Глава 7 • Где живет опасность
7 мая 2025 г., 19:16
— Так, так, так… — пробормотал мужчина, сидевший за резным письменным столом, положив на него ноги прямо в ботинках и выпуская изо рта облако едкого табачного дыма, стряхивая пепел на узорчатый потёртый ковёр. Он прищурился, в очередной раз вглядываясь в успевшую изрядно потрепаться газету, а точнее, в чёрно-белый снимок прямо на развороте, захватанном грязными пальцами. — Что же мне с тобой делать? Не подскажешь? — обратился он к фотографии, выпуская очередную порцию дыма аккурат в одно из запечатлённых на ней лиц.
Он его помнил, это лицо. Прошло уже четырнадцать лет, а оно порой так и являлось перед глазами, пробуждая внутри глухую злобу. Такое захочешь, не забудешь. Жизнь, по-видимому, не сильно помотала эту паршивку, обмотавшуюся жемчугом и вырядившуюся так, словно та возомнила себя знатной особой. Ну уж нет. Он-то знал, что ничего общего со знатью она не имела, кого бы из себя с самого их детства не строила, и не заимеет никогда. А теперь уж точно. Она долго позволяла себе свободно разгуливать на воле, даже умудрилась как-то выжить в этой бойне три года назад. Какое невероятное везение. Прямо подарок на Рождество.
— Милый, ты идёшь в постель? — послышался за спиной заискивающий голосок, резанувший по ушам. Он даже не обернулся на девушку в проходе, замотавшуюся в тонкую простынь, скривившись от подобного обращения. С каких таких хренов он ей «милый»? — Без тебя там так одиноко.
— Уйди, — бросил он через плечо, решив, что эта девка у него в доме больше не объявится. Трахалась посредственно, ещё учиться и учиться, а поговорить была горазда. Ему не особо нравились разговоры с женщинами, которых присылала мадам Сорель, он предпочитал, чтобы их рты были заняты кое-чем другим. Судя по звуку удаляющихся шагов, девчонка, на своё счастье, послушалась.
В дверь тихо постучали условленные три раза, и его раздумья снова были прерваны очередным посетителем. Правда, в этот раз ожидаемым. В комнату тихо вошёл молодой человек, неся в руках свёрток, обмотанный грубой мешковиной, на которой, если приглядеться, можно было заметить капли ещё не засохшей толком крови. Без лишних слов парень достал из него туго набитую чёрную папку и аккуратно водрузил её на стол перед хозяином, тут же затушившим свою сигарету о пепельницу, полную окурков.
— Тут всё, что нам был должен Денвер. С процентами. А это доставили из столицы, — добавил молодой человек, положив поверх папки тонкий конверт. Мужчина ухмыльнулся, сразу две его любимые вещи за раз: деньги и информация. Вскрыв письмо, он внимательно пробежался глазами по до отвращения аккуратным строчкам, для верности дважды. Да, всё так, как он и рассчитывал. Но в конверте было ещё кое-что. И снова, хоть и не неожиданный, но приятный сюрприз в виде фотографии, только уже не мелкой, едва различимой со страниц дешёвой газетной бумаги, а самый настоящий качественный крупный план темноволосой женщины, смотревшей куда-то мимо камеры с отсутствующим видом.
— Это она, господин? — спросил молодой человек, увидев снимок.
— Она, она. Я её ни с кем не перепутаю.
— Что прикажете? Убрать? Он ведь этого от нас хочет.
— Мало ли что эта армейская псина хочет. Сначала, чего хочу, решу я.
Молодой человек замолчал в покорном ожидании. За годы работы на своего хозяина он научился понимать, когда на самом деле стоило промолчать. Особенно, когда тот усиленно о чём-то задумывался.
— Нет, мне она нужна живой, — тихо пробормотал он, потирая край рассекающего лоб грубого уродливого шрама, тянувшегося через все лицо. И, увидев немой вопрос в глазах своего помощника, криво улыбнулся, обнажая неожиданно ровные, но желтоватые зубы. — Эта сучка ещё может стать нашим козырем.
***
Сильвия смотрела на отъезжающий автомобиль, махая рукой в безразличную пустоту, и ощущала себя непроходимой дурой. Подзабытое уже, если честно, чувство. И хоть порой её обдуманные (или не очень) действия частенько доставляли проблем, в первую очередь ей самой, со временем она научилась в них не сомневаться. Сомнение ведёт к поражению. Ты вязнешь в нём, словно в тухлом болоте, тратя силы на освобождение, которое тебе не светит, если вдруг откуда-то не прискачет сказочный спаситель на белом коне. А сказочные спасители, вместе с их конями, обитали строго по своему месту прописки. Этот урок она выучила ещё раньше, одним из первых. Но несносный Леви Аккерман, этот полоумный педантичный психопат, вынудил её снова ощутить весь спектр этих давно загнанных в самый дальний пыльный угол сознания эмоций. Потому что Леви Аккерман никогда не терпел вокруг себя пыльных углов. Сильвия усмехнулась, вспоминая, как однажды застала его со шваброй, стащенной из подсобки (далеко не единожды), с помощью которой он боролся с едва заметной паутиной, под потолком. И достал же. И её он тоже достал. Уехал — и слава Богу. Скатертью дорога. Ей не нужны ни сомнения, ни тревоги, ни странные чувства, едва ощутив которые, Сильвия в ужасе сбежала. Позорно и малодушно. Впрочем, сбегать уже стало старой доброй традицией, красной нитью проходящей через всё её бесславное существование. И не сожалеть об этом она научилась тоже. Так почему сейчас она опять погрязла в противоречиях? Злиться на Аккермана, обвиняя его во всём, было легко. Вся его натура располагала к подобному. За всё их недолгое знакомство он успел показать не самые приятные грани своего характера, терроризируя персонал больницы на протяжении всего своего лечения ворчанием, вопросами, указаниями, уточнениями, отказами подчиняться, пока ему не приведут обширную доказательную базу причины, по которой он должен послушаться, и даже не замечал этого. А мрачный вид, который он частенько на себя напускал, пугал молоденьких медсестёр до усрачки. Поэтому из них всех выносила его только Аки, выдержка которой была поистине поразительной. И сама Сильвия. Хотя, слово «выносила», честно говоря, не шибко подходило к этой ситуации. Несмотря на всё это безобразие, из загоревшегося в ней интереса к этому угрюмому военному, так хлёстко пронзившему её взглядом тогда, на вокзале, выросла странная симпатия, которая подталкивала её к Леви, поначалу совсем легонько, едва ли обладающая силой заставить, но всё же вынуждая обратить внимание. Сильвия никогда не сближалась с пациентами. Этого просто нельзя было себе позволять. Если ты долго находишься в окружении чужого горя и хвори, нужно уметь строить прочные стены, с надёжно охраняемыми воротами. Иначе последние крохи адекватности очень скоро скажут «До свидания», оставив тебя наедине с психикой, превратившейся в выгоревшую пустыню, в которой скитаться придётся вечность, ища утешения в лучшем случае на дне бутылки. И любой в их профессии со временем этому учится. Или уходит. Но Сильвия, вопреки своим же правилам, с самого начала делала всё наоборот. Это не Леви Аккерман пробил брешь в её стене, она сама открыла ворота и буквально затянула его внутрь. Когда она впервые вживую увидела Аккермана, одного из тех Героев, байки о которых не обсуждал за эти три года только ленивый, слепой и глухой одновременно, в голове что-то щёлкнуло. В свой самый первый день в госпитале, среди историй, выданных им на рассмотрение, она то и дело пыталась найти его имя. И не находила. Сама не зная зачем, с каким-то необъяснимым упорством, она, как ищейка, ворошила архивы, всё-таки добыв его документы. Изучила вдоль и поперёк. И когда в её дверь постучал Оньянкопон, прознавший о её приезде, когда разговор неминуемо коснулся бывшего капитана, Сильвия первой заговорила об открывшейся ей возможности. Профессор согласился не сразу. Как человек глубоко практичный, вдумчивый и не склонный к бездарным авантюрам, Такеда Коичи сказал ей: «Нет». Но, как учёный, стремление которого к новому не покидало его никогда, после долгих обсуждений в итоге передумал. И, видя, как почти сдавшийся Леви Аккерман карабкается по брошенной ему верёвке из бездонной чёрной ямы отчаяния, с упорством раненого зверя, почуявшего спасение, как проясняется потухший взгляд, являя окружающим былой стальной отблеск, её тянуло к нему всё сильнее. И Сильвия, видимо, совсем повредилась умом, окрылившись этой их совместной победой. Ведь он знал. Он с самого начала оказался куда наблюдательнее и умнее, чем Сильвия могла подумать. Куда умнее, чем она, так и не сумевшая распознать, чем же Леви Аккерман был ей так знаком. Он окунул её словно в ледяную прорубь своим откровением. Но это заставило её вернуться в реальность. Давным-давно, когда она была ещё двадцатилетней девчонкой, каким-то чудом ещё не растерявшей наивные фантазии о чём-то большем, ей чётко указали её место. И с тех пор Сильвия его не забывала. Стены крепли, росли в высоту и ширину, и это было правильно. И для неё, и для окружающих. Слава богу, Леви Аккерман успел попасть только за самую первую, не увидев грязи, которой было полно за оставшимися. Особенно он, оказывается, знавший, какой эта мерзость бывает на самом деле. Особенно Леви Аккерман, презрение которого оставило бы едкую расплавленную дыру вместо жалких остатков её еле как собранного из разыскиваемых годами треснувших осколков самолюбия. И нет, она не станет скучать по вечерам, проведённым в этой палате, за разговорами ни о чём и подозрительно естественным уютным молчанием. Не будет скучать по этому человеку, с которым, вопреки любому здравому смыслу, ей отчего-то было спокойно. Не будет. Взгляд упал на собственные искалеченные пальцы, не покрытые сейчас защитной тканью перчаток, словно подтверждая её решение. И зачем она бежала сюда, едва успев закончить операцию? Вот и правильно, незачем. Потому что сомнение, болото и никаких коней на горизонте. Она отошла от окна, едва не споткнувшись о коляску, которую Леви, видимо, решил не оставлять себе на память. Добротная, качественная. Пусть местами и потёртая от постоянного использования, она всё равно была лучше местных, державшихся на честном слове. Однозначно, пригодится. Такой вот подарочек на прощание. Очень мило с его стороны. Сильвия взялась за ручки, собираясь выкатить её в коридор к посту медсестры, но какое-то глупое любопытство вдруг взяло верх, и она, не успев себя одёрнуть, села в кресло, в котором до неё доводилось бывать только Леви Аккерману. Сильвия заёрзала, пытаясь устроиться поудобнее, и взялась за колёса, намереваясь привести коляску в движение. — Да как он с ней управлялся, жуть какая, — ворчала она, едва преодолев пару метров. Было и правда непросто, даже её тренированные руки не желали иметь с этой насмешкой над средством передвижения ничего общего, но у Леви это выходило так ловко, что сдаваться так сразу не хотелось. В этом виде её и застала Фудзивара, зашедшая в палату, чтобы прибраться (как будто после Леви в этом был какой-то смысл) и сменить постельное бельё. — Что вы делаете? — последовал закономерный вопрос. — Катаюсь… — только и нашлась что ответить Сильвия. Фудзивара тяжело вздохнула. — Когда ты уже прекратишь валять дурака, Сильвия? — устало спросила Аки, наблюдая, как доктор Фернандес, пытаясь резко развернуться, чуть не опрокинулась на пол. — Тебе, похоже, пора детей заводить, — заметила она, всё-таки сумев повернуть непослушные колеса так, как хотела. — Почему ты так решила? — Потому что тогда тебе будет кого отчитывать, вместо меня, — улыбнулась Сильвия и всё-таки встала, оставляя в покое многострадальное кресло. Аки едва заметно закатила глаза и прошествовала мимо, намереваясь перестелить кровать. Она никогда не позволяла себе нарушать субординацию, обращаться к Сильвии на «ты» или просто называть её по имени при посторонних, даже при профессоре они общались формально. Но наедине Аки давала своему контролю ослабнуть. Сильвия до сих пор дивилась их парадоксальной дружбе, ведь разница между ними была более чем очевидной: Аки была младше почти на восемь лет, аристократка с рождения, выросшая в богатстве и следовавшая этикету с тех пор, как научилась ходить и говорить, сдержанная и последовательная, что в проявлении своих эмоций, что в своих действиях, кардинально отличалась от Сильвии абсолютно в каждом пункте. Она сразу дала понять Аки, что спасла её тогда не из каких-то высоких побуждений. В том ужасающем хаосе, когда страх затапливал разум и заставлял терять контроль над собой, Сильвия отчаянно нуждалась в якоре, который бы удержал её от безумия, в чём-то, что заставило бы её быть рациональной до самого конца, каким бы он ни был неизбежным. И нуждающийся в ней человек этим якорем для Сильвии и стал. Поэтому Аки ничем не была ей обязана. В этом вопросе, впрочем, они тоже не сходились. Но, тем не менее, Фудзивара искренне была к ней привязана. Сильвия, в свою очередь, несмотря на всю свою осторожность, тоже, и эта дружба была для неё одной из тех немногих ценностей, которые были в её жизни. — Ты бы лучше шла домой, пока есть возможность, — сказала Аки, вороша постель. — Тебе, кстати, уже давно пора подыскать жильё, раз не хочешь делить квартиру со мной. Когда ты этим займешься? Не вечно же в гостинице жить. Сильвия пожала плечами. Не то чтобы гостиница её полностью устраивала. Душа просила хоть какого-то комфорта, но ни времени, ни сил на это в последние месяцы у неё не было. А квартира, которую нашла Аки, хоть и была чистой и уютной, места там было маловато даже для одного. Тем более, кто знает, возможно, ещё месяц-другой, и она вообще покинет столицу. Стоит ли из-за этого обременять себя переездами? Она всё-таки воспользовалась советом Аки и, наскоро переодевшись, поспешила уйти из больницы, пока её не припахали к чему-нибудь ещё. Сильвия вышла за ворота, вдыхая полной грудью свежий воздух, пахнущий озоном и мокрым асфальтом, предвкушая прогулку по одной из старых живописных улочек, ведущей к её гостинице. Ей так и не выпало основательной возможности прогуляться, а ведь Равена была в какой-то степени знаковым для неё местом. Именно она была первым большим городом, который увидела Сильвия в свои семнадцать. Она до сих пор помнила, как ещё тогда, будучи неотёсанной оборванкой, стояла на привокзальной площади и таращилась с открытым ртом на высокие шикарные здания, которых никогда раньше не видела, как шла по широким чистым улицам, нервно озираясь по привычке, но вокруг неё была лишь мирная жизнь, которую жители Равены считали самой банальной обыденностью. Ностальгия накрыла с головой, и Сильвия уже решила свернуть на главную мостовую, сделав внушительный круг перед тем, как вернуться в гостиницу, к вкусному ужину и сну в мягкой кровати, как услышала за спиной сигнал кареты скорой помощи. Нет, нет и нет. Её рабочий не то что день, почти полтора суток подряд закончены, в госпитале, в конце концов, есть врачи и помимо неё. «Нет» — повторяла себе Сильвия, повернувшись обратно и идя вслед за машиной, въехавшей на территорию больницы со скоростью вдвое больше положенной. — Ладно, только узнаю, что там стряслось, и уйду, — пробормотала Сильвия себе под нос, ступая по хрустящему под ногами гравию обратно. Автомобиль обогнал её прилично: к тому времени, когда она вошла в холл, носилки уже укатывали по коридору, ведущему прямо в операционную, а вокруг мгновенно образовалась какая-то нездоровая суматоха. Сильвия едва успела подойти к стойке регистрации, чтобы спросить, в чём дело, как её тут же окликнул Дэвид Томпсон, один из хирургов, оставшихся сегодня на дежурство. — О, Сильвия! Повезло, что ты ещё здесь, выручай! Лиман сейчас занят, а там сплошное месиво приволокли! Сильвия вздохнула. Вот тебе и «только узнала», называется. Отказывать она не стала, тем более Дэвиду, с которым у неё были неплохие товарищеские отношения. Раз просит — значит, не просто так. Операционная, как обычно, встретила её резким запахом антисептика, белым кафелем с танцующими на нём бликами от ярких ламп, и столом, на котором решалось: всё или ничего. И, подойдя поближе, Сильвия была больше склонна к варианту «ничего». Лежащий на нём человек был смутно знаком, но его лицо сейчас интересовало её меньше всего. Живот был вспорот так, словно его порезали длинным лезвием, чем-то вроде мачете. Часть кишечника вывалилась наружу, и его цвет не предвещал ничего хорошего. Как и мертвенная бледность, означавшая критическую кровопотерю. Был бы человек постарше или потщедушнее, он бы испустил дух ещё в машине, но мужчина держался. Пока. В таком состоянии самый обычный наркоз мог бы его прикончить до того, как они успеют что-то сделать. Впрочем, думать было уже некогда. Но, увы. Их совместные с Дэвидом усилия, как и их помощников, не привели ни к чему хорошему. Даже то, что они успели зажать самые проблемные кровоточащие сосуды, не спасло парню жизнь. И спустя сорок семь минут их стараний и безуспешной реанимации были вынуждены констатировать смерть. Сильвия устало прислонилась к стене и осела на пол. Ноги дрожали от усталости, поясница отваливалась, а такой позорный исход добивал её морально окончательно. Не самое лучшее завершение вечера. Дэвид с психом стянул перчатки и кинул их в мусорку с такой силой, что, будь вместо них что-то посущественнее, опрокинул бы ведро на пол. Да, Сильвия могла его понять. Привези скорая помощь парня раньше хотя бы минут на двадцать, шанс, возможно, ещё и был. А теперь их впереди ждёт даже не краткий отдых, а бесконечное количество писанины, разговоры с военной полицией и, возможно, с прибежавшими вслед родственниками. Что ж, делать было нечего. Оставлять всё на одного Дэвида тоже никуда не годилось. Поэтому Сильвия встала и, перед тем, как покинуть операционную, взглянула на лицо уже мёртвого мужчины внимательнее. И всё-таки узнала. Это был Адам Нильсен. Сильвия видела его всего один раз на приёме в Главном штабе. Профессор Адам Нильсен, специалист по физике, приехавший сюда с далёкого Севера. И теперь, когда она его вспомнила, чутьё подсказало, что неприятности только начинаются. Словно вторя её мыслям, на улице сверкнула молния, и на город обрушился ливень. И неприятности не заставили себя долго ждать. Сильвия сидела за рабочим столом в ординаторской, где они на пару с Дэвидом писали протоколы и заполняли бумаги, положенные в таких случаях, когда раздался властный и уверенный стук. Посетитель не стал ждать приглашения и вошёл, принося с собой запах дождя от промокшей шинели и предзнаменование очередной бессонной ночи. А увидев, кто именно это был, Сильвия в сотый раз пожалела, что тогда, у ворот пару часов назад, не выбрала дорогу подальше от госпиталя. Бригадный генерал Уолтер Петерсон посетил их собственной нежелательной персоной. Да, это вам не парад наркоманов с окраины города, которых можно было поручить офицерам попроще, на посещение одного из которых Сильвия надеялась. Убийство важной особы требует вмешательства кого-то покруче. Но не настолько же… Петерсон застыл в дверях, увидев, с кем ему придётся разговаривать, и его лицо исказилось от разочарования и недовольства одновременно. Сильвия не сильно оскорбилась подобным зрелищем, она сама вряд ли выглядела дружелюбнее. — Я бы сказал, добрый вечер, но это сомнительно, — произнёс он, обращаясь, правда, больше к Томпсону. — Меня зовут Уолтер Петерсон, бригадный генерал Объединённой армии, — продолжил он, пожимая руку Дэвиду, кивая Сильвии и усаживаясь на стоявшее рядом кресло. — Вы пришли по поводу господина Нильсена, верно? — спросил Дэвид, устало потирая покрасневшие от усталости глаза. — Так точно, — коротко ответил он. — Я бы хотел… Его прервала медсестра, вбежавшая в ординаторскую и сказавшая, что доктора Томпсона срочно требуют в приёмное отделение. Дэвид, коротко извинившись, поднялся с места и вышел вслед за медсестрой, не оставив Петерсону другого выбора, кроме как остаться с Сильвией наедине. Повисла неловкая пауза, в течение которой они вглядывались друг в друга с одинаковым неудовольствием. — Я так понимаю, в операции профессора Нильсена вы принимали непосредственное участие, доктор Фернандес? — первым нарушил тишину Петерсон. — Верно. Но вам, как и положено в таких случаях, следует подождать, пока мы хотя бы допишем протокол, — сказала она, указывая на бланк, лежащий у неё на столе, не заполненный и наполовину. — Вы пришли слишком рано. — Я надеялся обнаружить его живым, когда мне доложили ситуацию, — ответил он, приподняв бровь: Петерсон привык получать ответы, а не объяснять что-либо самому. — Мне жаль, травмы, с которыми его привезли, были не совместимы с жизнью. Мы сделали всё, что могли, но увы. Все подробности будут в протоколе, который мы предоставим. Сильвия постаралась, чтобы её голос звучал как можно твёрже. Ей не хотелось оставаться с генералом наедине дольше, чем требовалось. Их натянутые отношения с трудом можно было назвать нейтралитетом, ни у кого из них не сохранилось друг о друге тёплых воспоминаний, и создать новые вряд ли представлялось возможным. И, судя по всему, Петерсон разделял её чувства, так как впервые сделал что-то, столь ему не свойственное: согласился. — Я вас понял. Буду ждать отчёта. Телом займутся наши специалисты, распоряжение я уже отдал. И ещё, — добавил он, внимательно глянув Сильвии в лицо, — вы не заметили чего-нибудь странного в его травмах? Или, может, чего-то необычного, когда его доставили в больницу? Сильвия задумалась. Как по ней, вся эта ситуация была странной. Но вычленить что-то одно у её порядком уставшего мозга не выходило. — Пожалуй, только то, что ему вспороли живот с особой жестокостью. Петерсон не ответил, всё также сверля её глазами, но, видимо решив, что сейчас дальнейший диалог эффективным не будет, встал со стула и направился к двери, не утруждая себя прощанием. Впрочем, через пару шагов он обернулся и сказал: — Надеюсь, ты понимаешь, какой это скандал. И что никто не спустит это дело на тормозах. Так что советую приготовиться к тому, что мы ещё встретимся, и не один раз. И, естественно, из города ни тебе, ни доктору Томпсону пока уезжать настоятельно не рекомендуется, — и, взявшись за ручку двери, сухо добавил: — Доброй ночи. Сильвия осталась сидеть, глядя перед собой. Да. Она понимала, насколько это большой скандал, выходящий на международный уровень. Петерсону не обязательно было предупреждать её, особенно переходя на «ты», словно напоминая о былых временах. Как будто она в этом нуждалась. Она и так знала, что если уж Петерсон взялся за какое-то дело, то вцепится в него, как свирепый бульдог. И хоть её вины, как и её коллеги, в произошедшем не было, бегать по допросам и судам им придётся далеко не единожды. Сильвия застонала и уронила голову на стол, утыкаясь лбом в щербатую столешницу. — «Доброй ночи», — передразнила она генерала. — Себе доброй ночи пожелай, дубина. Похоже, квартиру ей искать всё же придётся.
