Чужая

От лица Люцифера.

      Белые стены. Запах антисептика. Писк аппаратов. Моя мать с глазами, в которых уже нет жизни, но она ещё жива.       Из глаз сочатся слёзы, хочется кричать от боли внутри, но я плотно закрываю рот ладонью. Я знаю, что мама спит. Ей нужно поспать. Она всегда говорит мне, что, если поспать — вся хворь пройдет.       Я мягко глажу её ладонь своей. Слёзы капают мне на штаны, но я не придаю этому значения.       — Мамочка… Выздоравливай, пожалуйста, — мой голос дрожит, но еле слышно шепчу я. — Я больше не буду баловаться. Я… я всё сделаю, только вставай…       Дверь за моей спиной чуть скрипит. Я знаю, что это он. Отец. Но он не подойдёт. Никогда не подходит. Просто молча стоит на пороге палаты. Как будто боится прикоснуться к умирающей женщине. Или… как будто уже мысленно похоронил её.       Я не оборачиваюсь. Хочу видеть только маму.       Не хочу видеть отца. В нём никогда нет ни слёз, ни тепла. Только холод. Он продолжает жить дальше. Так, будто ничего не произошло. Так, словно мама не мучается от рака в больнице.       — Я тебя очень люблю, мамочка… — выдыхаю в её ладонь.       Она слабо улыбается. Так, как умела только она.       Снаружи падает снег. Медленные белые хлопья, как в фильмах. Красиво. Но так холодно.       Писк аппаратов меняется. Длинный, ровный звук. Я вздрагиваю. Сердце, будто кто-то вырвал его из груди.       — Мама?..       Тишина.       — Мама!       Я вскакиваю с кресла, хватаюсь за её руку — но пальцы больше не отвечают. Они уже не мамины. Уже просто кожа. Она теперь по-настоящему спит. Никогда больше не проснётся.       Сзади тяжёлый вдох. Отец.       — Пошли, — говорит он тихо.       И разворачивается. Без слёз. Без печали в глазах. Без сердца.       А я стою весь в слезах. И не могу пошевелиться.       Я вздрагиваю, резко открывая глаза. Моё сердце сейчас взорвётся, а дыхание не успевает за работой лёгких. Я провожу ладонью по лицу, вытирая выступивший от воспоминаний пот.       Мне было шесть, когда я впервые столкнулся со смертью. Шесть, мать его, лет! Моя мать умерла от рака головного мозга, оставив меня одного. Наедине с самым жестоким человеком — моим отцом.       Я ненавижу своего отца. Это тянется с самого детства. С того момента, когда заболела мама. Я отлично помню больницы. Помню, как она страдала. Помню, как в последние дни почти не говорила. Только смотрела в одну точку. Иногда — на меня, красного от слёз, но будто сквозь.       Врачи шептались с отцом, когда думали, что я не слышу. Они называли это «терминальной стадией». Говорили, что ей осталось не больше недели.       А я сидел под дверью и рисовал маму, как будто от этого станет легче. Рисовал солнце, цветы, наш дом. Мама говорила, что такие рисунки помогают выздоравливать. Я верил ей. До самого последнего дня — верил.       Отец тогда уже почти не разговаривал со мной. Только с врачами. Только по делу. Только чужим голосом. Он стал чужим. Хотя нет, хуже — он стал камнем.       Когда мама умерла, он первым делом посмотрел на часы. Как будто боялся опоздать на встречу. Я это запомнил. Я запомнил этот взгляд на циферблат сильнее, чем собственный крик. Отец не заплакал. Не закричал. Не сломался. А просто молча ушёл. И я тогда понял: я один. Совсем.       Я вырос с отцом — как с живой стеной. Жесткой, холодной, неприступной.       Он — человек, который умеет строить империи, считать деньги, ломать судьбы. Богатый? Да, черт возьми, очень. Но мне эти деньги — как пепел под ногтями. Не нужны. Ни капли. Он хотел, чтобы я стал его копией — пешкой в его бизнесе, ещё одним лицом, на которое можно подписать пару-тройку миллиардов.       Меня любила только мама. Она была нашим светом. Она жила мной, дышала мной, терпела за двоих. Она была вся такая настоящая, вся такая живая — в мире, где холод заменял любовь.       Когда я поступил в Вальмор, это было не ради престижа и не ради денег. Это было ради того, чтобы наконец жить отдельно — подальше от этой ледяной тени, которая жила в доме, где никто не смеялся по-настоящему.       Я не хочу быть игрушкой в чьих-то руках. Не хочу подписывать бумаги, которые разрушают жизни. Не хочу быть наследником пустоты.       С девушками у меня всегда было… сложно. Не потому что я не умею разговаривать — я умею. Не потому что я не нравлюсь — я, чёрт побери, Люцифер. И уж точно не потому, что я боюсь близости. Хотя, если подумать… ладно, допустим.       Просто это никогда не про настоящее. Они смотрят на меня — и я уже вижу, как в их головах начинают крутиться шестерёнки. «Интересный», «таинственный», «опасный», «богатый», «а вдруг получится».       А я? Я смотрю на них — и уже знаю, что всё это игра. Максимум — ночь. Иногда две. Потом они хотят больше.       Я не умею быть с кем-то. Не умею быть рядом. Я не знаю, как это — впустить человека, чтобы он остался, а не разрушил всё до основания. Поэтому я ухожу первым. Всегда. Они говорят: «Ты не умеешь любить». А я улыбаюсь и думаю: Правильно. И не собираюсь учиться.       Любовь — это то, что умерло вместе с мамой. После неё я никому ничего не должен. И если честно, мне даже нравится эта репутация — холодного, резкого и отстранённого. Пусть боятся. Пусть держат дистанцию. Так безопаснее. Для всех.       Я помню, как это началось. Один парень сказал: «Сочувствую, чувак», — и пожал плечами, как будто мама — это сломанная игрушка. Тогда я впервые улыбнулся холодно. Так, как делает отец. И с тех пор — только так.       А потом появилась она. Вики Уокер. И нет, я не влюбился. Далеко нет. Но, мать его, что-то в ней меня раздражает. Прям бесит!       Не потому что глупая — наоборот, слишком умная. Не потому что дерзкая — хотя да, она всегда с огнём в голосе.       А потому что живёт жизнью, которую я ненавижу… потому что жажду её. У неё есть то, чего у меня никогда не было. Родители, которые смотрят с любовью. Обычный дом, не дворец.       И каждый раз, когда я смотрю на неё, я вспоминаю, каково это — быть по-настоящему одиноким. Без матери. С отцом, который смотрит на тебя, как на инвестпроект. Я мог бы подписывать контракты на миллиарды, но не знаю, как сказать: «Мне страшно». А она знает. Она вообще всё чувствует. Живёт, дышит, кричит, смеётся.       Она бесит меня… Потому что я завидую.       Она не знает, что значит расти в доме, где тебе завязывают шнурки, чтобы ты, не дай Бог, не испачкал костюм от Armani. Где каждое твоё «мне грустно» встречается взглядом: «ты — инвестиция, не усложняй.»       А у неё есть всё это. Любовь. Свобода. Нормальная жизнь. Не в замке, а в доме, где пахнет пирогами, а не полировкой мебели.       Иногда мне кажется, что она сама не понимает, насколько ей повезло. А иногда — что понимает. И тогда становится ещё хуже.       Иногда я ловлю себя на том, что смотрю на неё дольше, чем должен. Типа просто наблюдаю. Из академического интереса. Научное любопытство.       Я даже начинаю искать в ней изъяны. Ну хоть что-нибудь.       Может, она хамит официантам?       Нет, она говорит «спасибо».       Может, у неё жуткий подчерк?       Нет, у неё даже в самой сложной лекции есть цветные закладки и почерк, как у серийного убийцы — идеальный.       Может, она грызёт ногти? Нет. Даже это нет.       И это меня добивает.       И я себе твержу: «Ты же не про неё думаешь, Люцифер. Ты про себя. Она просто напоминание. О том, чего у тебя нет и никогда не будет.»       Но всё равно, когда она появляется в комнате — мне становится неуютно. Будто в ней слишком много света. А я — человек, привыкший сидеть в полумраке. И вот в такие моменты я особенно её ненавижу. Потому что я не могу позволить себе подойти ближе. И не могу отвернуться.       Так и живу. Где-то посередине. Между «свали уже, Уокер» и «останься ещё на минуту».