Глава 31 • Туз в рукаве
13 марта 2026 г., 13:33
Пик спрыгнула с подножки на сухую потрескавшуюся землю, прямо в объятия огромного облака пыли, что взвилось в воздух при посадке самолёта, в компании рюкзака с вещами и лопаты. Пилот, вечно хмурый неразговорчивый Саймон, которого Пик помнила ещё со времён службы в Марли, даже сегодня предпочёл играть в молчанку и сопровождать её отказался.
Впрочем, его общество необходимостью для Пик не было, достаточно и того, что он не выстрелит в спину. Она оглянулась вокруг, щурясь от бьющего в лицо ветра с мелкими жёсткими песчинками, который ничего не задерживало: невысокие холмы, лишённые густых зарослей, едва ржавели скупыми порослями кустарников да зияли пустыми глазницами уцелевших домов, что несколько лет назад ещё были большой деревней.
Очередное поселение, что было брошено в разгаре панической гонки на выживание.
Саймон, конечно, был не самой приятной компанией, но дело своё знал прекрасно: неподалёку, на холме повыше остальных, виднелась церковь. Креста на крыше, как и самой крыши, уже не было, но принять на удивление добротные остатки здания из серого камня с узкими вытянутыми окнами за местную таверну было сложно.
Любоваться скудным пейзажем дальше, даже при наличии времени, желания не возникало, поэтому Пик быстро зашагала к церкви, закинув лопату на плечо. За годы службы ей приходилось делать всякую работу, и копать могилы в том числе, но наоборот — что-то новенькое.
Сильвия была права — деревню с лица земли не стёрли: титаны прошли рядом, но даже там, где не ступала их нога, менялось слишком многое. Судя по разломам и оврагам, что виднелись то тут то там, заставляя петлять, удлиняя себе путь, и плачевному виду домов, людей отсюда прогнало землетрясение. Но даже если бы и не оно, жить без соседства большого торгового города в такой глуши вряд ли бы решилось много народу.
Пик, пыхтя, перелезла через обломки несчастной лачуги, что преграждали дорогу, и утёрла проступающие над губой капельки пота, отметив с налётом печальной ностальгии, что прежней выносливости уже нет. Лопата мешала, рюкзак тёр плечи: она слишком засиделась в кабинетах, погрязнув в бюрократической рутине. Когда последний раз она вообще занималась чем-то другим? За исключением последних недель, где она то и дело выполняла обязанности охраны. Если так подумать, Петерсон впервые поручил ей что-то на самом деле важное.
Она вспомнила, как генерал перехватил её в штабе, практически насильно впихнул в машину и коротко объяснил, что планы изменились и теперь лететь на раскопки кроме неё некому. Пилота и того он еле как выцепил, чуть ли не подрался с начальством именно за его кандидатуру, упёршись, как целая рота баранов. И толком ничего не объяснил, полностью поглощённый неустанной работой мысли на пределе возможностей. Разве что вскользь рассказал о неожиданной и граничащей с самоубийством миссией Леви, Райнера и Оньянкопона. Петерсон, с такими непривычными лихорадочно горящими глазами, выглядел как хищник, который учуял добычу, был полон решимости загнать её до плачевного финала, и в тот момент Пик была рада, что генерал был с ними на одной стороне.
Солнце уже прилично напекло затылок, а куртка из предмета необходимости превратилась в нежелательную душную ношу, когда она наконец достигла полуразваленной церкви. Сама по себе она не представляла практического интереса, но Пик на минутку задержалась, вглядываясь в уцелевшие остатки витражей, в особенности на тот, где мать держала на руках младенца. Наверное. Сохранился только кусок потускневшего цветного стекла с изображением ребёнка и обрубками женских рук.
Пик не была религиозна или даже суеверна, но по спине прошёлся цепкий холодок. Церкви всегда внушали определённый трепет, на то, собственно, и были рассчитаны.
Если она правильно помнила, кладбище должно было быть позади. Оставалось только надеяться, что нужная могила не была завалена камнями.
Пик понадобилось время, чтобы, практически ползая среди завалившихся крестов и рухнувших памятников, найти что-то похожее на имя Анна. Неприметная могилка на краю кладбища, с маленьким деревянным распятием, которое валялось на боку с почти утратившей ясность очертаний надписью. Да, ещё немного — и забвение полностью бы поглотило это место.
Она скинула с плеч рюкзак, стянула куртку и, расчистив нужный клочок земли от камней, благо, небольших, взялась за лопату. Почва была сухой, твёрдой и вредной: поди пробей. Но Пик, хоть и размякла за несколько лет, всё-таки не до такой степени, чтобы не управиться.
Яма становилась всё глубже, сухие комья земли летели в стороны, засыпаясь в ботинки, в носу свербило от пыли и душка чего-то старого, как в погребе, куда давно никто не заглядывал, с еле уловимой примесью перегноя, тут же рассеивающегося на ветру.
Когда Пик углубилась где-то на полтора метра, лопата звякнула о что-то металлическое, отдав вибрацией в ладони. Она отбросила лопату в сторону и, забравшись внутрь, принялась счищать руками землю, под которой обнаружился небольшой металлический ящик, старый, покрытый ржавчиной и грязью, но целый и плотно закрытый на навесной замок. И хотя младенец бы туда поместился, это точно был не гроб, которому больше пятидесяти лет.
Пик ухватилась за шершавые края и подняла ящик наверх, закидывая его на край ямы. Но перед тем, как вылезти самой, она увидела то, на чём этот самый ящик стоял. Хрупкое гнездо из потемневшей серой земли и обломков сгнившего дерева. Погнутые гвозди темнели в глине, а посередине виднелось несколько белёсых крошек, похожих на яичную скорлупу, и маленький позеленевший крестик из меди. Анна, которая не успела пожить и дня. Пик присела и аккуратно, чтобы не потревожить останки, засыпала их слоем земли.
Она выбралась из ямы, рьяно отряхивая руки и одежду, будто хотела избавиться не только от грязи, но и от ноющего мерзкого чувства, что чужеродно шевелилось под кожей. Ни для одного взрослого могила ребёнка никогда не будет естественным явлением, сколько бы смертей он ни повидал.
Пик огляделась вокруг и, убедившись, что никто за ней не следит, склонилась над ящиком, ради которого затевалось это путешествие. Замок, ожидаемо, сдался коррозии, и вскрывать его аккуратно смысла уже не было. Она подняла один из камней, что раньше был частью церковной стены, и с силой ударила по скобе. Крепление не выдержало такой яростной атаки и уже после второго удара разломалось.
Внутри лежал объёмный свёрток, обёрнутый грубой холстиной и туго перемотанный бечёвкой. Пик достала нож и принялась перерезать узлы, избавляясь от ткани, затем от слоёв вощённой бумаги и наконец добралась до стопки папок из твёрдой кожи. Бинго. Что бы это ни было, вряд ли кто-то стал бы так изгаляться ради пустышки. Сложив свои находки в рюкзак, Пик убрала обратно в ящик ненужные остатки упаковки и вернула его обратно в могилу. Ни к чему было оставлять такие явные следы.
Возможно, дело было в том, что закопать всё обратно было уже проще, чем распахивать негостеприимную землю, а может, в том, что Пик хотелось убраться отсюда подальше как можно быстрее, но закончила она с рекордной скоростью. Оставаться здесь дольше не хотелось ни минуты, но тем не менее, она задержалась.
Крест, что упал, скорее всего, во время тряски, Пик вернула в вертикальное положение, сбив с него налипшую грязь, выровняла холмик. Рядом не росло никаких цветов, лишь редкие сорняки, и поэтому, порывшись в нагрудном кармане, Пик достала платок, чистый, им она ещё не пользовалась.
В детстве её одной штуке научил соседский мальчик. И хоть это было много лет назад, Пик всё ещё помнила, как сложить кусочек ткани так, чтобы сначала получить треугольник, затем полоску, затем перехватить сгиб ниткой и подвернуть концы так, чтобы получилась фигурка собачки. Неуклюжая — Пик давно уже таким не занималась, но это было единственное, что она могла оставить тут как небольшое подношение.
Она положила импровизированную собачку у основания креста и, подхватив рюкзак с лопатой, направилась обратно к самолёту. Сейчас, как никогда, ей хотелось домой.
***
«Вы слышали? Генерал, похоже, что-то затеял» «Чего он как полоумный носится?» «Ишь, запрыгал, как козёл по горам. Чего это он нос высунул?» И так далее. И тому подобное. Невнятные шепотки за спиной весь этот суматошный день преследовали Петерсона, как комары на болоте. Но когда он обращал на это внимание? На протяжении всей своей военной карьеры Петерсон железно уяснил: всем рты не заткнуть. Особенно тем, кто стоит ниже и караулит, когда ты споткнёшься, чтобы плюнуть потом уже не в спину, а в лицо. Если сейчас он оступится — ему конец. Не только звание и положение вылетят в трубу — он вполне мог попасть под трибунал за превышение служебных полномочий. А превысил он их сегодня будь здоров. И самое интересное, что останавливаться не собирался. Мало того, что он протащил вне очереди два вылета в один день без внятных обоснований, так ещё затребовал группу из военных, чьи личные дела не вызывали у него вопросов, чтобы отправить в Адриано на зачистку преступной группировки, ссылаясь лишь на свидетельские показания. А главным и самым трудным в этом предприятии было заручиться поддержкой тех, кто был не прочь плюнуть в лицо их общему врагу. В частности, генерал-майора Харриса и помощника канцлера Рэйвена. Ни один, ни другой не вызывали у Петерсона доверия, и тесного общения с обоими он обычно старался избегать, но, учитывая новую информацию и расстановку сил, личное стоило убрать в коробку, отодвинуть в самый дальний угол и оставить на потом. Возможно, однажды это станет проблемой, но проблемой будущего Петерсона. Если сегодняшний не ошибся. Если не ошибся Аккерман. И Фернандес. И он сам четыре года назад. Сейчас у него была пара часов, пока Арлерт мило беседует с канцлером, к которому успел втереться в доверие. Петерсона Коррадо не сильно жаловал по многим причинам, в частности из-за давнего конфликта с Петерсоном-старшим, а вот Армин ему по какой-то причине нравился уже одним фактом своего существования. Петерсон изо всех сил надеялся, что эта симпатия вкупе с гениальными мозгами склонит Коррадо на их сторону. Или хотя бы не сделает хуже. Он вжал педаль газа в пол и прикусил щёку изнутри, прогоняя пелену с глаз, которая норовила затуманить обзор от усталости. Ещё рывок — надо успеть прежде, чем всё станет слишком очевидным. Петерсон заехал в ворота, не потрудившись поставить машину в гараж, и рванул в дом, повторяя про себя код от сейфа, в котором лежали документы, до сегодняшнего дня имеющие ценность лишь в перспективе, но если Пик привезёт то, о чём он думает, они превратятся в бесценную улику. Был ещё даже не вечер, но Петерсон всё равно аккуратно открыл дверь, стараясь не производить много шума: привычка, которую он выработал за годы службы — не тревожить миссис Донаван поздними возвращениями. И во все эти разы, приходя домой, чаще всего он слышал тишину, максимум приглушённое ворчание радио наверху, но никак не игру на фортепиано. Причём довольно недурственную. Петерсон застыл на пороге, остановленный мощной волной ностальгии, которая вернула его в детство: ещё была жива мать, чей рояль до сих пор стоял у него в гостиной. Она обожала играть, а он обожал её слушать. Пытался учиться, но выходило плохо — слухом природа будущего генерала не наделила, поэтому зачастую он, как заворожённый, просто смотрел, как порхают над клавишами тонкие пальцы, которые постепенно становились всё тоньше и слабее. Пока не исчезли окончательно. С тех пор рояль молчал. Петерсон оставил его как память и доказательство того, что все его воспоминания были правдой. Он содержал его в идеальном порядке, регулярно вызывая настройщика, зорко следил, чтобы на нём не было ни царапины, но ни разу после смерти матери не слышал, как на нём кто-то играет. И никогда не садился за него сам. Но кто тогда играл сейчас? Петерсон неслышно дошёл до гостиной, осторожно заглядывая внутрь, и едва не уронил челюсть — за роялем сидела Изабелла, полностью сосредоточенная на неизвестном ему вальсе. Казалось, она не заметит его, даже если Петерсон, не скрываясь, зайдёт и плюхнется в кресло напротив: брови почти сошлись на переносице, а глаза впивались в клавиши, будто ошибка была равнозначна смертельному поражению. Изабелла отвлекалась лишь на то, чтобы сдуть упрямый витой локон, который падал на глаза из пучка на затылке, грозившего развалиться в любую секунду. На минуту он даже забыл, зачем пришёл — словно под гипнозом, Уолтер шагнул вперёд, увлечённый мелодией, которую совершенно не ожидал услышать в исполнении проститутки из трущоб, и тут же сам разрушил момент, не заметив низкий столик, который кто-то в его отсутствие немного сдвинул с места. Ножки проскрипели по паркету, медная фигурка лошади с грохотом ударилась о столешницу, и рояль снова затих. Петерсон еле подавил желание стукнуть себя этой самой фигуркой по лбу, а Изабелла, увидев хозяина дома так рано, сжалась на сиденье, будто он уличил её в краже. В гостиной повисла тишина, которую нарушало лишь тиканье часов на стене. — Эээм, простите, генерал, — замялась Изабелла, не выдерживая пристального взгляда и обращаясь скорее к своим коленям, — миссис Донаван сказала, что я могу поиграть, если буду аккуратна. — Не извиняйся, — вздохнул Петерсон, отворачиваясь, и, не особо понимая, что сейчас должен сказать, выдал первое, что пришло на ум. — Рояль ведь для того и нужен, чтобы на нём играть. — Вы не злитесь? — Изабелла, осмелев, всё-таки подняла голову и посмотрела Петерсону в лицо, всё ещё выискивая следы недовольства. — Нет. Ты хорошо играешь. Я просто… просто был удивлён и всё. Изабелла слабо улыбнулась, но в глазах сквозила досада. — Удивлены, что такая, как я, умеет играть? Не вы один. В борделе я одно время была диковинкой, многие приходили посмотреть на шлюху, которая бренчит на дешёвом пианино модные песенки. Пока его не разломали буйные клиенты. Она была права, но Петерсону вдруг резко захотелось убедить её в обратном, хотя он не мог найти ни единой причины, почему. — Это уже не важно, ты вроде уволилась по собственному желанию. И тут Изабелла улыбнулась по-настоящему, всё ещё не смело, но на него больше не косились с грустью или страхом. Против воли, Петерсон с удивлением понял, что ему нравится её улыбка, даже яркие рыжие волосы и россыпь веснушек в этот момент не рябили в глазах, заставляя щуриться. Но подумать над такими переменами в своём сознании он себе не дал. Тени за окном сгустились, и наваждение спало, уступив место задачам, которые не терпели такого преступного отлагательства. — Ты играй, я не против. Заберу документы и уйду, — сказал Петерсон, обрывая их внезапный и довольно неловкий диалог. Он уже повернулся к лестнице, но тут же оглянулся на Изабеллу. — На всякий случай, не выходи из дома. Джим и миссис Донаван пусть тоже будут здесь. — Что-то случилось? Вы нашли того, кого искали? — она мигом поднялась со скамейки и слишком резко приблизилась к нему, будто ещё минуту назад не втягивала голову в плечи в ожидании выговора. — Да, можно сказать и так. Поэтому скоро твои показания могут пригодиться, — ответил Петерсон, направляясь к лестнице, удивляясь, но совсем не возражая против того, что Изабелла последовала за ним. — Неужели меня правда будут слушать? — недоверчиво спросила она, шелестя длинной шёлковой и немного старомодной юбкой, которую пришлось собрать в руке, чтобы не мешалась на ступеньках. Похоже, миссис Донаван одолжила Изабелле свои вещи, которые уже были ей не по возрасту и размеру. — Если всё будет так, как я думаю — да. Но, надеюсь, этого не потребуется, — отрезал Петерсон, толкая дверь в свой кабинет, до которого успел добраться первым. — А если не будет? — тихо спросила она, остановившись в проходе и наблюдая, как Петерсон роется в сейфе, выгребая одну папку за другой. — Я дам знать, и вы с Джимом уедете из города раньше, чем что-то случится. Он сложил нужные бумаги в портфель, набив его так, что застёжки еле сошлись, и глянул на Изабеллу, бледную, но с пылающими щеками, да так сильно, что они почти сливались с огненной копной на голове. Она явно была испугана, но уже иначе, чем в гостиной. Лихорадочный блеск в глазах выдавал в Изабелле желание выжить, совсем как у солдата накануне битвы. Петерсон подошёл к ней и неуверенно, почти жалея об этом жесте, потрепал Изабеллу по плечу, отчего та слегка пошатнулась. Да, он уже и позабыл, как касаться кого-то просто так. — Всё решится в ближайшее время. Ждать осталось недолго. Изабелла молча кивнула, закусив губу. Ответить ей было нечего, а у Петерсона вряд ли нашлись бы слова, чтобы её успокоить. Как будто он вообще умел их находить. Как будто у него оставалось время, чтобы это сделать. Он направился обратно к лестнице, но, остановившись на первой ступеньке, бросил через плечо: — В книжном шкафу справа, на нижней полке, лежат ноты. Там много, можешь выбрать любые. И, не дожидаясь ответа, быстро спустился вниз. Впереди его ждала очередная бессонная ночь.***
И снова знакомая до боли больничная палата с желтоватыми стенами, кроватью у окна и диваном напротив. Леви изучил за три месяца каждую трещинку и потёртость, на которые неустанно пялился, когда делать было уже совершенно нечего, пока валялся тут прикованный к постели. Теперь эта койка мучений была занята Сильвией, а Леви оказался на её прежнем месте — диване. Кстати, довольно жёстком и далеко не таким удобным, чтобы гореть желанием встречаться с ним почаще. Тем не менее, Сильвия ни разу не дала Леви повода думать, что даже самый жухлый больничный матрас был лучше продавленных подушек, когда торчала тут всё своё свободное время. Леви не спал почти двое суток, и голова ощущалась скорее как мешок с отсыревшей мукой, чем венец человеческой эволюции, но отдыха он себе не позволял. Пока Сильвия не очнётся, у него нет на это права. Возможно, улетать из Адриано было ошибкой и стоило на свой страх и риск поискать больницу там, но никто об этом особо и не подумал. Все были ослеплены облегчением, что самое страшное позади. Только вот когда на подлёте к Равене самолёт ощутимо тряхнуло мощным порывом ветра, а Сильвия, которая сидела, прислонившись к Леви, сдавленно охнула, побледнела и в миг покрылась холодным потом, всё резко покатилось по наклонной. Он с ужасом смотрел, как она пытается вдохнуть, сжав руки над сломанными рёбрами, будто могла срастить их, как какой-нибудь хиромант, и понимал — раньше он такое уже видел. В частности, когда разведчики срывались с УПМ. Тогда Ханджи показала, что нужно делать, и Леви научился. Но никто после его манипуляций так и не выжил — увы, воздух в грудной клетке был не единственной проблемой тех бедняг. От самой Сильвии помощи в инструкциях ждать не приходилось — она безуспешно пыталась дышать, но вокруг губ уже расползалась жуткая синева, которая не предвещала ничего хорошего. Леви стащил её на пол, подложив под плечи какой-то мешок, что нашёлся под рукой, и практически рявкнул на притихшего Райнера: — Дай аптечку, — приказал он, но тот уже и так шарил под сидением, прекрасно поняв, как и Леви, что случилось. — Может, успеем сесть? — неуверенно спросил он, наблюдая, как Леви роется среди шприцев, бинтов и различных склянок, что вперемешку валялись в жестяном ящике. Оба как по команде замерли и посмотрели на Сильвию: грудная клетка поднималась всё слабее с каждой секундой, глаза закатились до белков, давая понять, что сознание решило её покинуть. Не успеют. Райнер умолк, а Леви выудил из недр ящика небольшой контейнер с иглами и вытащил самую длинную и толстую. Мыслей в голове не было, кроме одной: «Между вторым и третьим ребром, Леви. Сбоку под мышкой, не перепутай». Ханджи объясняла ему, как какому-то сопляку с задержкой в развитии, что дико его раздражало, но, будь оно по-другому, чёрта с два он бы вспомнил. Игла не дрожала, руки Леви контролировать мог прекрасно. Но пот крупными каплями выступил на лбу, грозя залить глаза, а сердце долбилось о грудину, как безумное. Если он не справится — Сильвия не доживёт до Равены. И в этот раз это будет самой настоящей правдой, которая его размажет, объявив шах и мат в долгой игре, где Леви растерял почти все фигуры. Он не дал себе времени на сомнения: рванул на груди Сильвии рубашку, разрезал лямку бюстгальтера ножом, чтобы не мешалась, и игла вошла в плоть, аккурат между рёбрами, там, где показывала Ханджи. Тихое «пшшшш» в этот момент дало понять Леви, как звучит надежда. Сильвия худо-бедно вздохнула, затем ещё раз, и предательская синева пошла на убыль. Только сейчас Леви понял, что всё это время сам почти не дышал. — Кэп, не вынимайте, дайте я… — Райнер аккуратно подсел сбоку, стараясь лишний раз не смотреть на полуголую грудь, маячившую у него перед носом. Оказывается, он успел соорудить небольшую повязку с маленьким отрезком ткани, который теперь приматывал к основанию иглы. — Не бог весть что, но дотянуть должны. Леви не нашёл в себе сил сказать «Спасибо». Он ни на что больше не мог найти сил, кроме как коршуном следить за неохотно светлеющей кожей, за бьющейся жилкой на шее, и считать вдохи, поверхностные, слабые, но всё же вдохи. Оньянкопон сотворил чудо, умудрившись выжать из этой груды железа с крыльями максимум, а как они неслись на почти силой отнятой у какого-то служащего авиабазы машине до госпиталя, он почти не заметил: иглу они в прежнем положении сохранить не смогли, и Сильвия снова стала сливаться цветом со своими штанами. Он плохо помнил дорогу, понятия не имел, как они оказались в больнице, с трудом узнал профессора, который забрал Сильвию в операционную, а когда кто-то из персонала сунулся его осмотреть — довольно грубо оттолкнул чужие руки, скорчившись на лавке под дверями оперблока. Опять в одиночестве — как только они затащили Сильвию в госпиталь, Райнер мигом растворился в одном из бесконечных коридоров. Но вскоре вернулся, ведя за собой Аки, которая влетела в операционную, как тайфун, едва не выбив дверь. Леви был бы и рад последовать за ней, но благоразумия не лезть под руки там, где от него пользы ноль, хватало. Райнер что-то говорил, но Леви не слушал, и бурчание над ухом угомонилось. Мир сузился, сжался и уместился в пульсации на виске, всё остальное место заняло время, где секунды обрели форму густого тяжёлого тумана, что застилал глаза. Возможно, он уже сошёл с ума. Рано или поздно этого следовало ожидать. Возможно, он уже давно лежит в одном из скорбных домов, привязанный к кровати, и бредит. Возможно, он уже мёртв, а это всё прощальный всплеск мозговой активности и один большой миг перед окончательной чернотой. Возможно, конец давно уже наступил. Просто он не заметил. Но двери операционной хлопнули о стены, привычно сбив очередную порцию дешёвой краски, и взору предстала каталка, на которой лежала уже не синяя, а просто бледная Сильвия, умудрившаяся не помереть в третий раз за несколько дней. И мысли о конце и безумии в этот раз проиграли партию с разгромным счётом. Сейчас, сидя на этом продавленном убогом диване в палате, с которой всё когда-то началось, Леви как никогда ощущал себя живым. Побитым, невообразимо уставшим, но живым. Настолько, что уловил быстрые шаги за дверью до того, как в палату вошла Аки с объёмной укладкой для перевязки в руках. Она молча прошагала мимо Леви, положив свою ношу на прикроватный столик, оглядела Сильвию и, не обнаружив повода для беспокойства, наконец удостоила Аккермана вниманием. Отчего-то поначалу ему показалось, что сейчас ему устроят разнос. И было за что — Сильвию он притащил в госпиталь избитой в хлам и едва ли не полумёртвой. Ведь Аки ни слова ему так и не сказала, лишь смотрела с непроницаемым выражением, по которому, как и всегда, Леви ничерта понять не мог. Он ожидал чего угодно, но не того, что Аки Фудзивара опустится посреди палаты на колени и уткнётся лбом в пол, вытянув руки перед собой. — Спасибо. Спасибо, что вернул её живой, — сдавленно произнесла она, так и не поднимая головы. Леви знал, что это было характерным обычаем в Хизуру, знал, что глубина поклона означала степень уважения, которую выказывал кланяющийся, да и видел подобное не раз, но чтобы кто-то из азиатов вставал на колени перед иностранцем? Да ещё человек уровня Фудзивары, пусть даже её положение и осталось в прошлом. Он несколько секунд просто глазел на эту картину, не в силах произнести и слова, но, как только опомнился и хотел уже попросить Аки встать, та поднялась сама, выпрямилась и улыбнулась, оглядывая поражённого Леви, как ранее невиданную диковинку. — Я знаю, что ты сделал это не ради меня. Но я буду благодарна тебе за это всю оставшуюся жизнь. Леви сглотнул непонятно откуда взявшийся ком в горле. Он много раз возвращался домой после мясорубки, но чаще видел слезы, чем улыбки и благодарности. — А Сильвии с тобой повезло, — пробормотал он и отвёл глаза в сторону, всерьёз опасаясь, что не выдержит и позорно покраснеет. — Ей и с тобой повезло. Должно же было когда-нибудь, — заметила она и взяла обратно в руки укладку. — А теперь раздевайся. Я отсюда вижу, что тебя надо перевязывать. Спорить Леви не стал: приказной тон Фудзивары буквально не оставлял ему выбора, явив поразительный контраст с тем, что было буквально пару минут назад. — Райнер вообще-то тоже в этом всём участвовал, — сказал Леви, пока Аки обрабатывала рану на плече жгучим антисептиком. — Я знаю. Мы с ним уже говорили, не переживай, все лавры достались не только тебе. Аки уже вернула себе прежнюю невозмутимость, но от Леви не укрылся едва заметный румянец на скулах. Если Райнер не идиот, то всё у них сложится. Леви вздохнул — «если» тут имело довольно весомое значение. Но тут уже точно была не его зона ответственности. — Я так понимаю, ты остаешься здесь? — спросила Аки, закончив с перевязкой. Леви кивнул. Чтобы заставить его выйти из этой палаты, должно случиться что-то более чем серьёзное. — Хорошо. Я буду заходить время от времени. И попрошу, чтобы тебе передали одежду. Аки собрала укладку, встала с дивана и, ещё раз глянув на Сильвию цепким оценивающим взглядом, вышла из палаты. А Леви остался ждать. Только в этот раз ожидание не висело над ним тяжёлым заточенным топором, так как внутри сидела твёрдая уверенность, взявшаяся словно из ниоткуда так внезапно, что даже пугало. Но она вещала ему лишь одно — больше никого ему терять не придётся.***
Армин вышел из машины, вдохнул свежий утренний воздух и вгляделся в небо, что постепенно светлело расплывчатыми пятнами, словно в густую и тёмную акварельную синеву плеснули воды. Через дорогу высилось громоздкое здание штаба, где ему снова придётся открывать рот и разговаривать. Армин это умел лучше всего, но, казалось, за последние несколько дней даже его лимит социальной и умственной активности достиг крайней отметки, перешагнув которую мозг рисковал перегреться. Если сжать их многочасовой разговор с канцлером до скупых сухих фактов, главного он добился — «Предъявите существенные доказательства и мы развяжем вам руки». Если нет — верхушка займёт сторону более выгодной силы. А делегацию с Парадиза, которая, согласно сообщению Жана, уже на пути в Равену, встретят не самые приятные новости. И пойдут ли они на конфликт, который сейчас был нужен всем в последнюю очередь, было довольно большим тревожным вопросом. Сделал ли он достаточно для того, чтобы это предотвратить? Армин уже давно ни на что так не надеялся. И в особенности, что Петерсон достал то, ради чего и затевался весь этот бардак. Доказательства, которые позволят выкинуть из рядов армии и правительства тех, кто сгнил до основания, пока весь оставшийся в живых мир не развалился на ещё более разрозненные куски. А для того, чтобы это узнать, нужно пересилить желание сесть обратно в машину и уехать домой. В штаб его пустили без проблем — пропуск, подписанный самим канцлером, давал право прохода куда угодно без лишних вопросов. Стены штаба, серые, давящие что снаружи здания, что внутри, словно брали налог с воздуха — его тут явно не хватало. Или, возможно, Армин уже слишком привык к своему кабинету с огромными окнами, за которыми перед его глазами стелилось небо. А может, его угнетало любое напоминание о Стенах, которых больше нет. Он бывал в кабинете Петерсона от силы пару раз, но дорогу помнил, будто ходил сюда на работу. Далеко не самую любимую и уже набившую оскомину. Армин порядком устал от неопределённости и тотальной нехватки информации и был совсем не в настроении получить ещё одну дозу вопросов без ответов. Практически уверенный в очередном расплывчатом «Пока ищем, нужно ещё потянуть время», Армин прошёл мимо секретаря, который даже не успел толком выдавить приветствие, и толкнул дверь в кабинет. И оказывается, этот день обещал разительные отличия от предыдущего. В одном из кресел сидела Пик, в пыльной, покрытой пятнами от земли походной одежде, которая слабо улыбнулась, увидев Армина, а у окна с пожелтевшими от времени исписанными листками в руках стоял Петерсон и чуть ли не пожирал чернильные строчки взглядом, в котором кипел адреналин. Заметив Армина, он не стал здороваться, не задал ни единого вопроса, вместо всего этого он произнёс лишь одно слово, которое Армин, на самом деле, ждал больше всего: — Попались.
