Между двух миров

Мэйбл ещё могла держать себя в руках, когда к кладбищу начали сходиться жители города — даже те, кто терпеть не мог дядю Стэна при жизни. Люди подходили к семье Пайнс, выражали глубокие соболезнования, кто-то неловко кивал, кто-то тихо бормотал слова поддержки. Она смотрела на ряды знакомых лиц и на совсем незнакомых людей, пришедших почтить память человека, о котором ей казалось, она знала всё. В груди поднималась волна, но Мэйбл сжимала кулаки, чтобы удержать слёзы. Мэйбл держалась и тогда, когда священник в длинных белых одеяниях поднял руки над гробом и начал читать заунывную проповедь. Голос его звучал монотонно, тянул за собой чужие слова о вечной жизни и прощении. Мэйбл почти не слушала. В ушах у неё был другой звук: громкий смех дяди, прерывающийся какой-нибудь нелепой шуткой, от которой она всегда закатывала глаза. Сердце девушки дрогнуло, но она сдержала себя в руках, когда миссис Пайнс произнесла последнюю похоронную речь и положила в открытый гроб пару долларов, обвитых красивой красной лентой, как когда-то завещал, а точнее «шутил» дядя. Мэйбл искала в лицах окружающих поддержку и понимание, но находила лишь отражение собственной боли. В этот момент мир вокруг стал серым, чужим и слишком холодным. Даже обрывки дядиных шуток, ещё недавно звучавшие в её памяти, теперь казались издевательскими и неуместными. А потом пришёл тот момент. Верёвки натянулись, и гроб подняли, чтобы опустить вниз, в темноту свежевырытой земли. Сердце Мэйбл охватил настоящий огонь. Боль накатила такой волной, что перед глазами всё поплыло. Она не могла признать очевидное. Не могла поверить, что дядя действительно мёртв и это не очередная нелепая и неудачная «шутка». Казалось, вот-вот кто-то из толпы крикнет «Сюрприз!», а Стэн, громко смеющийся с нелепого вида девчонки, восстанет из гроба и покрутит у виска пальцем, стало её единственной надеждой. Этого не произошло. Образ дяди Стэна, его смех, его мудрость, все это теперь стало частью воспоминаний, уносимых ветром далеко вдаль. Зачем ему было умирать? Зачем мир должен был продолжать вращаться, когда сердце разрывалось от утраты? Гроб начали опускать в могилу. Сердце девушки сжалось от отчаяния, и Мэйбл с громким криком: — Дядя!  — бросилась к яме, а в небе ярко воссияла молния, которая ударила прямо в место захоронения, заложив всем уши и подняв тяжёлые комья земли в воздух. Люди вскрикнули, закрывая головы руками, кто-то побежал прочь, кто-то застыл, не в силах пошевелиться. Диппер кинулся к сестре, схватил её за руку, пытаясь оттащить, но Мэйбл вырывалась, шипела, выплёвывала ругательства в его сторону, словно сама не своя. Когда брат посмотрел в глаза сестры, ему показалось, что те полыхают алым светом, от чего брат невольно попятился. Мэйбл всё-таки удалось оттолкнуть от себя брата и, вырвавшись, она упала на колени рядом с гробом. Пальцы царапнули по мокрой древесине, оставляя грязные следы. Она бросилась на дядю, прижимаясь к нему, будто могла согреть или воскресить, и завыла так, что захлебнулась собственным криком. И словно в ответ на этот вопль, небо треснуло надвое. Молнии били одна за другой, закручиваясь в ослепительные спирали, гром гремел, будто сам воздух раскалывался. На облаках расплылся алый отсвет, словно в небесах пролилась кровь. Ветер ревел, срывая с людей зонты и шляпы, пригибая к земле даже самые крепкие деревья. Город на миг утонул в хаосе. Толпа бросилась прочь. Кто-то падал в грязь, кто-то кричал, спасая детей, а кто-то пытался прикрыться руками от хлещущего дождя. Но Мэйбл не двигалась. Она обнимала холодное тело дяди, не слыша ни грома, ни ветра, ни криков. В её мире остался только ледяной холод его кожи и бездна, разверзшаяся в груди. — Проснись, дядя Стэн, ты мне нужен! — заходилась плачем племянница, только сильнее сжимая холодную руку дяди. Диппер яростно тянул её за плечи, пытаясь буквально отодрать заледеневшие пальцы сестры от тела. Но Мэйбл держалась так, будто от этого зависела вся её жизнь. Она не замечала, что вокруг во всю силу бушует буря. А ветер, налетая с новой яростью, словно хвастался: смотрите, куда вам, жалким людям, против такой силы, как моя? — Мэйбл, мы должны уйти отсюда! — в отчаянии закричал Диппер, чувствуя, как растёт напряжение в воздухе. Страх расползался по его телу, словно яд, и вместе с ним нарастало чувство беспокойства, переходящее в животный ужас. Когда в небе в очередной раз взорвались молнии, сопровождавшиеся оглушительным треском вокруг, ноги Мэйбл не выдержали и подкосились. Диппер в последний момент успел подхватить сестру на руки, не дав той удариться о землю. Она была без сознания. — Мэйбл! Очнись! — закричал он, но голос растворился в завываниях ветра и грохоте небес. Миссис Пайнс, с ужасом размахивая руками, пыталась собрать людей и вытолкнуть их с кладбища. Её голос дрожал от тревоги, но в глазах горела решимость. Она понимала: медлить нельзя. Когда дождь усилился, она схватила мужа за руку и вместе с ним бросилась к близнецам. — Скорее, в дом! Быстро, Диппер! — с трудом перекрикивая гром, взвизгнула она. Её взгляд всё время возвращался к небу, которое словно готовилось разорвать землю пополам. Что-то странное происходило, но что именно — она объяснить не могла. Чувствовала только одно: это действительно опасно. А внутреннему чутью старшая Пайнс доверяла всегда, ведь уже не раз оно спасало не только её саму, но и всю семью. Собрав оставшиеся силы, Диппер крепче прижал Мэйбл к груди и бросился к ближайшему дому, где уже собрались почти все, кто пришёл проститься с дядей Стэном. — Я не оставлю тебя, Мэйбл… всё будет хорошо, только верь мне, — шептал он, будто сами слова могли вернуть сестру в сознание. До спасительного укрытия оставалось всего несколько шагов, когда его ноги вдруг вросли в землю. Диппер остановился, словно наткнулся на невидимую стену. На краю леса, где стволы деревьев темнели и сливались в единый чёрный массив, он заметил движение. Вначале показалось, что это просто порыв ветра заставил ветви качнуться. Но затем тьма сама зашевелилась, извиваясь, будто живая. Она тянулась к кладбищу — вязкая, тяжёлая, как чернила, пролившиеся в мир. У Диппера заледенели пальцы. Его дыхание перехватило. Внутри, в самых костях, вспыхнул животный страх, тот, который не требует объяснений и не даёт времени думать. Не в силах отвести взгляд от дикого ужаса, который разразился в небе и на земле, он прижал Мэйбл так крепко, что побелели костяшки пальцев, и, глотая ком в горле, изо всех сил бросился вперёд. Туда, где свет и люди ещё могли дать защиту.

***

— Мэйбл, спустись, пожалуйста… Я приготовила тебе поесть, — голос матери звучал неуверенно, почти шёпотом, когда она приоткрыла дверь на чердак. Внутри стояла тишина — густая, как пыльный воздух старого дома. Света не было вовсе. Миссис Пайнс невольно отметила, что дочь заклеила окно каким-то тёмным материалом. Клейкая лента, обрывки ткани, даже бумага. Сквозь эту самодельную преграду не проникала ни одна солнечная искра, словно сам чердак стал чёрным колодцем,где поселилась тьма. Прошла неделя со дня похорон дяди Стэнли, и с тех пор Мэйбл не произнесла ни слова. Даже шорох её шагов исчез. Она не ела, не мылась, не покидала комнаты — будто утратила не только дядю, но и себя. Лишь однажды её видели на улице — тогда ноги подкосились прямо на тротуаре, и только Диппер, испуганно подхватив сестру, не дал ей упасть лицом в холодный асфальт. Сейчас Мэйбл была уже не той девочкой, что смеялась так громко, что звенели стёкла. Из жизнерадостной, яркой, словно солнечный луч, она превратилась в тень. Под худой футболкой торчали рёбра, глаза осунулись и потускнели, будто в них вылили серый цвет. И этот взгляд… раньше он сиял озорством, а теперь отражал лишь пустоту и тяжёлую, глухую боль. Отец, отчаявшись, пригласил психолога. Ему казалось, что чужой человек с мягким голосом сможет достучаться туда, куда не смогли ни родные, ни друзья. Психолог, сухощавый мужчина средних лет, поднялся на чердак и долго сидел напротив Мэйбл, задавая вопросы и не получая ответа. Он то наклонялся вперёд, то откидывался назад, беззвучно перекатывая ручку между пальцами, как будто в этом движении искал ключ к её молчанию. Когда он наконец встал, плечи его слегка опали. На пороге он посмотрел на родителей взглядом человека, привыкшего видеть чужую боль, но его глаза всё равно выдавали усталость. — Это… нормальная реакция на потерю, — тихо произнёс он. — Обычная депрессия. Дайте ей время. Всё пройдёт. Он развёл руками. Этот жест вышел бессильным, растерянным, и именно это миссис Пайнс запомнила сильнее, чем его утешения. Мэйбл выбрала иной путь. Вместо того чтобы позволить времени залечить рану, она тянула себя в бездну. С каждым днём она глубже погружалась в отчаяние, надеясь встретить там дядю Стэна и обрести покой. Чердак стал её личной пещерой, осколком памяти. Там, среди запаха пыли и затхлого дерева, она училась жить в мире, где дяди больше нет. Не услышав ответа, мать тяжело вздохнула и осторожно закрыла дверь. Доски чердака скрипнули, и тишина снова сомкнулась вокруг Мэйбл — как тяжёлое одеяло, под которым трудно дышать. — Как же я устала… — прозвучало в полумраке. Уже невозможно было понять, кому принадлежали эти слова. Матери за дверью или самой Мэйбл. В руках девушки лежало письмо. Скомканное, истончившееся от постоянных прикосновений. Края бумаги помялись, чернила расплылись от слёз. Она так и не решилась спрятать его в ящик: держала при себе, как последнюю ниточку, связывающую её с дядей. Мэйбл медленно поднялась с кровати. Колени дрогнули, и она тихо застонала, сделав несколько шагов к окну. Шумно втянув воздух, пальцами отлепила кусок чёрной бумаги со ставни. В щель хлынул тусклый закатный свет и полосой рассёк темноту. — Солнце уже почти зашло, — прошептала она, прикрыв глаза, усталые и налитые краснотой. Последнюю неделю она не могла нормально спать. Стоило ей закрыть глаза — и её ждали кошмары. Из тьмы выползали чудовища. Уродливые, липкие, с телами, словно сложенными из чужих частей. Их длинные лапы тянулись к ней, скрежеща когтями. Когда Мэйбл пыталась бежать от них, монстры кидались за ней в погоню с открытой пастью, с которой капали склизкие нити. Сколько бы Мэйбл ни бежала, не увеличивалось. Их тяжёлые, вязкие шаги всегда догоняли её. В каждом сне они настигали и впивались холодными когтями. В горле рвался крик — острый, отчаянный, заглушаемый рёвом кошмаров. Она вздрагивала и просыпалась рывком — в холодном поту, с дрожащими руками. Сердце гулко стучало в ушах. Каждую ночь она надеялась, что в следующий раз кошмары отступят, но с каждым сном надежда угасала. Тело болело там, где монстры кромсали её когтями, и взбухало сине-бордовыми полосами. Мэйбл убеждала себя, что это просто усталость и срывы нервов, но всё равно украдкой проводила пальцами по коже, проверяя: они настоящие? Но было ещё одно. То, что она не могла объяснить никоим образом. Голос. Тихий, вкрадчивый — словно шёпот ветра в расщелинах крыши. Стоило ей прикрыть глаза, как он возникал рядом, звенел у самого уха, звал куда-то, манил. Как бы она ни пыталась уловить источник, шагая по комнате и вслушиваясь в стены, он ускользал, растворяясь в тиши чердака. С этого момента страх сна стал для неё хуже самого сна. Ей было страшно прикрыть глаза и снова погрузиться в сновидения, зная, что снова будет болеть тело и душа. Каждая ночь становилась испытанием, и, несмотря на усталость, Мэйбл старалась не поддаваться желанию закрыть глаза даже на секунду. Вечером, когда солнце уходило за горизонт и воздух наполнялся тягучей тьмой, сердце Мэйбл начинало биться быстрее, а дыхание сбивалось. Ей не оставалось ничего, кроме как лишать себя сна, лишь бы не переживать этот животный ужас снова. И вот сегодня, в одну из таких ночей, когда веки наливались тяжестью, а в груди копилась тревога, Мэйбл подняла взгляд к окну. — Что это?.. — её губы дрогнули, глаза прищурились. На границе света от фонарей у Хижины Чудес во тьме что-то шевелилось. Сначала показалось — зверёк, но слишком крупный и медленный. Его тень вытягивалась, словно прислушиваясь к самой Мэйбл. — Не может быть… кто-то бродит здесь ночью?.. Он что, не знает, какие опасности живут в Гравити Фолз?.. Её пробрало ощущение, что за ней следят.Её пробрало ощущение, что за ней следят. По спине прошёл холодок. Она поспешно залепила свободный участок окна чёрным листом, будто этим движением могла стереть незваного свидетеля из реальности. Оставалась лишь надежда, что бы это ни было, оно не заметило её. Сделав глубокий вдох, Мэйбл отошла от окна и остановилась у двери чердака. Несколько минут она стояла неподвижно, прислушиваясь к дому. Как бы сильно она ни любила семью, сейчас ей не хотелось встречаться ни с кем и объяснять, зачем она бродит по дому в такой час. Простояв в тишине несколько минут, Пайнс накинула на плечи кофту и медленно открыла дверь, надеясь, что та не выдаст полуночника, расхаживающего по Хижине Чудес. Видимо, удача была на стороне девушки, ведь когда та пыталась сбежать ночью на очередное свидание, дверь обязательно уведомляла всех находящихся в Хижине Чудес об этом. И сколько Мэйбл не пыталась уговорить дядю Стэна смазать петли чердака, он был категоричен. «Это, — говорил он с хитрой улыбкой, — своеобразная сигнализация от нежданных бойфрендов и побегов маленьких принцесс из дома». Воспоминание ударило сильнее, чем скрип петель. Сердце болезненно сжалось, и внутри разлилась пустота — такая глубокая, что на миг показалось: в ней можно утонуть. Хотелось снова услышать его голос за спиной. Даже ворчливый, даже с насмешкой. Но за дверью чердака стояла лишь тишина — давящая, гулкая. Она сглотнула и сделала шаг на лестницу. Живот громко заурчал, и звук разнёсся по дому, как эхо выстрела. Мэйбл инстинктивно прижала ладонь ко рту, словно это могло заглушить предательский шум. Лестница тонула в кромешной темноте. После недавних кошмаров каждая тень казалась живой, готовой схватить за ногу. Но, сжав губы в тонкую полосочку, Мэйбл нашарила решимости и сделала первый шаг вниз, ступая точь-в-точь на те известные места, которые «не говорят», когда по ним ходят. За лето каникул Мэйбл наизусть выучила этот маршрут: ночами в Гравити Фолз всегда происходило что-то интересное. Тогда она бегала на вечеринки, смеялась, строила глазки «потенциальным бойфрендам» — тем самым, которых дядя Стэн и Диппер так яростно не одобряли. Задумавшись о тех самых бойфрендах, Мэйбл не заметила на пути пушистый комок шерсти. Большой, круглый кот, которого она когда-то притащила с помойки и гордо окрестила Бублей — за сходство с любимыми дяди Форда бубликами. Эта секунда могла стоить ей всей конспирации: нога уже наступила на хвост пушистому предателю. Тот, издав неестественный визг, ринулся к стене, где висели вазы с цветами. Его стараниями один из горшков полетел вниз, намереваясь разбудить не только Хижину Чудес, но и весь Гравити Фолз. Гулкий удар горшка об пол прозвучал так, будто рухнуло полдома. Девушка тихо зашипела и зажмурила глаза, уже представляя, как перепугала всех, кто сладко спал. Но, к её удивлению, никто не появился с вилами и криками «Воры! Бей их!». Вокруг по-прежнему царила тишина. Только тиканье часов в прихожей, громкое и насмешливое, отсчитывало секунды её позора. — Противный кошак, — прошипела Мэйбл в темноту. В ответ из угла блеснули кошачьи глаза. Но это были не глаза Бубли — они светились странным, фиолетовым светом, словно изнутри их поджигало адское пламя. На миг они исказили очертания коридора, придав ему чужой, зловещий оттенок. Но Мэйбл не заметила этого. Она слишком быстро отвернулась, прогоняя нарастающее чувство тревоги, и сосредоточилась на единственной задаче — найти еду. А то, что в темноте девушка приняла за кота, ещё немного подождало в углу, наблюдая. Потом тихо хихикнуло — издевательски — и рассыпалось в серую дымку, исчезнув, будто никогда и не существовало. В это время Мэйбл уже рыскала по холодильнику в попытках найти хоть что-то съедобное, борясь с предательским урчанием живота. Оттуда дохнуло холодом и запахом чего-то прокисшего. Стэнфорд, как обычно, не купил ничего поесть, предпочитая питаться в кафе ленивой Сьюзен, а сыр на верхней полке выглядел так, будто над ним ставили опыты. Девушка сморщила нос и решительно захлопнула дверцу, мгновенно вычеркнув сыр из списка возможного ужина. Через минут десять поисков её ждала маленькая победа. В шкафчике затесалось свежее шоколадное печенье. Найдя его, Мэйбл едва не вскрикнула «ура!», но в последний момент прикусила губу, чтобы не выдать себя. Первое печенье она отправила в рот прямо там же, прикрыв глаза. Сладость расползлась по языку, и на миг ей показалось, что тревога отступила. Но сладкое не помогло утолить недельный голод, поэтому было принято решение лезть в шкаф за хлопьями, что обычно хранились на верхней полке, куда Мэйбл ну никак не дотягивалась. За то время, что она не была в Гравити Фолз, она выросла всего на пару сантиметров, в отличие от Диппера, который заметно вытянулся. К её сожалению, Диппер не упускал возможности поглумиться над её «коротышеством», как когда-то делала она сама в детстве. Тогда Мэйбл смеялась вместе с ним. Теперь же это воспоминание обжигало — в нём всегда был и дядя Стэн, громко подтрунивавший над ними обоими. Проглотив комок в горле, Мэйбл влезла на столешницу, а для верности — ещё и на огромную кастрюлю. Жестяная поверхность дрожала под ногами и скрипела так, будто вот-вот опрокинется. Она вытянулась изо всех сил, и пальцы наконец ухватили заветную коробку хлопьев. Прижав её к груди, словно трофей, Мэйбл облегчённо выдохнула. Когда она уже собиралась спускаться, послышалось шорканье ног. Звук тянулся по коридору и приближался к кухне. Мэйбл замерла, сердце ухнуло куда-то в живот. Коробка хлопьев предательски зашуршала, и она крепче прижала её к себе, стараясь не дышать. Металл под подошвами был холодным и скользким, ноги дрожали, грозя в любой момент выдать её нелепое положение. Само желание перекусить в час ночи уже не казалось ей таким постыдным, как то, что пришлось забраться на столешницу, а для верности — ещё и на огромную кастрюлю: роста банально не хватило. Кто и зачем вообще вешает так высоко полки? Дяди ведь не были настолько высоки, чтобы устраивать кухню подобным образом. Или это был их извращённый способ воспитания — пусть племянница страдает и учится находить нестандартные решения? Вот только вместо урока находчивости Мэйбл получила урок неловкости и позора. «Только бы не мама… и не папа…» — мелькнула мысль, а следом холодком пробежало другое: «А если… монстр?» Она крепко стиснула зубы, кляня всех на свете. Кастрюля под ней дрожала, словно испытывая её терпение, а ноги сводило от напряжения. В том, что этот кто-то идёт именно сюда, она не сомневалась и была готова лично отметелить его шваброй за доставленный стыд. Шаги приблизились. В кухню, всё так же шаркая ногами, вплыл Диппер. Растрёпанный и сонный, он потирал глаза и даже не смотрел по сторонам. На зло Мэйбл, брат словно забыл, зачем пришёл, и остановился посередине кухни, уставившись в окно. «Что ж тебе не спится-то?» — ругалась в голове Мэйбл, чувствуя, как кастрюля под ногами скользит всё сильнее и она уже в шаге от позорного падения. Диппер же в этот момент будто вспомнил, для чего сюда явился. Развернувшись, он направился к кувшину с чистой водой. Мэйбл затаила дыхание, следя за ним, будто от этого зависела её жизнь. Утолив жажду, он, как подобает невоспитанным парням его возраста, с удовольствием громко рыгнул, даже не подумав о том, что может кого-то разбудить таким проявлением «зверя внутри себя». Звук разнёсся по кухне, и Мэйбл чуть не упала от возмущения. Диппер ещё минуту постоял на кухне, почёсывая пузо, а затем развернулся и зашаркал обратно к себе в комнату. — Фу-у-ух, — едва не сорвалось у неё вслух. Мэйбл осторожно спустилась с шаткой конструкции и выглянула в коридор. Дверь в комнату Диппера громко хлопнула — угроза миновала. — Какой же он невоспитанный, фу, — скривила лицо Мэйбл, — нужно дать ему пару уроков этикета. А то так и останется без девушки. Пайнс нашла миску и намешала себе туда злополучных хлопьев с молоком и мёдом. После пережитого стресса есть совсем не хотелось, и этот «шедевр» кулинарии лишь усугублял. Глаза Мэйбл то и дело косились к дверному проёму, а уши прислушивались к каждому шороху. После этой ночной суматохи ей совсем не хотелось, чтобы кто-то ещё увидел тёмный, лохматый силуэт, жадно поедающий хлопья на их кухне. Такое зрелище способно напугать даже бывалого искателя приключений. Девушка быстро справилась с едой, вытерла губы рукавом и уже собралась уходить обратно в свою тёмную обитель, как вдруг что-то промелькнуло за окном, на самой грани её взгляда. Лёгкая тень, смазанный отблеск, и сердце Мэйбл подскочило к горлу. Только теперь в груди не было страха. Напротив, душу резал раздражающий, обжигающий раздрай. Пайнс резко вскочила, едва не уронив миску, и бросилась к окну. Ладонями упёрлась в подоконник, буквально впечатывая лицо в холодное стекло, и широко раскрытыми глазами начала сканировать пространство, выискивая каждую деталь, каждый намёк на движение. Мэйбл точно что-то видела. И это «что-то» несло в себе худшее — неопределённость. В её жизни всё было просто: если страшно — боишься, если нет — нечего и переживать. Но вот неопределённость… она разъедала изнутри. То ли это окажется гном с очередным предложением руки и сердца, что, в сущности, можно пережить. То ли монстр из бункера — с лицом брата и пастью, готовой разорвать её. Поэтому ждать она не стала. Недолго думая, Мэйбл схватила с полки неизменный кошку-крюк и фонарик и, едва не выкрикнув боевой клич, вылетела на улицу. Хижина Чудес — островок её счастья и безопасности. И ни одному монстру, будь он хоть невероятно красивым и высоким юношей, она не позволит нарушить эту истину. На улице было тепло и сухо, несмотря на вчерашний ливень, шедший почти сутки. Все как всегда. В кустах стрекотали кузнечики, над травой мерцали светлячки, а у мусорки копошилась собака, лениво огрызнувшаяся на луч фонарика. Всё выглядело привычно. Но Мэйбл всем телом ощущала ощущала вокруг Хижины странную, нависшую тревогу. Сколько бы она ни всматривалась, это «что-то» всё равно ускользало, пряталось за привычным пейзажем. Обогнув Хижину дважды, Мэйбл так и не выяснила, что её смущало. Уже собираясь вернуться в постель, она наконец заметила то, что всё это время нервировало её. Каждый раз когда девушка выглядывала в окно чердака, взгляд всегда цеплялся за табличку с указателем дороги к Хижине. Маленькая, но надёжная деталь — якорь, подтверждающий реальность. Теперь же на том месте зияла пустота. Лишь примятый куст — словно кто-то или что-то сместило само пространство. — Чертовщина какая-то… — пробормотала Пайнс, водя фонариком по ближайшим предметам. Луч нервно прыгал в её руках, цепляясь за дерево, землю, кусты. Таблички нигде не было. Она сглотнула и попыталась убедить себя: — Ты не сходишь с ума, Мэйбл. Тебе просто показалось. Но сердце её билось так, будто знало: ей не показалось. Перехватив крюк-кошку, словно пистолет, она медленно начала двигаться к подозрительному объекту, оглядываясь. Как назло, свет от фонарей Хижины Чудес сюда не доставал, и руки у неё слегка дрожали. Мало ли кто там: маньяк или дикое животное — ночной лес хранил свои тайны. — Давай, Мэйбл, не дрейфь, — шептала она себе. — — В двенадцать лет ты знала эти леса наизусть, а теперь что? Соберись, тряпка! Мэйбл притопнула ногой, глубоко вздохнула и с боевым кличем бросилась к кусту, где должен был стоять указатель, который сама когда-то воткнула здесь. Таблички действительно не оказалось на месте: лежала чуть вдалеке, на примятой тропинке, ведущей вглубь леса. Девушка направила на неё свет фонарика и осторожно осветила ближайшие кусты, внимательно осматривая всё вокруг. И, не забывая про осторожность, начала приближаться. Присев рядом с указателем, Мэйбл осмотрела место. Палка, на которой висел знак, была сломана и брошена на землю. Всё выглядело так, будто кто-то грубо вмешался в привычный порядок Хижины Чудес. — Опять недоброжелатели Хижины Чудес. Черт бы их побрал! Попрошу утром Стэндфорда развесить вокруг камеры видеонаблюдения. Я же им говорила! — Не на шутку раздосадовалась Мэйбл, — никогда меня не слушают! Уже собираясь вернуться в тепло и безопасность чердака, Мэйбл повела луч фонаря в сторону. В этот момент фонарь выскользнул из рук и глухо ударился о землю. Между деревьями, в кустах, стоял молодой парень — чуть выше её ростом. Он неподвижно наблюдал за девушкой, словно она была объектом исследования. В тот же миг, как только понял, что его заметили, парень резко бросился вглубь леса. — А ну! Стой, воришка! — Мэйбл бросилась вслед, подхватив фонарик. — Стой, я сказала! Пайнс пыталась бежать быстро, но каждое движение давалось с трудом. Сердце колотилось, дыхание свистело в ушах, ноги подламывались от усталости последних дней. Тёмный лес казался знакомым и чужим: тени кустов, низкие ветви деревьев и неровные корни казались ловушками, готовыми схватить её в любой момент. Мэйбл почти догнала парня, тянулась к его куртке, когда внезапно споткнулась о выступающий корень. С визгом и глухим ударом она рухнула на землю, фонарик выскользнул из рук. Удар был сильным — из глаз сразу хлынули слёзы. Девушка, чертыхаясь, попыталась подняться и снова упала. Голень болезненно ныла и пульсировала. — Блин… — Мэйбл утёрла глаза. — Как же больно. Надеюсь, это просто ушиб. У меня не было в планах целый месяц лежать и ничего не делать. Девушка сделала глубокий вдох, собрала остатки сил и со всей аккуратностью встала. Она попыталась наступить на ногу, но тут же поняла, что всё это бесполезно. Сжав зубы, Мэйбл опустилась на землю и как маленькая разревелась. — Дура… вот я дура, — прошептала она сквозь всхлипы. — И вора не поймала, и сама с больной ногой… Глаза расширились, когда она огляделась вокруг, пытаясь сориентироваться в темноте. — А где я? Тёмные деревья окружали её со всех сторон. Ветви скрипели под ночным ветром, а слабый свет фонарика едва высвечивал неровную тропинку. Лес казался бескрайним и враждебным, словно шептал: «Ты не из нашего мира». В этой части леса было особенно темно и ничего не подсказывало девушке о том, где она находилась. Высокие, мощные сосны стояли, как неприступные стражи, и закрывали весь обзор, не позволяя лунному свету проникать сквозь их густые кроны. Колючие кусты и лоза так же не давали никакого намёка на то, где Мэйбл очутилась. — Ау? — тихо произнесла девушка в пустоту. Ответом был жуткий, пронизывающий до костей вой, раздавшийся из глубины леса. Не крик зверя, а что-то другое. Слишком длинный, слишком «осознанный». Мэйбл похолодела от этого звука, почувствовав, как по спине пробежал холодок, а пальцы вцепились в крюк-кошку. Мэйбл затрясло от осознания, ГДЕ она находится — ночью и без возможности идти самой. Внезапно кусты справа зашуршали, и она с визгом метнула туда первое, что попалось под руку. Лес осветился на миг. В глубине кустов мелькнули два огонька, похожих на человеческие глаза, и свет тут же погас. Только спустя несколько секунд она осознала, что наделала, оказавшись в полной темноте посреди леса. Её собственное дыхание стало громким и рваным, сердце билось так сильно, что, казалось, его эхо отдавалось в пространстве. — Я умру. Я точно умру… — зашлась плачем Мэйбл, подползая к ближайшему дереву и облокачиваясь на шершавый ствол спиной. Так безопаснее. Вокруг неё будто разверзлись врата ада: дикие завывания то нарастали, то стихали, наполняя всё вокруг страхом. Воздух стал вязким, тяжёлым, в нём будто кто-то дышал прямо ей в ухо. Вокруг поляны, в темноте, что-то бродило. Ходило кругами, ломало кусты, нарочно скрипело ветками, будто проверяя её на прочность. Каждый треск заставлял её вздрагивать, всхлипывать и сильнее вжиматься в шершавый ствол дерева, будто он мог её спрятать. Невидимое существо было совсем рядом. Это чувствовалось всем телом: звуки стали глухими, как под водой, и только хруст веток, только шаги оставались ясны. С каждым вздохом леса, с каждым щелчком корней и ветвей страх расползался по нервам, словно раскалённое масло. Лес дышал. Лес жил. И теперь его дыхание становилось чужим и угрожающим, будто этот огромный организм уже протянул к ней корни. — Господи… — выдохнула она дрожащими губами, сама не понимая, к кому обращается. — Пожалуйста… пожалуйста… Она взмолилась, впервые за долгое время — искренне, почти детски. Глаза распахнулись, ресницы слиплись от слёз. Пайнс судорожно крутила головой по сторонам, не успевая моргать. Если что-то рискнёт прыгнуть к ней, она хотела это увидеть. Хотела подготовиться. Руки, липкие от пота, сжимали крюк-кошку так сильно, что костяшки побелели — попробуй кто отними, пришлось бы рубить руку. Сердце грохотало, дыхание вырывалось хриплыми всхлипами, а в голове крутилось одно: «Я не хочу умирать. Я не хочу». Когда в глубине леса снова кто-то завыл — протяжно, с хищным удовольствием Мэйбл вздрогнула так, что едва не вонзила коготь крюк-кошки в ладонь. И в тот же момент совсем рядом с ней что-то заверещало. Не просто звук. Визг — истеричный, отчаянный — будто разрезал воздух и врезался в мозг. Сознание не выдержало. Всё в ней сжалось, рухнуло. Мир качнулся, превратился в одно чёрное пятно. Не найдя выхода, Мэйбл отключилась — будто провалилась в глухую, спасительную темноту.

***

— Мэйбл, спустись, пожалуйста, я приготовила тебе поесть, — прошептала Триша, осторожно приоткрыв дверь на чердак. Мэйбл вздрогнула, сердце забилось так, будто хотело выскочить из груди. Она мгновенно открыла глаза.Комната на чердаке, знакомая до мелочей, казалась чужой. Полумрак от заклеенных чёрной бумагой окон делал каждую тень зловещей, а знакомые уголки и старые коробки будто наблюдали за ней. Рука инстинктивно потянулась к тонкой полоске света, пробивавшейся из коридора. Там стояла мама, спокойная, с мягким выражением на лице, внимательно вглядываясь в силуэт дочери на кровати. — Я не голодна, — едва слышно прошептала девушка, сжимая одеяло у груди и вновь закрывая глаза. Мама так же бесшумно закрыла дверь и ушла. И как у неё получается? Дверь обычно скрипит на весь Гравити Фолз, а сейчас ни звука. «Ну и приснится же такое», — подумала она, пытаясь справиться с тревогой. Но ответом стала резкая, жгучая боль в ноге, когда Мэйбл перевернулась на другой бок. Она сжала зубы и дёрнулась, осознавая. Бег в лесу, темнота, человек в ночи и громкий вой — всё было настоящим. Все ощущения, каждый звук и каждое движение тела. Сквозь страх и тревогу девушка ощутила, как земля уходит из-под её тела. Никакой ни сон, никакого воображения. Только она, её тело, её боль и тишина, нависшая над чердаком.