-то Джихуну за спину и слегка кивнул. А затем случилось немыслимое.       Внезапно Джихуна прижали вплотную к Сунёну. Он наклонил голову вниз, крепко обвил Джихуна своими руками и поцеловал его. Прямо в губы. Они были чуть влажными и очень сладкими, на языке ощущался вкус шотов с искусственными добавками.       Джихун поцеловал его в ответ.       Возглас удивления вырвался из горла Сунёна, и тут он отстранился. Джихун, сбитый с толку и вдрызг пьяный, был снова ошарашен вспышкой камеры, направленной ему в лицо.       — Жесть, это оказалось так просто!       Джун, Сынкван и Джошуа стояли перед ними. Они то смеялись над Джихуном, то разглядывали его фотографию, которую только что сделали, чтобы увековечить момент. Все, кроме Джошуа, были безмерно довольны собой. Джихуну захотелось свернуться калачиком и умереть, когда он увидел, как Сунён, смеясь, дает Джуну «пять».       — Что? — Джихун звучал глупо. Так чертовски глупо.       — Чувак, это было «действие». Мы загадали Сунёну поцеловать тебя, потому что знали — ты это возненавидишь. Похоже на то, как если бы тебя целовал лабрадор? Держу пари, так оно и есть. — Сынкван хохотнул и игриво толкнул Сунёна.       Они, казалось, не замечали его. Джихун был второстепенным персонажем; он был самОй шуткой, добивкой и печальной кульминацией, о которой впоследствии забыли. Сопутствующим ущербом.       — Нахер это. Нахер вас всех. Я ухожу.       Теперь они обратили внимание. Шокированные и, может быть, немного пристыженные, они прекратили шутить и уставились на него.       — Джихун, прости меня…       И Сунён сказал это так, будто действительно имел в виду. Разбитое сердце Джихуна пустило еще одну трещину, когда он поднял глаза и обнаружил — Сунён впервые «отбросил» свою фирменную ухмылку. Он выглядел совершенно опустошенно. В тот момент Джихун почувствовал себя в странной мере виноватым, словно это все была его вина. Он испортил веселье, остановил танцы, заставил Квон Сунёна забыть, как улыбаться.       Джихун возненавидел себя еще сильнее за то, что ушел.              -              — Ты же знаешь, что выход не здесь, правда?       Джихун старательно пытался перелезть через ряд заграждений, расставленных полукругом за пределами клуба. Слишком взвинченный, чтобы попросить помощи даже у вышибал, он бродил по темным комнатам здания в поисках выхода. Но Джихун был в стельку, и Джихун был вне себя от беспокойства. Когда он наткнулся на импровизированную курилку, то подумал: «Нахер это» и принялся, как умел, карабкаться по серебряным воротам.       Он знал, что ему не стоило задерживаться в замкнутом пространстве с группой курильщиков, но был слишком пьян для попыток собраться с последними силами и рискнуть вернуться в клуб. Прошло чуть больше года. Целых двенадцать месяцев свежего дыхания и чистых легких. Но прямо сейчас он хотел сигарету, как никогда прежде; почти так же сильно, как и исчезнуть с лица земли.       Поэтому, когда Джошуа Хон появился у него за спиной, удивленно приподняв бровь при виде его нелепых телодвижений, Джихун был благодарен за отвлечение.       Джошуа обладал сверхъестественной способностью искусно сливаться с окружающей средой. Он являл собой понятие нейтральности — и в характере, и во внешности — и, оглянувшись, Джихун обнаружил: Джошуа почти затерялся на фоне темного хаоса клуба. Его волосы — черные, футболка — черная, джинсы — тоже черные. Он чем-то напоминал Джихуну смерть с косой, и эта мысль была зловещей, но комичной. Джошуа направлял бы заблудшие души в загробную жизнь с спокойствием и расстановкой самых опытных из демонов.       — Да, я в курсе. Просто пытаюсь… — Джихун глубоко вздохнул и уселся сверху на заграждение. — Пытаюсь…       — Опять сбежать? Как ты сделал в кафе?       — Именно. Теперь ты начинаешь понимать, мальчик-гот. — Джихун наверняка звучал бы гораздо увереннее, если бы тут же не съехал с забора на холодный, жесткий и запятнанный жвачкой тротуар.       Джошуа охнул и протянул ему ладонь. А Джихун решил — он наконец достиг самого дна — какой был бы вред от того, что он схватится за эту сильную, крепкую руку перед ним? Пошатываясь, он поднялся на ноги и признал — его ночь катилась по наклонной.       Не обращая внимания на «тцк» разочарования от Джошуа, Джихун попросил у незнакомца прикурить. Никотин проник в его организм вместе с жгучим приливом пота. Все случилось в разы быстрее — проще — чем он когда-либо представлял. Как выяснилось, Джихунова годовая выдержка оказалась хрупка, словно карточный домик. Слабенькое дуновение ветра — и он был полностью разрушен.       — Хочешь затяжку или типа того?       Джошуа брезгливо поморщил нос: — Нет, спасибо. Все твое. Предполагаю, это должно помочь тебе снять напряжение — а иначе ты бы не стал.       — Курить? — Джихун на мгновение задумался. Перед глазами встало четкое изображение Джихуна-старшеклассника, прячущегося за школьной раздевалкой с зажигалкой Bic в руке. — На самом деле это совсем не помогает. Это просто… привычка.       Он всегда находил себя на одном и том же месте. Жизнь Джихуна походила на заезженную пластинку, застрявшую на повторе.       — Ты, наверное, собираешься попытаться убедить меня бросить. Разве у вас, психотерапевтов, нет какого-нибудь припрятанного в рукаве лекарства от зависимости****? Может, тебе стоит загипнотизировать меня карманными часами, — предложил Джихун.       Ответ Джошуа был четким и однозначным.       — Лекарства от зависимости нет. Правда, все решаешь ты сам.       Ночь шла своим чередом, собирая и разгоняя толпы ищущих острых ощущений студентов. Джихун заприметил компанию выскочивших из такси девушек — их туфли на шпильках невероятно балансировали на узорчатых крышках канализационных люков и серебряных стоках. Неподалеку от них группа укуренных парней в трипе привалилась к стене круглосуточного магазина. Он бывал этими людьми. Эти люди бывали им. Джихун с болью затянулся одолженной сигаретой и подумал о том, как он, должно быть, выглядел в их глазах. Вероятно, они не видели его вообще.       — Забавная мысль. Тогда у меня, видимо, нет ни малейшей надежды.