Меньше, чем обычно

Матео прикладывает ладонь ко лбу козырьком и слепо щурится, пытаясь найти на битком забитом пляже хоть один свободный клочок пространства. Солнце нещадно печет, заставляет тонкую хлопковую ткань майки мерзко липнуть к коже. Спортивная сумка, перекинутая через плечо, неприятно впивается, и он с благоговейным стоном сбрасывает ее наконец на горячий песок. Туда же следом приземляется и вторая, точно такая же. И когда Матео поворачивается в сторону Ноа, чтобы делегировать ему часть вещей, которыми занимается по обычаю сам, замирает на месте, как вкопанный. Молодой человек напротив жадно глотает купленную у того же пляжа воду, сминает с каждым глотком пластиковую бутылку (И Тео уже плевать на бедных черепашек, которые этим же пластиком угостятся). Он провожает липким взглядом мокрую дорожку из капель сначала по подбородку, следом — по шее, пока они не оседают на светлой футболке темными пятнами. О, как хорошо, что Ноа жмурится от солнца даже сквозь темные очки, и не видит, как движения его четко очерченного адамова яблока не отслеживаются другом. И как же плохо, как же зря Матео вообще согласился на эту авантюру! Зря он вообще связался с этим припадочным! Потому что так происходит каждый раз. Каждый раз их вылазки на пляж Каса Бланки, их совместный поход в бассейн оборачивается для Матео самой изощренной из пыток. На которые, очевидно, подписывается добровольно. Расписывается кровью под каждым предложением сходить вместе потренироваться — не чтобы снова залипнуть на то, как после получасовой пробежки Ноа задирает край форменной футболки и вытирает лицо. Помочь с растяжкой после — точно не чтобы воспользоваться моментом и посмотреть уже вблизи, как Ноа прогибается под немыслимым углом, как почти медитативно расслабляется и становится в тысячу раз привлекательнее, когда молчит. Или заняться испанским, который оба выбрали из-за общих знакомых-мексиканцев — вообще не для того, чтобы в очередной раз услышать, как Ноа пытается выговорить «Aterrador», безбожно растягивая рокочущие «Р-р-р», от которого по коже целой гвардией пробегаются мурашки. Но расплачивается за все это собственным здравым смыслом, иначе почему продолжает водиться с соперником, играть с ним в дружбу, если ни к чему хорошему она не приведет? Матео даже точно может назвать день, когда это началось. Было начало нового года — и его день рождения, спасибо, дорогие родители. Оба только поступили в Центр спортивной подготовки «Эспиро». Совсем зеленые, только закончившие шестой класс. Пылающие энтузиазмом и соперничеством с другими. Все, кроме Ноа. В тот день, когда Тео впервые уступил ровеснику в скорости и выносливости, когда проиграл вполне честно, злиться на подобное еще не вошло в список его привычек. Злость, раздражение, недоумение и главное — чувство полной несправедливости пришло к нему уже многим позже, когда Матео узнал, что Ноа такого будущего для себя вовсе не хотел. Что пришел в «Эспиро» вовсе не за победами, а из-за отца. Матео, которого семья поддерживала в любых начинаниях, такого не понимал. У него очаровательные родители, прожившие в счастливом браке уже двадцать лет, с неугасающей страстью, приторно-противными прозвищами и еще одним карапузом на подходе. Уже четвертым. Двое его младших сестричек-близняшек занимаются танцами и всегда приходят на открытые соревнования, чтобы за Тео поболеть. Отец Ноа же, если и удостаивает его взглядом, всегда кривит губы и басовито выкрикивает: — Миля за 4:42? Ты что, девчонка? Даже если это лучший результат среди бегунов. Особенно если результат самого Тео — 4:43. Когда секунда промедления — и Ноа уже в проигравших. Хотя ежемесячный турнир прошел несколько дней назад, а перед следующим еще никто не начинает соревноваться всерьез. В такие моменты Матео сильнее всего ненавидит Ноа. Потому что тот терпит унижения отца. Потому что талантливее. Лучше. Быстрее. Потому что может делать что угодно или не делать ничего вообще и продолжит приходить на долю секунды быстрее. Но иногда ненавидит его чуть меньше. Утром, когда ни один из них не любит вставать еще по темноте, но делает это по привычке. Тогда Матео медленно и нехотя бредет к стадиону, ежится от холода остывшей земли. А потом оборачивается на оклик и видит, как Ноа улыбается. Солнечно, согревая все вокруг, как огниво, демонстрирует миру (но лучше лично ему) ямочку лишь на правой щеке. В такие моменты Матео прощает ему несправедливое первенство, тупую привычку задирать футболку по первой прихоти и злоупотребление быстрыми углеводами. Потому что разум его занят бесполезной гонкой с сердцем, которое стремительно бьет личный рекорд и занимает лидирующие позиции. Всегда. А потом Ноа бросает почти опустошенную бутылку в песок рядом с сумками, и Матео вновь хмурится и передумывает. Наконец переводит взгляд на его мокрые от пота и влажного воздуха светлые волосы, встречается с яркой зеленью в глазах, скрытых за солнцезащитными очками. И спрашивает: — Диаз, ты ведь надел плавки заранее? Молодой человек напротив спускает очки по переносице ниже, и Матео не знает, озорной блеск в чужих глазах — лишь последствие солнечного удара по темной вихрастой макушке или действительность? — Всегда готов, капитан, — Ноа шутливо отдает честь в очередной раз и белозубо улыбается. Он вообще слишком бледный для того, кто живет в южном и отвратительно жарком Ларедо. В отличие от и так смуглого Матео, на которого к тому же легко и быстро ложится загар, стоит постоять под палящим чуть ли не круглые сутки солнце. На Ноа же тот ложится лишь красными обжигающими пятнами. В случае, когда ему забывает напомнить друг о солнцезащитном креме, эти пятна начинают шелушиться, и Матео с каким-то садистским удовольствием ковыряет покрасневшую кожу и не забывает причитать о беспечности Ноа. И это еще один способ касаться. Сейчас же Матео предоставляется шанс наслаждаться не тактильно, а визуально: наблюдать за тем, как медленно, будто специально, Ноа скрещивает руки и хватает конец потной футболки, стягивает через голову — и, будь Матео безмозглым идиотом, он наверняка пялился бы на тренированное и точенное годами тело; на очертания пресса, который так и манил скользнуть кончиками пальцев вниз, вызывая щекотку; на светлую, еле заметную полоску волос, прячущихся под поясом свободных шортов. Но роль безмозглого идиота и клоуна всего «Эспиро» с самого поступления принадлежит Ноа. Поэтому вместо того, чтобы внимательно смотреть на друга и вообще-то главного соперника, Матео изучает окрестности пляжа. Потому что позорные мысли, так или иначе проскальзывающие в голову в случаях, когда полуголый Ноа оказывается на расстоянии вытянутой руки — бери-не-хочу, — непроизвольно вызывали некоторые движения в собственных шортах. И следовало бы на что-то отвлечься, пока обычно распиздяй распиздяем, но иногда — донельзя догадливый Ноа ничего не замечает. Скользит взглядом по заполненному пляжу — выходные все-таки, — по резвящемся и кричащим кто на английском, кто на испанском детям, по уже размытым, но когда-то гордо стоящим у берега замкам. И смутно догадывается, что Ноа тащит его при любом удобном случае на пляж не потому, что: «В Центре скучно, хочу посмотреть на кого-то, кроме потных и вонючих парней», — а потому, что в детстве его отец вряд ли возил сына строить песочные замки, играть в пляжный волейбол с другими детьми и заниматься чем-то, кроме легкой атлетики.

***

— Будешь? — Ноа беззастенчиво тянет к смуглому лицу открытую упаковку чипсов прямо в здании Центра. Матео на это лишь кривит губы и отстраняет чужую руку от себя. Они сидят в пустой комнате Матео, потому что его соседи уехали на выходные по домам, а выбираться на пляж тот наотрез отказался — ехать в жару под тридцать градусов, в душном автобусе на протяжении часа было равносильно самоубийству. А он не самоубийца. — Где ты вообще их взял? — Крис угостил, — быстро отвечает Ноа, вновь возвращаясь к экрану телефона. И не замечает, как янтарь в чужих глазах темнеет, превращается в насыщенный боккерит . Длинные пальцы с нажимом стучат по клавишам ноутбука, не сбиваясь с ритма, пока Матео усиленно делает вид, что не думает о том, чем еще Кристиан Уэлч угощает Ноа. Кристиан Уэлч, который в прошлом году настойчиво предлагал ему отсосать в освободившейся раздевалке старшеклассников. Может, и Ноа тоже? Хотя какая к черту разница. В конце концов, они просто друзья. Друзья-соперники, иногда тусующиеся только вдвоем, когда у Ноа полно приятелей, с которыми тот может отправиться на пляж, или в бассейн, или просто прогуляться по городу. Потому что вы-ход-ные. Единственное время, когда они могут спокойно выходить из здания Центра, не убивая полдня на занятия. Да, утренние тренировки никто не отменял, но после — делай что душе угодно. Но Ноа выбирает позалипать в очередную «игрушку для умственно-отсталых людей» — как называет это Матео, — в полупустом мужском общежитии. И он не выдерживает. — Понятно, — спустя пару минут выдавливает из себя Матео в тишину, моментами нарушаемую лишь шелестом упаковки калорийной бомбы. — А? — Ноа недоуменно поднимает взгляд, так и не донеся ко рту громадную чипсину. Выражение его лица выглядит настолько забавно и мило, что Матео не выдерживает: кусает щеку изнутри и отводит взгляд в сторону. И не придумывает ничего лучше, чем бросить: «Я в душ!» и свалить из собственной комнаты до того, как проколется. Потому что как Матео не старается делать вид, что умеет держать лицо и показывать лишь то, что желает, иногда его мысли отражаются на лбу неоном даже при свете дня: Я НЕ НЕНАВИЖУ НОА ДИАЗА. Ну или ненавидит, но не так сильно, как следовало бы ненавидеть главного соперника и причину тахикардии при одном только упоминании этого имени. Только когда Матео доходит до мужских душевых, он вспоминает о том, что не взял с собой ни сменной одежды, ни полотенца. И если с последним еще можно как-то разобраться, то вот надевать на чистое тело грязные вещи как-то не особо хочется. Приходится разворачиваться и шагать обратно. Но лишь Матео распахивает дверь в комнату, как воздух в легких резко заканчивается, и он натурально задыхается. Потому что Ноа лежит на его кровати со спущенными шортами, гоняя в кулаке член. Аккуратный, белый, с розовой головкой. — Какого хуя? — еле слышно выпаливает Матео прежде, чем успевает подумать. Но Ноа все равно слышит. Слышит, но не останавливается, лишь широко раскрывает изумрудные глаза и гладит головку большим пальцем. А потом низким бархатом произносит его имя. Он вздрагивает от звука, и собственный член радостно дергается тоже, будто обращение адресовывалось ему. — Какого хуя? — повторяется, но в данный момент на это абсолютно плевать. Матео с силой захлопывает дверь и прислоняется к ней спиной. Наваждение перед глазами не исчезает, Ноа лишь медленно облизывает губы и хрипло стонет, когда соединяет обе ладони кольцом в воздухе и двигает теперь лишь бедрами. Матео закрывает глаза и пытается сосчитать до пяти. Раз. Шумный выдох. Два. Движение вверх, шорох одежды. Три. — Матео. Что там дальше? — Пожалуйста, Тео. Блять. Матео перестает подпирать дверь и на нетвердых ногах двигается ближе к кровати. Ближе к Ноа, который с силой прикусывает губу и перестает двигаться. Замирает, будто боится спугнуть. Впервые видит у него настолько тяжелый, голодный взгляд. Следит за медленными, такими же боязливыми движениями. И срывается первым, стоит лишь подойти на расстояние вытянутой руки. Хватает за руку и с силой тянет на себя, заставляя навалиться сверху, прижаться разгоряченным телом к чужом. Матео поднимается на локтях и тяжело сглатывает. Неужели реально? Не сон? Не больная фантазия и не результат перегрева в душной общаге? Он касается замершего под ним Ноа, гладит распластанные по подушке светлые волосы — наощупь намного жестче, чем представлял. Зарывается в них и давит на затылок, заставляя приподняться. Впивается в чужие обветренные губы, грубо сминает их в поцелуе, бескомпромиссно скользит языком внутрь, и в такт его движениям Ноа нетерпеливо трется уже влажной головкой о грубую ткань футболки. Левой рукой Матео хватает его за бок, прижимая к кровати. Не дает двигаться самостоятельно, зато с болезненным удовольствием толкается бедрами сам и горячо выдыхает в рот Ноа. Ох, он бы этот рот… — Тео, — жарко шепчет Диаз, когда Матео устраивается между чужих бедер поудобнее. И совсем его просьбы не слушает. Наконец добравшись до желанного тела, Матео принимается изучать каждый участок кожи, каждую родинку, каждое созвездие веснушек. Знакомится с ними ласковыми касаниями пальцев, полу-укусами, полу-поцелуями. Потому что теперь можно. Теперь разрешили. Позвали сами и сладким шепотом змея-искусителя прошептали: «Бери, сколько хочешь». И плевать, что будет после. Поэтому Матео плавно опускается ниже и ниже, пока не встречается с главным участником влажных снов времен четырнадцатилетния, когда впервые увидел Ноа в раздевалке без одежды. Совсем. И сейчас Матео быстро, нетерпеливо стягивает свободные шорты с крепких бедер и оставляет Диаза в одной футболке. Член приветственно вздрагивает, когда его касается горячее дыхание. А после Ноа больно прикусывает ладонь и заставляет себя ни в коем случае не закрывать глаза, потому что Матео плотно обхватывает губами головку, которая тут же приятной тяжестью ложится на язык и упирается в щеку. Диаз смотрит на это и не может сдержать всхлип, не задрожать всем телом. Слишком сладко. Слишком хорошо. Слишком, слишком, слишком. Он несдержанно толкается в теплый влажный рот, давит свободной рукой на темный затылок, глядит прямо в яхонтовые глаза и не верит, что его провокация удалась. Что, стоило ему лишь подрочить перед Матео, и тот позволил себе сорваться. Что теперь можно купаться не только во взглядах, но и прикосновениях. Матео, ведомый сильной хваткой, двигается быстрее, берет глубже — как может. Щеки розовеют от усилий, дыхание сбивается. Ноа судорожно выдыхает, пальцами сжимает спутанные темные волосы, будто боится потерять эту безумную, невозможную реальность. — Хорошо, — сипло вырывается из его горла, больше стоном, чем словом. — Так хорошо, Тео. Он чувствует, как подгибаются колени, как сладостное давление внизу живота нарастает с невыносимой быстротой. Матео будто чувствует это тоже — обхватывает бедра сильнее, прижимает его ближе, не давая отступить. Ноа сам себе чужой в этом бешеном ритме: он хнычет от удовольствия, невнятно шепчет имя, теряется в горячей мягкости рта, который принимает его жадно, будто именно этого все это время ждал. Еще чуть-чуть. Еще. И он с надсадным стоном дергается, зарывается пальцами в волосы, кончает, без сил откидываясь на жесткую подушку, обнимая бедрами Матео. И только потом — в горячей, лихорадочной тишине — он шепчет: — Прости… я не сдержался. А Матео, облизывая губы, поднимает на него мутный от чувств взгляд и хрипло смеется: — А я и не просил. Матео тяжело дышит, чувствуя, как сердце грохочет в ушах. Он вызывающе облизывается, чувствует на языке терпкую горечь, а внизу, между бедер, все ноет от нехватки, от желания, которое не унимается. Он смотрит на Ноа: тот вытирает уголок губ, расслабленный, потный, с влажными ресницами и странной, сдерживаемой нежностью в глазах. Тянется к нему, цепляется за ткань на груди, тянет вниз, пока их лбы не соприкасаются. — Трахни меня, — хрипло шепчет Ноа, даже не сразу осознавая, как низко скатывается, как отчаянно звучит. Матео вздрагивает всем телом, вцепляется в его бедра, будто проверяет, не сон ли это. Его взгляд темнеет, а дыхание становится тяжелее. Но он не торопится. Только медленно проводит руками по внутренней стороне Ноа, растирая кожу, чтобы тот снова задрожал от одного прикосновения. Он без раздумий даст ему сам, и возьмет, и сделать все, что только пожелает. Вот только… — У меня нет смазки, — разочарованно отвечает Матео. На это Ноа сам тянет его к себе, разводит ноги шире, проводит ладонью вниз по собственному животу, показывая, как нужен, как пусто внутри. — Похуй, — на последнем дыхании, будто все, что ему нужно сейчас — это член Матео внутри. Матео теряет последнюю каплю терпения. Он берет член в ладонь, скользит по внутренней стороне бедра Ноа, оставляя горячую, скользкую дорожку. Натирает чувствительную кожу у самой паховой складки, пока Ноа не всхлипывает от нетерпения. — Тогда сожми ноги покрепче, — голос чужой, незнакомый. Низкий и рокочущий. Вот, как влияет на него Ноа. И тогда Матео, одной рукой придерживая, другой — ловит удобный угол и зажимает член между его бедер. Ноа сжимает ноги сильнее, обхватывая его, создавая трение — такое тесное, жаркое, будто их действительно ничто не разделяет. Матео начинает двигаться — короткими, голодными толчками. Член скользит между бедер Ноа, горячий, скользкий от слюны и спермы Диаза, каждая встреча их тел словно трется о самый центр жажды. Ноа стонет, выгибается, вцепляется в спину Матео ногтями, оставляя красные полосы. — Да, — шепчет он прерывисто, задыхаясь. — Вот так, ещё… Матео прижимается лбом к его шее, глухо рычит от сдерживаемого желания. Его движения становятся резче, живот встречается с бедрами Ноа с каждым толчком, пока напряжение не достигает предела. Он на секунду отодвигает собственное желание на второй план, находит пальцами такой же твердый и напряженный член Ноа и складывает их кольцом. Теперь при каждом толчке они оба сдержанно, но горячо выдыхают под влажные и смущающие звуки. Когда Матео кончает, пряча лицо в груди Ноа, горячая сперма брызжет на кожу, пачкает бедра, живот, словно отметка, как глубоко он теперь в нем, даже без проникновения. Ноа дрожит, сжимая его сильнее, будто боясь отпустить, но Матео не останавливается, дрочит грубо и быстро — как себе, когда находится на грани. Наблюдает за розовеющим лицом, как сменяются на нем эмоции, как беззвучно округляет искусанные губы в идеальное «О», когда Матео вновь берет в рот. На этот раз мучает лишь головку, трет языком уретру, пока свободной рукой размазывает собственную сперму по упругому животу и мощным бедрам. Слегка царапает их, оставляя белые полосы, чтобы моментом позже они стыдливо покраснели. Несмотря на то, что Ноа кончил совсем недавно, второй раз не заставляет себя долго ждать. Он не сдерживается и с громким стоном вновь изливается в податливый рот. Однако Матео не прекращает перекатывать головку на языке, лишь лихорадочно блестящими глазами смотрит на то, как извивается под ним Ноа, и продолжает сладкую пытку. — Блять, Тео, — жалобно шепчет Ноа и не может до конца определиться — приятно ему или больно. Быть может, все вместе? Наконец Матео оставляет член Ноа в покое и выпрямляется, поправляя шорты и испачканную футболку. Парень перед ним выглядит донельзя уязвимо. И ему страшно подумать, каким предстает перед Ноа сам. Он прикрывает его теперь грязной простыней и заваливается на другой край кровати, не слишком близко. Мысли в голове не желают вставать в один ряд и хаотично мечутся кто куда. Что это было? Просто прикол? Хотя вряд ли Ноа способен зайти так далеко ради обычного прикола. Тогда простой и быстрый способ снять напряжение? Матео хочет спросить, докопаться до правды, чтобы не мучить себя бесполезной надеждой. И уже было открывает рот, как чувствует — кончиков пальцев, едва-едва, касается горячая рука. Сначала несмело, украдкой. Ноа видит, что Матео его не отталкивает, не отодвигается сам. Смелеет, переплетает их пальцы и крепко сжимает. И Матео всего на секунду позволяет себе думать, что не ненавидит Ноа. Или ненавидит его немного меньше, чем обычно. Позже, когда они наконец-то выскажут свои чувства, это будет не столько откровением, сколько признанием, долгожданным осознанием той горной вершины, которая годами возвышается над ландшафтом его эмоций.