Без линий между

***

В попытке разобраться, Люк прокручивал в голове события последних месяцев сотни раз. Тщетно. Затем перебирал в памяти последние несколько лет. Снова без ответа. И только когда задирал планку совсем высоко, растягивая воспоминания на десятилетие, до него наконец начинало доходить: всё это сидело в его больной голове слишком давно. Странное, неуловимое и почти болезненное чувство, то и дело вспыхивающее вопреки всему. Даже вопреки искренней улыбке, которая светилась на лице всякий раз, когда они просто находились рядом. Том был… слишком хорош. Коллега, наставник, а потом — по-настоящему близкий друг. Такой, какие выпадают раз в жизни, если вообще встречаются за все ее время. И пусть Люк никогда не считал себя обделённым — ни дружбой, ни вниманием, ни даже какой-либо романтикой, потому как кто-нибудь всегда норовил уделить ему время, все же, с Томом было иначе — невозможно было не пасть жертвой его ангельского обаяния. Сейчас это уже становилось понятным, почти до боли простым. Бессмысленно было копаться в том, когда это началось. Оставалось лишь надеяться, что среди всего вороха чувств — Том не заметит одно-единственное. Очевидно было одно — это уже случилось. Без чёткого момента, без даты, без поворотного жеста. Просто случилось. Как-то между делом, как будто само. И немного остроты, если вообще можно было сказать «немного» в этой ситуации, в это осознание добавлял один простой, даже бытовой факт: они жили вместе. В одной квартире уже какое-то время. И спали в одной кровати. Да, она была огромной, да, всё выглядело удобно, логично, безопасно. Но, мать твою, она была одна. Это вышло спонтанно. В один из тех глупых моментов, когда Люк снова перепутал билеты, снова прилетел раньше. Почему ему вообще все еще позволяли бронировать рейсы самостоятельно? Кто-то, кажется, получал искреннее удовольствие, наблюдая за очередным провалом коллеги. Тогда Том, в своей привычной манере, предложил остаться у него так, как будто в этом нет ничего необычного. И честно, ну кто бы отказался провести лишние часы с лучшим другом, вместо неприветливости гостиничного номера? Уж точно не Люк. Он скучал. Он очень скучал. Тем более, тогда он ещё не пытался анализировать то чувство, что шумело в груди, не давая выдохнуть до конца. Списывал всё на радость от встречи, на обыденную привязанность. Думал, что это просто облегчение — после разлуки. А ночь, в самом деле, вышла приятная. Светлое нефильтрованное пиво, ленивые разговоры ни о чём, да раскатистый смех Тома, такой тёплый, такой живой. Такой родной, что от него хотелось замереть и вслушиваться, пока он не перестанет разливаться по уютной комнате его съемной квартиры. Наверное, именно поэтому тогда никто и не задался вопросом: а сколько, собственно, там спален? Ответ был очевиден — одна, для чего студии было снимать апартаменты с двумя на одного человека? Но хмель в крови, усталость после перелёта у одного и целый день на съёмочной площадке у другого — сделали своё дело. Всё казалось… вполне нормальным. Том, как и всегда, был заботлив до наигранного Люком раздражения: он сам устроился под пледом, оставив гостю свое мягкое одеяло и добрую половину кровати. По-честному и без скрытого подтекста. Люк помнил, как пробормотал какую-то идиотскую шутку — что Том, раз уж такой джентльмен, обязан поцеловать его на ночь. Неловкий юмор вместо благодарности — как обычно. В ответ тот тогда только усмехнулся по-своему добродушно. Его улыбка была слишком настоящей. Слишком настоящей, чтобы не вызвать едва заметный укол. Потом он потянулся к выключателю и погасил свет, бормоча что-то о том, что большим мальчикам не читают сказки и не целуют на ночь. Обидно, однако — Том не вполне понял о каком поцелуе на самом деле шла речь. И пусть Люк посмеялся тоже, он тогда ещё совершенно не знал, что уже по уши в дерьме. Нет — по самую макушку. Осознание не свалилось внезапно, скорее нарастало постепенно, без четких дат и поворотного жеста. Но когда достигло своего предела — накрыло с головой, подобно лавине. Потому перевернулось всё с ног на голову, наверное, в один исключительно глупый момент. Момент, когда он уже всё понял — но ещё не успел это сформулировать. Этим вечером команда отсняла одну из самых напряжённых сцен — в Крепости Небаков, где договор аренды истекал буквально на следующий день. Все, кто хоть немного был сведущ, понимали: физически они не должны были успеть. Но каким-то чудом — всё сложилось. Сцены досняли и погоня за идеальными кадрами наконец закончилась. И даже усталость, навалившаяся после, не могла испортить этого победоносного ощущения. Все, до единого, были вымотаны предельно, но счастливы от выполненной работы. Именно в такие вечера по негласной традиции вся съёмочная гурьба отправлялась искать ближайший паб — и, конечно, находила его. Как и сегодня. Люк и Том сидели рядом. Всегда неприлично рядом, касаясь плечами друг о друга, словно места на скамье было в разы меньше нужного. Это казалось настолько привычным, что никто даже не удивлялся. Они словно птички-неразлучники — вместе и в кадре, и вне его. Том, как обычно, тепло улыбался, выслушивая похвалу за идеально проделанную работу, без единой ошибки. Он принимал ее с достоинством и возвращал комплименты сторицей каждому из говорящих хоть что-нибудь лестное в его адрес. Он всегда так делал, а как иначе? Он был из тех, кого любили по умолчанию, а еще, окромя прочего, был самым талантливым человеком из всех, которых он когда-либо знал Люк. Неудивительно, что все его так любили. Люк улыбался в стакан, прижимаясь чуть сильнее к крепкому плечу, совершенно теряясь в своих мыслях. Еще немного и он, измотанный и расслабленный, казалось, просто обопрется на него полностью и уснет, слушая размеренные разговоры. Конечно, Том был прав — сегодня хорошо сработала вся команда. Чётко, вдохновенно, без провалов. Но, несмотря на это, Люк не мог избавиться от едва уловимого, теплого чувства собственничества. Что-то внутри приятно подрагивало от осознания: сцена, кадр, момент — они делали это вместе. Он был рядом с Томом, а Ян рядом с Индро. И идеально отыгранный образ последнего — особенно — продолжал вызывать в нём то самое подреберное восхищение. Всё в нём — от посадки плеч до интонаций — казалось выверенным, живым, настоящим. Чертова магия идеального актёра. — Наконец-то на следующей неделе начнутся съемки «Сухдола», — выкрикнул кто-то прямо у уха, перекрикивая музыку и болтовню, словно из рогатки выстрелив фразой. Том кивнул — расслабленно, точно этот факт был обдуман им много заранее. Люк повторил жест с небольшим запозданием. Иногда, когда сложно было выдать свою собственную реакцию, он просто копировал его. И каждый раз не жалел — в Томе всегда было ощущение правильного движения и нужного ритма. — О-о, — подхватил аниматор, скрипя громоздким деревянным стулом. — Ну хоть эта сцена будет лёгкой для вас… Он говорил, не особенно глядя по сторонам, запивая мысль горьким остатком пива. Люк сразу понял, о какой сцене речь и совершенно не хотел уточнять. Он чувствовал её приближение, как надвигающуюся грозу — та ещё не была видна глазу, но в воздухе уже пахло озоном. — Ты что ли про поцелуй? — перехватил начавший разговор, бодро, пихая собеседника локтем в бок. — Да ладно тебе, глянь на них — будто вообще не знают, что такое стеснение. Вечно как сиамские близнецы. Плечо стало странно жечь. Люк ещё не успел ответить, но Том уже говорил. Спокойно, почти нейтрально. И всё же… слишком отчётливо. — Бросьте. Мы отличные друзья. Но у нас тоже есть личные границы. Фраза упала как камень в воду, с плотным, хлестким всплеском — который внутри Люка разлетелся эхом по всему телу. Личные границы? Это ведь… правда. Так и должно быть. Наверняка должно. Но в то же время — эти слова будто резанули что-то до боли, где-то под рёбрами. Да, им действительно было до неприличия, до одури комфортно. Гулять по паркам лишь вдвоем, забегать в местные кафешки, куда ходили в основном парочки. Жить под одной крышей, готовить друг другу завтраки, пусть у Люка это и выходило гораздо хуже. Зависать с сериалами под пледом, а после дремать на одном диване. Спать в конце концов в одной, пусть и огромной, но всё же одной кровати. Это ведь можно между друзьями. Можно же… да? И все же, между ними и впрямь оставалась эта невидимая, но достаточно четкая черта — та самая пресловутая граница. Она и свои собственные сомнения каждый раз заставляли отдергивать руку или отодвигаться чуть дальше после дремоты на диване, потому что наедине — это было совсем немного, но неприемлемо. Слишком, что-ли, интимно. Люк почувствовал, как сжались пальцы, обхватившие стакан. Его бросило в жар, а потом в холод. Как будто кто-то одной фразой поставил точку в предложении, которое он старательно не дописывал. Действительно, личные границы. Именно это выводило Люка из себя сильнее всего — только раньше он не мог уловить, почему. Или не хотел, потому что если бы признал, пришлось бы признаться и в том, что его злит сама мысль быть снаружи, за этими границами. Он потянулся ближе. Почти неосознанно. — Том, — тихо позвал он. Голос был чуть приглушенный, от чего-то сжатого в груди. — М? — отозвался тот, поворачивая голову, и улыбнулся. По-простому. По-доброму. Так, как умел только он. И Люк щурился вовсе не от света или пьяного веселья вокруг, а от нарастающей дрожи. В голове шумело, а по телу расползалось тепло, которое уже невозможно было скрыть. Оно отзывалось в подушечках пальцев, в кончиках ушей, в животе. Всё сжималось. Всё просилось наружу. Он сломался. Резко подался вперёд, пока не успел еще передумать и остановить этот импульс. Люк без предупреждения прислонился к чужим губами, коротко, совсем неуверенно. Губы оказались влажными и чертовски, мать его, мягкими — как он и думал. Один удар сердца. Второй. Поцелуй был настолько быстрым, что мог бы сойти за дурацкую, импульсивную шутку. Если бы не был таким… трепетным. Том отшатнулся едва заметно, на долю секунды, и посмотрел, странно, как не смотрел никогда прежде — удивленно, будто впервые не понял, что задумал его взбалмошный друг. Он явно пытался понять, но Люк тут же отвёл глаза. Он быстро поднял голову, глядя на кого-то из коллег, как ни в чём не бывало, и издал первый, сбивчивый звук: — Я думаю… — выдавил он, чувствуя, как пылают щеки. — Вы правы, парни. Мы справимся. Голос чуть дрогнул. Но он справился. Почти. Кто-то ответил — возможно, даже пошутил. Все смеялись. Он сам усмехнулся — через силу. Внутри грохотало. Он не слышал ни слова. Лишь своё сердцебиение в ушах. Что он наделал? Конечно, команда давно привыкла к тому, что Люк пристаёт к Тому. Их взаимные подколы, объятия, те самые шлепки по плечу, завуалированные шутки — это давно было частью их дуэта. Никто не воспринимал это всерьёз. Но раньше, всё это было… мило. Безобидно. Но, черт возьми, Том, он, похоже, всё ещё не отводил взгляда. И даже когда разговор ушёл далеко в сторону, сменился уже пару раз, даже когда Люк заказал себе ещё одну пинту, почти на автомате, и — смеясь, слишком неестественно — пробросил: — Выдохнется же… — кивком указав на стакан Тома. Тот все еще смотрел. Безумие какое-то. Этому поступку не было никакого оправдания. Лишь понимание того, что короткое раздражение переросло в то, что Люк в моменте так хотел сделать стёртой «личной границей». Остаток вечера прошел так, будто весь мир разом ушел под воду и звуки стали глуше, а дышалось тяжелее — почти невозможно. Лишь плечо все так же, как и впредь, горело от касания. Том наверняка всё понял, — думал он, уставившись в окно, где за стеклом проплывали темные пражские улицы, разрезанные бликами фонарей. Обычно он болтал без умолку. Заполнял тишину. Слова срывались легко, только чтобы слышать в ответ его голос — низкий, спокойный, до мурашек. Но сейчас — ни слова. Только ритмичный звук заканчивающегося дождя по крыше такси и двигатель, урчащий где-то в глубине капота. Тишина между ними ощущалась почти материальной, слишком осязаемой. Такой, в которую можно было воткнуть нож — и тот бы остался висеть в воздухе. От того ли или от едва скрываемого волнения Люк почти не шевелился. Ни разу не повернулся в сторону Тома. Он старался стать тенью в углу, частью обивки сиденья, чем угодно — лишь бы не быть собой — тем идиотом, что сорвался в баре. Ведь он уже несколько часов, как переступил все «личные границы», размыв их до кромки. И теперь… теперь это ощущалось как вторжение. Но хуже всего было то, что ему и правда было жаль. Как можно было так бездумно надломить лучшие отношения, что у него были? Будто он сделал нечто недозволенное. Такое, что можно было бы простить, если бы они действительно были просто друзьями. — Your address? — спросил таксист на ломаном английском. Люк вздрогнул, вынырнув из мыслей, и отдёрнул пальцы от губ. Он и не заметил, как снова начал трогать их — привычка, срабатывающая каждый раз, когда голова перегружена. Так быстро? Он не был готов. Он думал, что ещё будет время. Что как-то договорятся в дороге, что Том что-нибудь скажет. Как же глупо было ожидать первого шага от того, кто никак даже не отреагировал на идиотскую выходку! — Благодарю, сэр, — отозвался Том. Его голос был раздражающе спокойным. Люк даже не посмотрел, как он выходит. Только краем глаза отметил движение. И всё же… на секунду в его голове мелькнула дикая мысль: хлопнуть таксиста по плечу, сказать — «вези дальше». Куда угодно. Хоть в аэропорт, хоть в другой город. Лишь бы не возвращаться в эту квартиру, в эту тишину, где всё будет по-прежнему — только уже не по-настоящему. Глупо, конечно. И поздно. Том обошёл машину и развёл руками, как бы говоря: ну и что ты сидишь? А после потянулся к двери. Люк не дал ему и шанса открыть ее. Сейчас любые мелочи — вроде привычного джентльменского жеста — казались невыносимыми. Он выскочил сам, почти срываясь, будто сиденье в машине было шитым из иголок. — Что за херня? — спросил Том, голосом на удивление растерянным. Люк бросил короткий взгляд, лишь скользя по его лицу, не задерживаясь. — Надо было остаться в этом долбанном пабе… Он поправил куртку, словно надеялся, что правильно посаженный воротник сможет вернуть видимость контроля. Слова, интонации, шаги — он стремился выглядеть сдержанным, спокойным. Но он чувствовал, что выдаёт себя с каждым вдохом. Господи, как ему это было не свойственно — ни контроль, ни спокойствие. Он, наверняка, понял ещё тогда, когда Люк закрыл глаза перед поцелуем, сжался всем телом, будто боялся этого больше всего на свете и всё равно пошёл на это. Под предлогом «мне не слабо». Тьфу. Как низко. Как по-детски. — Эй, — догнал его голос Тома. — Какая муха тебя укусила? В последнее время ты… сам не свой. Эти слова, как будто наугад брошенные, попали прямо в цель. Люк вздрогнул. Он действительно был не собой. Уже давно. Ужасающе давно. — Я устал, как и ты, — отрезал он, поднимаясь по лестнице. — Не хочу ничего обсуждать. Он и правда облажался. Но это не значило, что теперь сдастся. Что встанет напротив, вывернет душу наизнанку и скажет: да, я люблю тебя, как идиот, и не знаю, что теперь с этим делать. Нет. Он пока даже себе не мог сказать это вслух. Шаги раздавались по подъезду, как удары сердца. Один пролет. Второй. И вот она — их чёртова дверь. Дом. Точка невозврата. — Так не пойдёт, — буркнул Том и подошёл ближе. Слишком близко. Люк копался в сумке, будто от скорости его рук зависело что-то большее, чем просто открытие двери. Ключи, деньги, телефон — всё слиплось, всё путалось. Чёртов алкоголь. Чёртов вечер. И Том — стоящий сзади, точно собой давящий на спину. — Эй, Люк? — голос прозвучал где-то сбоку, у шеи, слишком мягко, слишком рядом. — Где, блядь, твои личные границы? Слова сорвались, как защитная реакция, как удар локтем от испуга. Ему нужно было пространство, воздух. Шаг в сторону. Стена. Что угодно. В тот же миг пальцы нащупали ключ. Тело, будто услышав команду «соберись», пришло в движение. Одним рывком он вставил его в замок, провернул, распахнул дверь и прошёл внутрь, бросив связку прямо на тахту. Не хотелось даже поворачиваться. Не хотелось ничего слышать. Не хотелось видеть это разочарованное лицо. Какой же он дурак, он все сломал и теперь сам не может найти себе места. Полнейший идиот. — Эй, — раздалось из прихожей, когда Люк скинул куртку на спинку дивана. Та казалась слишком неподъемной для его усталых плеч. — Давай поговорим. Он остановился в центре комнаты. Только тогда понял, что даже не разулся. Блядь. Единственное, что пришло в голову — швырнуть этими затасканными конверсами в Тома, в этот его вечно спокойный, вечно уравновешенный вид. — Нет, — отрезал он, и в голосе не осталось ни намёка на уступчивость. Односложный удар — конец любому диалогу. Том, как и всегда, безупречно аккуратен. Он снял ботинки, поставил их ровно, носок к носку, в обувницу. Словно всё, даже сейчас, должно быть на своих местах. Словно его не трогает ничего. Словно он всегда так выдержан. Но когда он заговорил, голос был другим — чуть натянутым, с той странной ломкостью, которая выдаёт больше, чем любые жесты. Он был... в сомнениях? — Я не знаю, что ты хочешь услышать, — он приближается, шаг за шагом, — я… просто… Люк сжимает кулак. До хруста. До боли в пальцах. Блядь. — Не беспокойся, — выдыхает он, — я ничего не хочу слушать. Он чувствует, как снова скатывается в то, что уже сам не может остановить. И ненавидит себя за это. За то, что говорит так резко. За то, что хочет уязвить. За то, что он злится на Тома, хоть тот ничего и не сделал. Вот именно, ничего не сделал. — Честно говоря, я даже не знаю. Может, тебе стоит подыскать себе другого партнёра. Чтобы не корчило от отвращения каждый раз, когда я рядом. — Люк, ради бога… — начал Том, но тот уже не слышал. — Нет! Я не собираюсь молчать, как ты тогда. После того, как я… — он осёкся, слова на секунду застряли в горле. — После того… поцелуя. Будто я плюнул тебе в лицо. Том подошёл ближе. Медленно. Поднял руку, раскрытую ладонью вверх — словно приближался к испуганному зверю, который в любой момент мог сбежать. — Это не так, я ведь… — Да блядь, Том! — Люк резко отступил, запустив руку в волосы, как будто хотел вырвать из головы весь этот вечер целиком. — Я всё понял, ясно? По твоему лицу, по твоему молчанию. Тебе было противно. Всё это — противно. Я не хочу это обсуждать, я… — он запнулся, сбил дыхание и выдохнул сквозь сжатые зубы. — Я посплю на диване, иди в спальню или еще куда, окей? Просто оставь меня одного. С этим… разочарованием. — Ты сейчас несправедлив, — тихо сказал Том. И это, черт возьми, бесило ещё сильнее. Он ведь мог уйти. Мог дать ему сбежать. Но всё ещё стоял здесь, уменьшая расстояние между ними до опасной черты. Пространства становилось всё меньше. И то ли от страха, то ли от злости, Люк сорвался. — А ты сейчас просто охуенно деликатный! Спасибо, что не оттолкнул меня прямо в пабе, при всех. Мог бы — и, возможно, должен был. Уходи! Он резко махнул рукой в сторону спальни. Жест получился слишком резким, почти отталкивающим. Его взгляд упал на Тома — и замер. Тот выглядел… странно. Непривычно. Словно удерживал себя из последних сил. Брови сведены, губы сжаты в тонкую линию, взгляд жёсткий, слишком прямой. Что-то надорвалось. — Ты целуешь меня, — выдал Том, сменяя тон с ровного на ощутимо повышенный, — а потом ведёшь себя так, будто я тебя предал?! Тело сковало оцепенение. Том никогда не кричал на него. Вообще. За всё время их знакомства, за сотни съёмочных часов и бессчётное количество мелких бытовых пересечений — никогда. Только на площадке, в роли. Но не вот так. Не на него. И всё же он начал. И теперь Люк просто не мог остановиться. Не мог не ответить. Как будто спор стал единственным способом остаться на плаву и не утонуть в собственном бессилии. — Потому что ты смотришь на меня так, будто я сделал что-то неправильное! — голос дрогнул, поднялся почти сам по себе. — Будто эта сцена… будто сама мысль о ней для тебя отвратительна! Я не знаю, как ещё объяснить тебе… — он вдохнул, задержался на секунду, — подбирай другого парня для бесчувственных поцелуев. Последняя фраза далась с трудом. Сказанная с отчаянием, она была выдохнута, как последнее, что осталось. Он замер. Грудная клетка будто сжалась изнутри. Но он не мог не сказать, даже если голос уже отказывался слушаться. Они точно самые большие придурки. У них ведь давно был чёткий сценарий. Месяцы на то, чтобы подготовиться. Страницы, в которых всё уже прописано — слово в слово. Сцена, где Ян и Индро, наконец, ломают все рамки. Но они… они просто делали вид, что это неважно. Что всё можно как-то обойти. Обшутить. Загладить тишиной и дружбой. Они гуляли по чешским улочкам, делили еду, смеялись над глупыми дублями. И ни разу. Ни разу не заговорили о главном. Сцена секса между их персонажами так и осталась тем, что все знали, но никто не обсуждал. Как будто, если не назвать — оно не случится. Вели себя как дети, которые ждут, что всё рассосётся само. Как будто можно быть так близко и ни разу не рискнуть подойти по-настоящему. Том вздрогнул, словно слова резанули его насквозь. Тело напряглось, будто в нём в одно мгновение сжались все пружины. В лице отразился всполох — быстрый, острый, как если бы в груди внезапно сорвался замок. — Ты серьёзно? — выдохнул он, вновь приглушая свой голос, в попытке удержать его в рамках разумного, бесполезно. — Я для тебя что, манекен с функцией «поцелуй по заказу»? Он шагнул ближе. Слишком быстро для своих обычно размеренных движений. — Ты ведёшь себя сейчас как идиот, Люк. Чёртов инфантильный идиот, который сам не знает, чего хочет, но громче всех истерит, если кто-то не угадывает! Он остановился в половине шага, намеренно близко. Так, что чувствовалось его дыхание на горящем лице. — «Бесчувственные поцелуи», да? — прошипел Том, и в следующую секунду что-то в нём будто прорвалось. Он резко шагнул вперёд, твёрдо, решительно — и одним движением толкнул его назад, в сторону дивана. Люк не успел даже опротестовать. Спина врезалась в мягкую обивку, руки упёрлись в сиденье. — Что ты творишь?! — вырвалось, сквозь вымученный вдох. — Том, я… Тот молчал, нависая над ним, опираясь руками о спинку, будто ловушка уже захлопнулась. Люк было открыл рот, готовясь выразить возражение, укол, хоть что-то. Но прежде чем он успел — Том подался ближе, так, что их дыхания смешались. — Ты хочешь говорить честно? — четко проговорил Том. — Говори. Люк отшатнулся, широко раскрывая глаза, не в силах найти внутри себя ни одного честного ответа из тех, что можно позволить себе произнести. — Скажи, — выдохнул Том, не отводя взгляда, голос его стал пронизывающе низким. — Скажи, как тебе не понравилось, что я промолчал. Что я не дал тебе реакции. Что я… не выругался, не оттолкнул, не уволок тебя прочь. Скажи, как тебя с ума сводит то, что я оставался таким спокойным. Что я позволил этому случиться. Что я смотрел на тебя и ничего не сказал. Ни «да», ни «нет». И ты понятия не имеешь — почему. Он склонился ещё ближе, и слова его становились всё тише от севшего голоса и ощутимо вибрирующих эмоций. — Скажи, как тебе обидно, что я не схватил тебя, не увел из этого чёртова паба, не прижал к стене и не поцеловал так, чтобы у тебя дрожали колени. Скажи, как тебе больно, что я не сделал ничего. Он замолчал на один затяжной, почти невыносимый момент. Том был так близко, что, казалось, он почти придавил своим телом. Ох. — Что я до сих пор не взял тебя на этом чёртовом диване. Сердце билось так громко, что думалось — оно застыло прямо в горле, пульсом перекрыв кислород. Люк чувствовал, как к щекам приливает жар, будто кожу обдало кипятком. Том больше не сдерживался. Он бил в упор. Каждое слово — точно в грудь, словно пальцем в открытую рану. Он говорил с такой точностью, с таким напором, что тот едва мог дышать. — Нет, — прошептал он, сглотнув. Всё внутри кричало, что надо сбежать, отстраниться, сказать хоть слово, но он не мог. У него не было ни возможности это сделать, ни какого-либо желания. Том еще никогда не был настолько близко. Настолько в упор не смотрел своими бездонными глазами. — Лжец, — сказал он так, будто видел все темные, глубоко запрятанные прежде, мысли. И чем ближе он тянулся вперед, тем сильнее хотелось закрыть глаза, вжаться в диван и сделать вид, что это все просто какой-то дурной сон. Люк рефлекторно плотно сжал губы, почти что задержав дыхание. Лицо Тома оказалось непозволительно близко. Будто еще мгновение и он скажет ему — говори, — и ему останется только что мотнуть головой. Люк не мог позволить этому случиться. Не вновь. Но вместо слов, хоть каких-либо, Том обхватил его лицо — резко, с давлением, пальцы легли на скулы, заставляя мурашки бежать по спине от касания. Другой рукой он сжал бедро, вынуждая немного протолкнуться назад, впиваясь спиной в подушку дивана. Пальцы сжались, но в этом прикосновении не было настоящей грубости, только отчаянная попытка остановить то, что было начато. Зачем тогда он продолжал? Он нажал, заставляя приоткрыть рот, будто требуя: посмотри на меня, почувствуй меня, перестань убегать. Когда Люк сдался на вдохе, ослабляя рот, Том склонился ниже и коснулся своими губами чужих. Сумасшедший. Отчего-то прежде Люку казалось, что подобного не могло случиться снова. Может, однажды, когда они оба забыли бы сегодняшний день и сильно напились бы? Может, когда сам он собрался бы с силами и сделал бы первый шаг по-нормальному? Но по крайней мере не в тот же день, сразу после их первой настоящей ссоры. Поцелуй был чуть угловатым, почти корявым, полным горячего дыхания и невысказанных обид. Но уже через мгновение стал перетекать в другой — немного неуверенный, но наполненный чем-то, что Том, как оказалось, слишком долго держал внутри. Его губы касались нежно. Язык скользнул по их краю, прося принять его. Пальцы на бедре чуть сжались, точно он пытался вновь обрести контроль над собой. От этого Люк вздрогнул всем телом. Его ладони всё ещё были напряжены, вцеплены в обивку дивана, от невозможности поверить в происходящее. И когда касание на мгновение оборвалось, а Том осторожно обвёл его губы своим дыханием, он, сам не зная как, сам себе в ужасе позволяя, откликнулся. Потянулся вперёд. Принял этот поцелуй. Подарил его. Еще один. Том не отстранился. Его рука соскользнула со щеки Люка вниз, вдоль шеи, по ключице, на мгновение задержавшись на сердцебиении, слишком быстром, слишком неосторожном. Это касание стало не просто доказательством, оно стало их общим принятием. И каждый тихий, едва слышный стон, каждое осторожное движение их тел говорили о том, что между ними давно не было настоящих границ. Просто никто не пытался переступить их. Поцелуй растворился в дыхании. Не оборвался — осел, как слишком насыщенный воздух в комнате. Их губы ещё раз встретились, медленно, невесомым касанием, прежде чем оба почти одновременно остановились, застыли, чувствуя тяжесть друг друга. Том не отстранился — просто заговорил, врываясь голосом в эту дрожащую тишину: — Ты этого хотел? — прошептал он, осипшим голосом, прямо во все еще раскрытые губы. Блядь. Точно. Как они до этого дошли? Нет, как Люк их до этого довел? Он ведь повёл себя как последний мудак. Он довёл самого доброго, самого спокойного человека на свете до такого состояния, что тот, стоя на коленях между разведённых ног, целовал его почти отчаянно, тяжело дыша и с прилившим к щекам румянцем. Том был… не просто возбужден. Он был на грани. Из-за него. Он видел, как Том отводит взгляд, как собирается подняться. Медленно, сдержанно, пытаясь изобразить, что он всё ещё может играть в дружеское добродушие. Люк знал, что будет дальше: тот протянет руку, поможет подняться. Они оба сделают вид, что ничего не произошло. Он без лишних разговоров заварит им самый крепкий чай из всех, что когда-либо доводилось заваривать человечеству, — просто потому, что только так можно было вновь стать трезвыми. А потом они снова лягут в одну кровать. На расстоянии. Как будто этой близости никогда не случалось. Никогда. Черт возьми. В одно движение, он схватил Тома за рубашку и резко дёрнул на себя, силой, почти срывая пуговицы. Том не успел произнести ни слова — лишь поддался с тихим, удивлённым выдохом, когда его тело рухнуло вниз, торсом наваливаясь на Люка. Одна рука вслепую поймала край дивана, удерживая равновесие, другая судорожно сжалась на его плече. Его пальцы вцепились в ворот, чтобы притянуть еще ближе, целиком забрать себе. Как будто боялся, что Том снова решит подняться. Что снова будет слишком вежливым, слишком правильным. Что снова уйдёт. Он целовал его умоляюще, вкладывая все невысказанные чувства, что носил в себе так долго. Он не хотел вежливости. Не хотел правильности. Он хотел его. Том втягивал воздух носом, наваливаясь, будто не верил, что Люк действительно его удержал. Глубокие, медленные движения языков, распаляли что-то внутри, подгоняя нетерпение и мысли о иных касаниях. Казалось, они почувствовали именно это одновременно — бедра двинулись навстречу друг к другу, слегка задевая напряжение в джинсах. Просто восхитительно. Том такой из-за него, из-за поцелуев, из-за всех этих слов. Люк готов был заплакать прямо сейчас от переизбытка чувств, если бы не острое желание прикосновений. Ему уже было абсолютно наплевать на то, что будет после. Он знал, что найдёт себе тысячу оправданий. Он актёр. Он умеет врать так, чтобы верили. Завтра он что-нибудь придумает. Завтра — не сейчас. Этот поцелуй был слишком насыщенным в отличии от остальных. Слишком тёплым для ссоры. Слишком личным для того, что они долго притворялись, будто не происходит. Том провел ладонью вниз, подцепляя край футболки, его горячие пальцы скользнули по напряженному животу, вдоль бока, вниз, заставляя Люка невольно выгнуться навстречу. В их касаниях не было больше сдержанности — только влажная, жаркая спешка, которая неумолимо подгоняла дальше. Вслепую, чуть неуверенно, не отрываясь от его рта, Том нащупал пряжку ремня, дёрнул, стянул, расстёгивая джинсы. Люк глухо простонал ему в губы, помогая освобождать себя. Поцелуй был прерван резко, на выдохе, будто Тому срочно нужно глотнуть воздуха, лишь бы не утонуть. Его глаза были влажными от желания, а всё лицо горело жаром. Люк понятия не имел, насколько горячий тот на самом деле. До сегодняшнего вечера он был собранным, ласково-невозмутимым, почти неприступным — и вдруг оказался человеком, от одного взгляда которого хотелось стонать. Безумие. Был ли шанс всё прекратить? Наверное, если бы Люк действительно уехал в другой город на том самом такси — да. Том чуть приподнялся, всё ещё плотно прижимаясь снизу. Люк потянулся за ним — за этими губами, за этой близостью, которой ему так не хватало столько лет. Но тот удержал его, мягко возвращая обратно на подушки дивана, глядя прямо в глаза, в то время как свободная рука расстёгивала собственные штаны. От этого стало ещё более неловко — хотелось отвернуться или, что ещё лучше, закрыть глаза, но ладонь всё ещё настойчиво лежала на груди в напоминании. — Что ты…? — начал он, первым прерывая тишину, метнув взгляд к потолку, лишь бы не видеть свой бесстыдно торчащий член, но Том перебил его. — Смотри, — произнёс он так, словно с самого начала понимал, что Люк попытается избежать хотя бы этого. Он замер и вернулся взглядом обратно. Посмотрел на чрезмерно сексуального Тома, который только-только выпустил свой твёрдый член из штанов. Господи. Взгляд задержался дольше всех возможных правил, будто он только и ждал этого момента. Дыхание перехватило. — Вот так, — одобрительно сказал Том, чуть подавшись вперёд, прижимая себя к нему. Касание оказалось таким ошеломляющим, что Люк совершенно потерялся и тут же взметнул глаза к чужим. Будто хотел спросить — насколько нормально испытывать подобное даже от одного прикосновения? Том ответил взглядом — ласковым, почти успокаивающим. Он опустил вторую руку на живот, поглаживая кожу, помогая ему привыкнуть к ощущениям. Губы срывались на обрывистые вдохи, приглушённые, пока Люк судорожно цеплялся пальцами за диван, медленно подаваясь навстречу — в тёплую ладонь, в их общее скольжение. Жар лез изнутри, грудь вздымалась, бедра сами тянулись вперёд. Том не отводил взгляда, его пальцы подрагивали, дыхание сбивалось, будто и ему этого было слишком много. Боже, как можно испытывать столько к одному человеку — и внезапно понять, что он не одинок в своих чувствах? Это сводило с ума. Подводило к грани. Эти сильные пальцы, что обхватывали его так, будто он — нечто драгоценное, будто Том никогда больше не отпустит его. Эти мягкие губы, вкус которых Люк узнал только сейчас — и никогда теперь не забудет. Эти голубые, невообразимо прекрасные глаза, что смотрели на него так, словно больше ничего другого в этом мире не существовало. Люк тихо, хрипло застонал; звук сорвался прежде, чем он смог его сдержать. — Ммм… — на миг Том прикрыл глаза, замедлившись, точно этот стон ударил ему прямо в грудь. — Люк… Мгновение. Еще. Когда их глаза снова встретились — он продолжил. Медленно. С нажимом. Так, как было лучше всего. Теперь он сжал сильнее, провёл по всей длине размашистым, тугим движением, настолько сладким, что потемнело в глазах. Стоны стали чуть громче, рванее. Каждое движение скручивало внизу жаром. Люк прикусил губу, тщетно пытаясь удержать последний рубеж, но стоны всё равно вырывались, словно каждый из них был признанием. Какое-то дикое, неконтролируемое «я твой», «я больше не могу», «я сгораю». Том ответил низким, сдавленным стоном, ускоряя движения, словно его самого рвало наружу этим общим, обжигающим безумием. Он дрожал под его рукой, прижимаясь бедрами всё сильнее, каждым движением теряя контроль, словно Люк вот-вот разорвётся изнутри. Все это время Том не отрывал взгляда от его лица — от приоткрытого рта, от лихорадочных глаз, от каждого трепета в теле. Он скользнул второй ладонью вверх, нежно обхватив его за талию, словно хотел зафиксировать, удержать в этом моменте. Спустя мгновение он наклонился вновь и медленно, горячо, с тем самым бесконечным принятием, которого Люк так боялся и так отчаянно жаждал, поцеловал. Их губы слились, неровные, влажные, дрожащие от напора эмоций. Вскрикнув прямо в них, Люк выгнулся навстречу, сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Он кончил, задыхаясь в их поцелуе, вцепившись руками в чужие плечи так, словно без него он бы рассыпался. Всё ещё целуя его, глубоко, жадно, Том напрягся, сбиваясь в глухих стонущих рывках. Он дошел до пика спустя несколько сладких мгновений, прижимая к себе до невозможного ближе. В голове пустота. Лишь тяжесть чужого тела не давала провалиться куда-то в бессознательное. Господи Иисусе — они все еще тут. И это все еще не сон. — Том, — выдохнул он, почти беззвучно, не узнав собственного голоса. — Что? — отозвался тот, утыкаясь носом в шею, как видно, тоже оставшись совершенно без сил. — Надо было… раньше сказать, что хочешь меня. Всё перед глазами постепенно теряло фокус, Люку теперь казалось, что если они не выберутся на кровать прямо сейчас — уснут здесь, в этой позе, с липкостью на животе и на ладони. Том от чего-то хохотнул. — Это не так, — ответил он, целуя в шею и от одного его прикосновения по телу вновь разливалось тепло. — Я не просто хочу тебя, Люк. Не притворяйся. Тот лишь прикрыл глаза, слишком довольный тем, как всё обернулось. Конечно же он понял — чёртова любовь была взаимной. — Тогда… отнесешь меня в спальню, если я усну прямо сейчас? — так уютно в этих объятиях. — Куда угодно отнесу, — пробормотал он в ответ, чуть сильнее прижимая к себе. — Только не отпущу. Люк улыбнулся, не открывая глаз. Он знал: Том говорит серьёзно. Знал это каждой клеткой своего уставшего, перегретого тела. И больше ничего не нужно было говорить.