Феникс с Райского острова

      Голова Леви гудела от зловония, повисшего в тяжёлом воздухе, через который, казалось, с трудом прокладывали себе путь даже мухи. Руки и ноги коченели, так как тонкая длинная рубашка не спасала от сквозняка, тянущегося со всех щелей, а желудок выкручивало от голодных спазмов и позывов на рвоту одновременно. Он мог бы забраться на кровать, где лежало одно единственное одеяло, но Леви не мог заставить себя даже взглянуть в ту сторону. Кушель Аккерман испустила последний вздох несколько дней назад, но Леви казалось, что прошли года и десятилетия.       Внезапно со стороны кровати донёсся странный стон, низкий, надрывный, совершенно безумный, и Леви против своей воли всё-таки посмотрел на уже мёртвую мать. Но не успел увидеть ничего, кроме яркой вспышки: в этот же момент кровать, пол, даже стены разнесло в щепки, а вместо Кушель в эпицентре этого взрыва оказался громадных размеров титан, испускающий ещё большее зловоние и тянувший руки к Леви. Но когда он позволял титанам так запросто себя лапать? Лезвие в руках появилось мгновенно, кисть чудовища отлетела на несколько метров, заставив уродливое существо кричать во всю глотку. Но Леви не успел его прикончить, титан исчез в клубах пара, лишь его отрубленная кисть валялась неподалеку, разжавшаяся и гнилая. Подойдя ближе, Леви увидел, что в ней лежат две головы, обращённые лицами друг к другу: Изабель и Фарлан.       К горлу подкатил ком, предзнаменовавший приступ рвоты, но Леви сдержался. Он отвернулся от этого зрелища, утирая холодный липкий лоб. Ему вдруг стало невыносимо жарко, набрякшая от пота униформа давила, ремни, стягивающие бёдра и поясницу, больно врезались в кожу, будто Леви специально затянул их до самого упора. Дышать стало почти нечем, от земли вдруг поднялся горячий пар с удушливым запахом крови, а ноги запекло так, будто Леви сунул их в кипяток. Опустив глаза вниз, Леви понял, что стоит по колено в вязкой кровавой каше, в которую превратились сотни и сотни людей. То там, то здесь всплывали лица или, скорее, то, что от них осталось, но Леви узнавал их все: Гюнтер, Оруо, Эрд, Петра, Майк, Саша, Шадис… Ещё, ещё и ещё, лица были нескончаемы, чьих-то имён Леви вспомнить уже не мог, но легче не становилось, ведь он понимал, что кровь и плоть, через которые он пробивается вперёд, принадлежит им. И он шёл, глотая кровавый пар, сам не понимая, какая у него цель, пока впереди не показался некий помост, с которого за ним кто-то наблюдал. Или же просто любовался бесконечным месивом погибших людских душ.       Леви подошел ближе, но тут же остановился столбом, не решаясь двинуться дальше: путь ему преградило последнее тело, раздавленное, обгоревшее и распластанное у подножия массивных деревянных балок. Словно в насмешку, на том месте, где должна была быть голова, в целости, без единой трещинки, лежали до боли узнаваемые очки. Леви молча достал лезвия из ножен, он не собирался вежливо разговаривать с говнюком на помосте, и поднял взгляд, горящий жаждой убивать. И нос к носу столкнулся с Эреном. Совсем мелким, не больше десяти лет на вид. Йегер смотрел на Леви с высоты своего импровизированного подиума и с улыбкой тыкал пальцем в горизонт.       — Смотри, Леви! Море! Я ведь говорил, что за стенами есть море!       Руки Леви дрогнули под тяжестью мечей, ноша оказалась для него больше непосильной, пальцы разжались, и лезвия упали, с громким чавканьем погрузившись в адскую трясину. Но почему-то в одной руке осталось ощущение холодного металла. Он всё ещё держал меч? Леви взглянул вниз и увидел пустой шприц, который сжимал в кулаке. А когда он поднял взгляд обратно на Йегера, то, присмотревшись, понял, что мальчишка стоял вовсе не на жёстких, грубо обтёсанных досках, а на спине мёртвого Эрвина Смита, чья рука так и осталась вытянутой вверх. Леви хотелось закричать, но кричать он уже не мог. Ноги потеряли всякую опору, и он погрузился в вязкую кровь так быстро, словно нырнул в воду. Кровь залилась в рот, уши и, в конце концов, залила глаза, которые напоследок успели увидеть уже взрослого Йегера, всё ещё стоявшего на спине Эрвина и глядевшего на бескрайнее море смерти уже потухшими глазами на отрубленной голове, которую держал в своих же руках.

***

      Леви открыл глаза, моргнул и провёл рукой по лицу, смахивая остатки жуткого морока. Никакой крови, раздавленных тел и Йегера не было. А вот духота, свинцовая тяжесть в голове, тошнота и ощущения пекла в голенях остались. Леви сел, опрокидывая пропитавшуюся его потом подушку на пол, откинул одеяло и уставился на свои ноги. Ничего примечательного в них Леви не увидел. Ноги были в точности такими же, как утром, до того как его отвезли в операционную. Он всё так же не мог толком ими пошевелить, но явно ощущал жар, который, если разобраться, горел не по всем ногам, а лишь по отдельным участкам, которые и раньше подавали признаки жизни. Он хотел уже протянуть руку, чтобы дотронуться, но поясница взорвалась болью, прострелив до самого затылка, вынуждая Леви откинуться обратно на кровать.       Он вспомнил, о чём его предупреждали. Что первое время надо будет лежать. Что после того странного укола в позвоночник, который ему сделала Сильвия, может болеть голова, а после операции, естественно, сама спина. Что после препаратов, которые ему введут, его будут мучить тошнота и галлюцинации. Какие точные предсказания, прямо всё сбылось, десять из десяти. Нещадно хотелось пить. Или блевать. Но сильнее всего хотелось чистую постель. Его простыни и пижама были мокрыми насквозь, и Леви оставалось лишь надеяться, что это был всего-навсего пот.       Но только он повернулся к рычагу вызова, как увидел на диване свернувшегося в клубок Фалько, дрыхнувшего без задних ног, с лицом, серым и встревоженным, даже во сне. Леви нахмурился: это что ещё за новости? Он ясно дал понять ребятам, чтобы они носа сюда не показывали, пока всё не кончится. Не успел Леви полноценно возмутиться, как из туалета послышалось характерное звучание сливного бачка, недолгий шум воды, льющейся из-под крана, и его взору явилась Габи, на вид едва ли краше Грайса.       — Леви! — вскрикнула она так громко, что Фалько, встрепенувшись, чуть не свалился на пол. — Вы очнулись! Слава богу!       — Не кричи ты так… — поморщился Леви, у которого раскалывалась голова.       — Я сообщу врачам! — чуть потише, но всё же не удержавшись от восклицательного тона, выпалила Габи и выбежала из палаты.       — Леви, — тихо позвал его Фалько, осторожно подходя ближе. — Вы правда очнулись? Вы меня узнаёте?       — Я похож на маразматика? Зачем вы вообще здесь торчите? Я же ясно сказал сидеть дома.       — Вы не приходили в себя почти четыре дня. У вас была жуткая лихорадка, вы метались в бреду и никого не узнавали. Пару раз нам даже пришлось привязать вас к кровати, чтобы вы себе не навредили.       Леви замолчал. О таких последствиях его точно никто не предупреждал. Только сейчас он заметил на руках Фалько синяки от чьих-то сильных пальцев и с неприятным сосущим чувством в животе понял, что, скорее всего, от его собственных. Фалько же тем временем деловито осмотрел постель Леви, коснулся мокрой простыни и, прежде чем тот успел возмутиться, запустил руку под одеяло, выуживая оттуда провод от капельницы с иглой на конце, из которой всё ещё текла прозрачная жидкость. Видимо, Леви вырвал её во сне, и, видя, как Фалько устало вздохнул, он решил, что это было далеко не в первый раз. Ну, хоть теперь было понятно, отчего он лежал практически в луже.       — Четыре дня, говоришь? — тихо спросил он, наблюдая, как Фалько отодвигает стойку с капельницей и берёт с подоконника чистое постельное бельё.       — Да. После операции у вас начался жар, и, хоть вы и проснулись, то только бредили и в себя не приходили. Доктор Фернандес разрешила нам дежурить рядом с вами, чтобы наблюдать за вашим состоянием, у них очень сильно не хватало для этого людей. Да и Габи, если честно… — тут Фалько замялся, явно вспоминая не самый приятный эпизод. — Можно сказать, что Габи ей даже угрожала, если нам это запретят.       — Боже, — протянул Леви, смутно представляя, какой хаос тут творился. — Это я тебя так? — указал он рукой на синяки Фалько. Тот лишь дёрнул плечом и отмахнулся:       — Не берите в голову, вы были не в себе.       Он хотел извиниться перед Фалько, но не успел: дверь хлопнула снова, и на пороге показались профессор Такеда, Сильвия, Фудзивара и маячившая за их спинами Габи.       — Наконец-то, — произнес профессор, глядя на вполне вменяемого Леви. — Вы снова с нами.       Он выглядел ещё более старым, чем был. Морщины на узком лице заострились, казалось, всё лицо профессора поплыло вниз, добавляя ему десяток лет. Сильвия же за его спиной больше походила на призрак самой себя, чем на живого человека. Казалось, все вокруг Леви разделили с ним его кошмар, длившийся куда дольше, чем ему обещали.       — Что со мной произошло? Как прошла операция? — спросил он, слегка приподнимаясь: Фалько отыскал где-то сухую подушку и подложил её Леви под голову.       — Операция прошла успешно, всё как мы и планировали, — поспешил успокоить его профессор. — Мы устранили последствия перелома и зафиксировали ваши позвонки винтами. Это заняло у нас почти восемь часов. Но, так как для организма, даже вашего, это невероятный стресс, то у вас началась лихорадка и бред, потенцированный препаратами для наркоза. Впрочем, вы справились.       Леви сомнительно хмыкнул. Говоря «справились», профессор сделал ему очевидно не сильно заслуженный комплимент.       — Что дальше? — коротко спросил он.       — Ещё неделю полного постельного режима и приём препаратов, а дальше посмотрим по вашему общему состоянию. Если всё будет хорошо, постепенно сможете вернуться в кресло, затем дальнейшее лечение и восстановление, по моему опыту, около года, как минимум.       Леви кивнул. Цифра не была для него сюрпризом, профессор предупреждал, что ждать придётся долго.       — Я чувствую жар в ногах, это нормально?       Профессор и Сильвия, молчавшая всё это время, заметно встрепенулись и переглянулись с изумлёнными взглядами, будто Леви всё ещё бредил.       — Это значит, господин Аккерман, что, возможно, года вам и не понадобится, — тихо сказала Сильвия, глядя на него сверкающими глазами.

***

      И наступили нескончаемые больничные будни. Неделю Леви и правда лежал, играя в довольно послушного мальчика, в конце концов, стоило ему принять более-менее вертикальное положение, как голова начинала ломиться от боли, а всё съеденное до этого момента стремилось наружу. Он даже терпеливо сносил Габи и Фалько, ухаживающих за ним вместо санитаров, которых, кстати, Леви почти не видел. Правда, оставляя себе хоть каплю достоинства, выгонял из палаты Габи каждый раз, когда ему требовалось сходить в туалет или помыться, участия Фалько в этих мероприятиях ему и так хватало за глаза. Затем, после вереницы осмотров, пересел в кресло, так же продолжая ощущать в ногах странные метаморфозы в виде то холода, то жара. И терпел, терпел, терпел. Терпел бесконечные лекарства, массажи, физиопроцедуры, в общем, всё то, что уже приходилось выносить раньше, с той только разницей, что с каждым днём чувствовал в своих конечностях что-то новое. И поэтому терпел дальше. Габи с Фалько он всё же отправил домой, как только худо-бедно смог справляться самостоятельно.

***

      — Я ещё раз повторяю, — усталым, но в то же время непреклонным тоном заявила Сильвия в один из жарких июльских вечеров, с силой толкая Леви обратно в кровать. — На сегодня достаточно. Ты знаешь значение этого слова, Леви?       — А я ещё раз повторяю, что разберусь сам, — упорствовал он, еле сдерживаясь, чтобы не стряхнуть её руку. Сегодня он впервые смог нормально пошевелить ногами, и не просто еле-еле, а полноценно согнуть и разогнуть их в коленных и тазобедренных суставах.       — Ты вообще адекватный? — упиралась Сильвия, уже порядком уставшая от бесконечных препирательств с Леви Аккерманом. — За три месяца это и так ошеломительный результат, а тебе всё мало?       — А ты хочешь меня тут вечность держать? Что, так нравится моё общество? — не унимался Леви и, приложив силу, отвоевал себе обратно вертикальное положение на кровати.       Сильвия громко выдохнула, сдувая выбившуюся из причёски прядь со вспотевшего лица. Леви успел увидеть на её лбу вздувшуюся вену и приготовился к продолжению боевых действий. Эта перепалка повторялась уже не первый раз. С тех пор, как Леви стал ощущать ноги, все его сомнения и страхи растворились в воздухе, и всё, что он теперь чувствовал, это желание двигаться дальше, особенно как можно дальше от этого удушливого затхлого клоповника, именовавшегося госпиталем. Сильвия же витала над ним коршуном, то и дело одёргивая его от несвоевременных попыток подняться. Изначально это пытались делать все, кто имел отношение к его лечению, но Леви, как показала практика, выдержать долго не мог никто, кроме доктора Фернандес, которая каким-то чудом умудрялась сладить с этим «несносным психом», как его негласно стали называть среди медперсонала.       — Да. Ты разгадал мой коварный план, — мрачно ответила она, снимая халат и оставаясь в голубом хирургическом костюме с короткими рукавами. — Всю жизнь мечтала проводить свои вечера с угрюмым психопатом, который хочет похерить все мои труды коту под хвост.       Леви пропустил мимо ушей эту ёмкую характеристику. За эти месяцы Сильвия награждала его подобными эпитетами уже не раз, и Леви давно махнул рукой на вежливость, что с её, что со своей стороны. Он даже не мог вспомнить, когда они успели перейти на ты. Это произошло примерно после второй или третьей их стычки, или в один из тех вечеров, когда Сильвия ошивалась в его палате, выкраивая себе минуты отдыха на так полюбившемся ей диване, так как, по её словам, к нему в палату никто без жизненной необходимости не зайдёт, а значит, и дёргать её по пустякам не будет.       — Ты слушать меня собираешься? — грозно спросила она, нависая над Леви и упирая руки в бока.       Леви промолчал. Врать ему не хотелось. Начинать новый виток споров тем более. В прошлый раз его грозились опять привязать к кровати, и не то чтобы он боялся такого исхода, но вступать в рукопашную с оперировавшим тебя доктором было бы уже чересчур. Сильвия, прищурившись, вгляделась в его лицо и снова тяжело вздохнула.       — Да и чёрт с тобой, — произнесла она и, подхватив халат со стула, вышла из палаты.       Леви остался сидеть на кровати и тупо смотрел на закрывшуюся дверь. Неужели сдалась? Так просто? Обиделась? Ну уж нет, Леви не так уж хорошо её знал, но успел понять, что пробить броню Сильвии парой неосторожных слов не получится. Тем более, что он никогда не пытался и подобного желания не имел. Несмотря на все их препирательства, Леви прекрасно понимал, благодаря кому в нём впервые за три с лишним года проснулось что-то вроде надежды. На что именно, он пока не сильно представлял, но само чувство приносило немалое облегчение. На худой конец, высаживать цветочки в деревне и предаваться горестным воспоминаниям было куда удобнее на своих двоих.       Но нет, Сильвия не сдалась. Спустя полчаса дверь открылась снова, и она вернулась в его палату, неся с собой два костыля, которые с громким стуком прислонила к стене у его изголовья.       — Только попробуй попытаться встать без них. И боже упаси, не делай этого в одиночку!       Леви глянул на костыли, затем на Сильвию, и кивнул. Компромисс был более чем очевиден.       — Я могу попробовать сейчас? — спросил он, больше на удачу, ожидая услышать в ответ очередной отказ, но Сильвия снова его удивила.       — Валяй, пока я рядом.       Леви не стал спрашивать, откуда в Сильвии взялась эта неожиданная покладистость. Неужели он и правда довел её окончательно, и она решила продемонстрировать на практике всю глупость его затеи? А, может, просто решила довериться ему и интуиции, а не своим знаниям и опыту? Выяснять Леви не стал. Он ухватился руками за костыли и, глубоко вздохнув, поднял себя на руках, пытаясь опереться на дрожащие ноги. В голове пронеслось воспоминание о не такой уж давней подобной попытке, кончившейся для него позорной истерикой, но Леви отогнал эти мысли подальше. Сейчас всё было иначе. Сейчас его ноги не были словно тряпичными, сейчас они, безумно слабые, трясущиеся от резкой нагрузки, едва держали даже меньше половины его веса, но держали… Держали его прямо. Он посмотрел на Сильвию, стоявшую совсем близко, и увидел в зелёных глазах напротив смесь восхищения и тревоги, словно отражение своих собственных. Он уже хотел сказать ей что-то совсем детское в духе «Вот видишь! А я говорил!», но тут ноги всё-таки подкосились, один костыль поехал в сторону, и Леви понял, что сейчас осядет на пол, но этого не случилось. Сильвия успела обхватить руками его грудную клетку, не давая упасть, и Леви ничего не оставалось, кроме как инстинктивно ухватиться за её плечо вместо упавшего костыля.       — У тебя получилось, — улыбнулась она, открыто и искренне, словно не она недавно называла его психом за подобные идеи, и, видимо, сама слабо веря в то, что увидела. — Но на сегодня точно хватит. И не спорь.       Спорить Леви не стал. Возможно, дело было в том, что он давно не находился в подобном физическом контакте с кем-либо, а может, он сам был настолько обескуражен своим достижением, но в голове стало совсем пусто и невесомо. Он мог лишь смотреть на Сильвию, которую впервые видел с такого ракурса, и понимать, что они практически одинакового роста, что рука, за которую он цеплялся, на ощупь тёплая, с гладкими перекатами сильных мышц, не особо заметных глазу, а от неё самой еле уловимо пахнет сандалом и чем-то цветочным. Против воли Леви вдохнул поглубже, словно пытаясь понять, чем, но этому его странному порыву помешали. Многострадальная дверь скрипнула в очередной раз, и в палату вошла Фудзивара, невозмутимая и собранная, как и всегда. Даже увидев их, стоящих практически в обнимку, она не выказала особого удивления, лишь неуверенно остановилась на пороге, уставившись на ноги Леви.       — О, Аки! Посмотри, у нас тут первая победа! — воскликнула Сильвия, которую, похоже, совсем не смутило поведение её строптивого пациента. — Помоги мне, он жутко тяжелый.       — Я, вообще-то, всё ещё здесь, — проворчал Леви, выныривая из этого странного секундного оцепенения.       — Да, ты не даёшь об этом забыть, — ответила Сильвия, с кряхтением опуская его на кровать с помощью Аки.       — Поздравляю, господин Аккерман, — улыбнулась Фудзивара, нечасто баловавшая кого-либо таким выражением. — Дальше будет лучше.       Леви кивнул. Ноги всё ещё дрожали, поясницу тянуло, но душевный подъём, который едва ли до этого посещал его в этих стенах, стоил того.

***

      Он шёл по коридору, опираясь на давно ставшие привычными костыли, намереваясь дойти из больничного сада до своей уже набившей оскомину палаты в гордой самостоятельности. Леви только что проводил заходивших к нему Габи, Фалько и Оньянкопона до автомобиля и торопился вернуться. Время близилось к семи вечера, а значит, госпожа Камаль, приняв полуденную солнечную ванную часов в двенадцать, скоро примется за закатную. Да, Сильвия не обманула его в самый первый день, и это зрелище Леви тоже никому бы не рекомендовал.       Настроение было приподнятым: Оньянкопон, появлявшийся не так часто из-за работы, наконец донёс вести об Армине и ребятах. Те были живы и собирались отплывать обратно, чтобы сообщить о результатах своей миссии. Что ж, раз все они сумели пробыть на Парадизе больше трёх месяцев и сохранить свои головы, значит, не всё ещё было потеряно.       — Леви! — послышался возглас за спиной, и, обернувшись, Леви увидел, как от ворот по гравийной дорожке к нему бежит Габи.       — Что случилось, почему ты вернулась? — нахмурился Леви, успевший напрячься, поняв, что она совсем одна.       — Да расслабьтесь, я просто забыла в вашей палате сумку. А ребятам я сказала ехать домой самим, хоть немного одна прогуляюсь, — ответила Габи. Леви и правда припоминал, что Габи пришла к нему с небольшой сумочкой, а уходила уже без неё, но всё же, что-то в её лице говорило Леви о том, что забытая вещь — не единственное, ради чего она вернулась. Впрочем, ладно, захочет — расскажет.       Дальше они двинулись вместе, не так быстро, как Леви бы хотелось, но уже куда расторопнее, чем ещё неделю назад, и практически миновали больничный холл, как вдруг позади раздались чьи-то крики и шум битого стекла.       Как оказалось, в холл выбежал молодой мужчина в больничной пижаме, высокий и мускулистый, но порядком успевший исхудать, да и в целом выглядящий неважно: с бледной кожей, отдающей желтизной, руками в язвах и проплешинами на голове, некогда покрытой густой каштановой шевелюрой. И вдобавок к этому мужчина был не в себе. Он только что разбил стулом стекло в двери и явно намеревался проделать это с чьей-нибудь головой, если кто-то посмел бы к нему сунуться. Скорее всего. Так как членораздельных звуков он издавать, по-видимому, был не способен. Но приближаться к нему никто и так не решался, вокруг, как назло, не находилось людей, которые, на взгляд Леви, смогли бы скрутить обезумевшего парня, лишь кучка медсестер да другие пациенты.       Леви поудобнее перехватил костыль: бог с ними, с ногами, вырубить одного мужчину даже в таком состоянии не должно было составить для него проблемы. Он двинулся вперёд, стараясь не попадать в поле зрения безумного бедолаги, краем глаза отмечая, что Габи тихо пошла вслед за ним, и, подойдя поближе, прицелился, а затем метнул костыль так, чтобы тот улетел подальше, выбив из рук мужчины стул.       — Давай, — коротко приказал он, и Габи, не промедлив ни секунды, тут же оказалась за спиной больного, захватывая его руку и опрокидывая через себя на бетонный пол. Мужчина, ожидаемо, не потерял сознание и продолжал брыкаться, рыча словно раненое животное в крепкой хватке Габи. Леви быстро, насколько мог, заковылял к ней, но его успела опередить Сильвия в сопровождении пары санитаров, запыхавшихся от забега по больнице. Без лишних вопросов они присоединились к Габи, помогая удерживать пациента, а Сильвия вытащила из кармана шприц и, извернувшись в переплетениях чужих рук и ног, отыскала на шее мужчины вену, вводя ему какой-то препарат. Он побрыкался ещё с полминуты, но вскоре обмяк, закатывая глаза и пуская слюну из изъеденного струпьями рта.       Сильвия встала и оглядела холл.       — Где Хилл?! Куда делся этот бесполезный кусок говна? — крикнула она, обращаясь ко всем, кто мог её слышать. В голосе звенела неприкрытая злость.       — Его вроде видели возле двадцать седьмой, — тихо пискнула одна из медсестёр, прибежавших на шум.       — Этого обратно в палату, привязать и... ты, — указала она пальцем на самого крупного из санитаров, — сидишь там, пока я лично не отпущу.       И, не теряя времени, резко развернулась и убежала в сторону двадцать седьмой палаты. Леви, успевший за это время забрать свой брошенный костыль и чертыхаясь от своей медлительности, отчего-то без раздумий последовал за Сильвией на всей скорости, на которую был способен. Он уже не мог её догнать, но, проторчав в этом госпитале три с лишним месяца, примерно понимал, куда ему нужно.       Он добрался куда быстрее, чем планировал, выжав из себя всю скорость, но всё равно не успел. Двадцать седьмая палата оказалась женской: пять коек, четыре из которых были заняты пациентками, на вид едва ли лучше безумца из холла. Но взгляд скользнул по ним лишь поверхностно, так как главным зрелищем был коренастый молодой брюнет в форме санитара, судя по всему, тот самый Хилл, валявшийся посреди палаты с разбитым носом, кровоточащей губой и спущенными штанами. Над ним возвышалась Сильвия с перекошенным лицом, при одном взгляде на которое Леви понял, что стоит Хиллу хоть дёрнуться, она разорвёт его в клочья. И, взглянув за её спину, он понял, почему. Висевшая на одной петле дверь палатного туалета была выбита, а внутри, вжавшись в холодную кафельную стену, сидела совсем молоденькая девушка, отрешённым и отупевшим взглядом смотрящая на побоище перед своим носом, даже не пытаясь как-то прикрыть голые плечи и грудь, на которых отпечатались следы грубых сильных ладоней.