кроваво-красный ураган

Цунаде усмехается, но это звучит как сдавленный смех, когда она качает головой, глядя на спящую фигуру Араши. Никто из них не выпил достаточно, чтобы полностью опьянеть, а этот глупый парень просто уснул вот так. Вот это ужасный собутыльник. О, черт, в ее голове это звучало нежно. Она принимала рюмку за рюмкой, пытаясь заглушить выпивкой свое замешательство, отрицание (от чего?) и, возможно, сожаление. Цунаде стыдно. Этот мальчик — этот мужчина был таким же, как она. Клан потерян. Семья мертва, а возлюбленный давно умер. (И ее друзья... этот мужчина потерял их всех, но она, Цунаде, бросила их.) Она до сих пор содрогается и плачет, вспоминая Узусио, свою бабушку Мито, которая жила несколько десятилетий назад, и все же этот мальчик (этот мужчина) столкнулся со всеми своими потерями в одном тосте и не проронил ни слезинки. Цунаде не знает, означало ли это, что он уже в прошлом, или он просто слишком устал быть таким... таким. Таким, как она — пьяным, жалким, бессмысленным и полной противоположностью провозглашенному грандиозному титулу «Легендарный Саннин». «Я не легенда!» Ей хотелось прокричать это, высечь это на проклятой земле, когда люди скорчили рожу и пробормотали: «Так вот он, легендарный Саннин, как разочаровывает...» «Каа-сан, я думала, что Цунаде-химе — величайшая куноичи...» «Что в ней такого легендарного? Она просто...» «Как Мед-Нин может быть таким жалким...» «И Конохагакуре возлагала надежды на таких, как она...» «Этот пьяница? Тот, у которого огромный...» «Подсадная утка Цунаде-» «Легенда, да. Легендарный простак». «Я не разочарование легенды!» Она хотела, чтобы эти слова были напечатаны по всем странам. «Я такая же, как ты, — человек!» Разве ей не позволено горевать? Разве ей не позволено утонуть в своих печали? Разве непроницаемый, железный склад ума должен был быть предметом поклонения? Но потом ей стало все равно. Цунаде ненавидела это. Ненавидела свою слабость и ненавидела свое принятие ее. Она была алкоголичкой. Она была игроком. Она была циничной. Она была неудачницей. Ну и что? Она задается вопросом, не стало ли это ее психопаткой. Она была самым опытным Мед-Нином; она могла спасать жизни. Но она этого не сделала. Может быть, именно вина заставила ее спасти блондина Дейдару. Она увидела Узумаки, их двоих, и мгновенно сдалась. Была ли это вина? Заслуживала ли она, чтобы ее за это благодарили? Цунаде кладет руку на кулон, подаренный ей дедушкой. «Цуна, синоби не умирают за свой долг, ты понимаешь это? Они умирают за свою Волю — свою Волю Огня». Hi no Ishi. Она была внучкой Сенджу Хаширамы, но ее считали внучкой Шодайме. У нее ее не было — Воли Огня, больше нет. (Имела ли она ее изначально?) Но это... может измениться. «Я не понимаю, Оджи-сама. Каге — это тени Наций. Конечно, синоби умирают за свой долг». «Тебе не нужно понимать это, Цуна, чтобы иметь это. Человек с Волей Огня любит, верит, лелеет и борется, чтобы защитить свою семью. Вот и все, что в этом есть на самом деле». Она расстегивает ожерелье, которое носила всю свою жизнь, бесстрастно глядя на качающийся кулон. Ожерелье было проклято, она верила, оно стало причиной ужасной смерти ее близких. Но, возможно, она думала обо всем этом неправильно. «Я убиваю не ради мести, я убиваю, чтобы предотвратить еще большую трагедию». Цунаде надевает его на шею Араши. «Встречать новых людей и любить новых, потому что они бы этого хотели». «Я не хочу умирать...» — голос Дэна хриплый и полный боли. «Мне еще есть что сделать...» Дэн поднимает взгляд, а Цунаде отводит взгляд от этого кровавого ожерелья... «Новым целям отдал ушедший». А что сделала Цунаде? Может быть, ей следует найти свою Волю Огня как Сенджу Цунаде, а не как Достопочтенная Внучка Сёдайме. Для других эта идея не имела смысла, но для нее осознание этого зажгло решимость в глубине ее живота. (И если этот камень смягчит морщину на его лбу и смягчит боль в губах, если этот камень поможет прогнать все ужасы, с которыми Араши сталкивается во сне, тогда Цунаде всегда сможет сдержать легкую улыбку, мелькнувшую на ее лице.) Курама фыркает в тихом ментальном пространстве, не зная, что думать о Цунаде. С одной стороны, она была связана не только с этой надменной старой сумкой, Мито, но и с Хаширамой с его надоедливым Мокутоном. С другой стороны, это был первый раз, когда Араши нормально выспалась, и это из-за ее знакомой чакры. Она также была сильной, когда поднималась со своего задницы, и довольно надежной, пока не увидела кровь. Что было жалко, потому что кровь - часть нормальной жизни, не говоря уже о жизни шиноби. Но она исцелила взрывного отродья, и он, возможно, был немного благодарен - нет, никак нет. Черт возьми, он ненавидел заботиться о людях. Когда Араши просыпается, он чувствует удовлетворенную полноту в своих конечностях. Судя по легкой сухости во рту, он мог сказать, что спал намного дольше обычного. Может быть, часов семь? Снаружи было туманно-синее, и вокруг было тихо, за исключением звуков легкого дыхания. Тогда раннее утро. Он не знал, что думать о своем импровизированном тосте, это было похоже на то, что произнесение их вслух полностью отбросило мысли о том, чтобы сдаться. Только когда он вытянул руки вверх, это было... «Ожерелье Шодаи?» Первое, что пришло на ум, было: «неудивительно, что я так хорошо спал», за которым последовал прилив тепла и ласки, который, к его ужасу, едва не вызвал у него слезы. Это считалось семейной реликвией Сенджу, сокровищем Цунаде. Но этот ход мыслей был резко нарушен осознанием того, что он изменил будущее. « Этот мир — будущее Наруто. Что станет с его будущим одобрением на пост Хокаге или кем-то в этом роде, а также с речью и пари о преодолении глупого, выдуманного проклятия, которое убивает всех, кто его носит?» «Сопляк, это не имеет значения. Ты уже изменил будущее, когда убил членов Акацуки». «И разве Обасан все еще не боится крови? Что теперь? Она никогда не станет Хокаге? Что-' «Араши, это не имеет значения». «Это не... Извините?» «Перед лицом умирающего мира и всех вас, мясных мешков, превращающихся в прославленное удобрение для дерева, можете ли вы действительно сказать, имеет ли значение, получит ли Наруто ее одобрение или нет? Он сделает это в любом случае со своим Ниндо и другими своими друзьями, вам не нужно беспокоиться о деталях». «Я... я сейчас в таком замешательстве, а ты... ты на самом деле пытаешься меня утешить». Курама скалит зубы: «Тебе придется заплатить за мои сеансы терапии». «Тупой лис, как будто это даже помогло. Я все еще в кризисе». «С тобой все в порядке. Убей Зецу, а с остальным разберешься позже». «Ого, вот так просто? Позже разберёмся?» «Что ты собираешься делать? Бруд?» Курама отшатывается, словно эта идея ударила его по лицу, и Араши вздыхает. «Никогда не меняй Кураму». «Хм, как будто какой-то ничтожный человек вроде тебя может указывать мне, что делать». («Что это, Рэд?» — насмехается Цунаде, когда Араши обнимает ее. «Я не считала тебя человеком, склонным к прикосновениям». Тем не менее, она обняла его в ответ с такой же приземленной стабильностью. «Спасибо», — его голос звучит приглушенно, так как он уткнулся лицом ей в плечо. «Все должно быть наоборот», — грустно вздыхает женщина.) («Я должен поблагодарить вас, Араши-сан. Я всегда верил, что Цунаде-сама встанет на ноги, я верил в это, но я никогда не мог ей помочь. Она никогда раньше не выглядела такой живой».) Несколько дней спустя Итачи отправился за данго. И ничего хорошего из этого не вышло. «И как это произошло?» Араши скрещивает руки и приподнимает бровь. Итачи не переминался с ноги на ногу, потому что Учиха этого не делал. "Мне жаль." «Это не вина Тачи-нии, хм», — вмешивается Дейдара. «Я просто брал данго», — говорит Итачи немного виновато. «Я никогда не ходил с Кисаме, потому что у меня был... э-э-» «Страшная репутация Учиха-ядерщика S-ранга, за которой нужно следить?» — Карин поправляет очки, саркастически глядя на Итачи. «Да». Итачи кивает почти профессионально. «Я был под прикрытием как Nuke-Nin. Однако я не осознал, что я все еще под прикрытием как преступник — я поддался своим порывам сегодня, это был провал с моей стороны. Искренние извинения, этого больше не повторится...» «Нет», — решительно возражает Араши, прерывая свой официальный отчет, и Итачи смотрит на него взглядом слегка напуганного щенка. «Я не хочу слышать извинений...» Мужчина глубоко вздыхает, и Итачи немного ёрзает. «-Я хочу услышать, как ты усадил богом забытого Саннина на диван». Араши делает резкие жесты в сторону Орочимару , находящегося в коме . «Слушай сюда, ты, скользкий, отвратительный змеечеловек, — шипит Араши в бессознательное лицо Орочимару, — как только я сниму с тебя эту проклятую печать искоренения, я дам тебе пощечину по твоему скользкому, отвратительному лицу змеечеловека, понял?» «Данна, о чем ты бормочешь, м?» — спрашивает Дейдара, отталкивая Карин, которая пристально смотрела на нити чакры Араши, которые тянули и дергали печать. «Уходи, Дей», — говорит Карин, не отрывая глаз от быстрых движений чакры Араши. «Это печатные штуки, ты либо смотришь и учишься, либо иди на хер». «Карин!» — в ужасе говорит Итачи на заднем плане. «Карин в чем-то права, Фейерверк. Но этот тип Фуиндзюцу чувствителен... Я бы предпочел, чтобы никто из вас за мной не наблюдал». Как раз в тот момент Итачи вбегает и вытаскивает двух жалующихся детей. «Неет, Дей, это все твоя вина!» «Успокойся, хм, твоя голова выглядит так, будто она сейчас взорвется, хм». Спустя мгновение Дейдара продолжает: «Вообще-то, это было бы б...» Араши силой отвлекается от разговора, снова сосредоточившись на Фууине перед ним. Это была какая-то извращенная работа — что-то среднее между печатью Обито и печатью Данзо Zekka Konzetsu no In (Печатью Искоренения Проклятого Языка), которую Данзо накладывает на детей. «Это моя вина», — выдавливает Цунаде, крепко сжимая, судя по всему, четвертую бутылку сакэ и осторожно наблюдая за состоянием Орочимару. «Джирайя и я оба ушли, а Данзо забрал Орочимару себе, я должна была...» «Нет, Шимура Данзо не должен был быть таким «амбициозным», и Хокаге должен был что-то сделать». Араши рычит, потому что не хотел думать о нем плохо, но разве Сандайме сделал что-то, кроме доброты? Доброта была бесценна, но... Он думает о «снисходительности» на войне и старается не расхохотаться. Араши вспоминает, как Какаши рассказывал ему о попытках Данзо убить Сарутоби, как Тензо приказал украсть Шаринган Обито... а потом было его сотрудничество с Орочимару - например, в руку Данзо было вставлено пятьдесят Шаринганов, а Сарутоби даже не проверил! Зверство за злодеянием, причиненное и - сделал ли он что-нибудь? «У Орочимару всегда было что-то не так с головой после смерти родителей». Цунаде прищурилась. «Но Райя и я всегда наставляли его на путь истинный, и мы уходили- А потом- аргх! Данзо, Данзо, Данзо, мы должны были знать лучше. Коноха славится своей командной работой, черт возьми. Легендарный Саннин, черт возьми. «Величайшая команда шиноби», рожденная в Конохе, даже не команда ». Араши не отвечает, вместо этого просто сосредоточенно сжимает губы. Орочимару был героем Второй войны, поэтому операция Данзо ROOT не была такой сложной, и Печать Искоренения не использовалась. Орочимару... он, вероятно, был прототипом, причем неудачным. Попытка запечатать эмоции человеческого мозга, прикрепив печать к самому основанию своих чакральных катушек, чтобы гарантировать, что ее нельзя будет снять - это было больно. Это было похоже на «Кинкоджу но Фуда» (Запретный индивидуальный проклятый ярлык) Мадары, но было более запутанным, прикрепленным не только к сердцу, но и по всему телу. «У некоторых АНБУ из Деревни есть печати, которые действуют после их смерти. Я думаю, что это, вероятно, была извращенная версия их Ура Шишоу». Вместо этого Араши говорит, потому что он «еще не встречал» Обито или Мадару, поэтому он не мог безосновательно назвать это Джуином. «Двойная печать тетраграммы? Черт. Я не знала, что это можно испортить. Данзо действительно превосходит ожидания, не так ли?» — выплевывает она. «Да». Араши делает паузу, пытаясь связать информацию в понятное предложение. «Она также была прикреплена к его Вратам и испортила его Духовную Чакру. Если бы я снял печать обычным способом, она бы активировалась, и Орочимару умер бы, а мы были бы запечатаны с ним». Он смотрит на большую печать на спине Орочимару, каждая матрица глубоко связана со многими Вратами: Врата Жизни... Врата Вреда... Врата Смерти... и вздохнул, снова затачивая свою нить чакры, пока она не стала тонкой и тонкой, и вклинил ее под метку чакры, разрезая тонкий слой, который был прикреплен к ней, и осторожно отрывая его. После этой операции он чувствует, что может претендовать на профессию хирурга и сдать ее с блеском. «Обычно, чтобы снять печати, нужно найти слабое место, направить в него чакру и выжечь его», — Араши снова сгибает пальцы. «И для этого ты...» Она наклоняется, искусно осматривая работу Араши. «...отрезаешь концы нервов и чакровых спиралей, прикрепленных к нему». Она нерешительно свистит. «Это требует некоторой ловкости, Рэд». «Ну, если я просто прикоснусь к печати, она может понять, что я ее срываю, и взорваться. И это тоже еще одна вещь». Араши стонет, «чакра Данзо тоже каким-то образом была запечатана в ней. Что-то вроде Джуина Орочимару, который портит мозги, и поскольку Орочимару уже был на грани безумия, она разделилась на отдельную личность. Дух чакры Данзо слился с испорченной личностью Орочимару и взял под контроль или подавил его тело... как бы то ни было. Я не Яманака, я не понимаю, что происходит в голове». «Но это может сыграть нам на руку», — размышляет Цунаде. «Если мы уничтожим и запечатаем пораженную часть, Орочимару станет самим собой. Может быть». "Обасан", - тихо начинает Араши, руки и нити чакры перерисовываются из распростертого на земле Орочимару. "Даже если я сделаю это, он... не сможет сражаться после этого. Его нервы полностью сожжены, его спирали чакры ужасно изнашиваются - все концы, которые я отрезал своими нитями чакры, уже умирали. Худший сценарий: когда Орочимару проснется, он будет испытывать неописуемую боль. Если это произойдет, я убью его". Араши смотрит в карие глаза Цунаде, смертельно серьезно. "Поверь мне, когда я говорю, что не делаю ничего подобного, но я серьезен, когда говорю, что это будет милосердие". «Я знаю, сопляк, я Мед-Нин. Я прекрасно знаю, что подразумевают эти условия». Она громко выдыхает и закрывает глаза, выглядя измученной, прежде чем они резко открываются через несколько секунд. «Значит, если я введу его в искусственную кому, а затем исцелю его и его полуумирающее тело, с ним все будет в порядке, не так ли?» Цунаде смотрит в ответ так же свирепо. «Однажды брошенная, я буду чувствовать себя виноватой. Дважды брошенная, и я не имею права называть себя Саннином. Давай». Сидзунэ сидела на полу, прислонившись головой к двери. «Но Цунаде-сама...» «Нет, Сидзунэ, это не для тебя». Она никогда не чувствовала себя такой беспомощной. Шизуне всегда была той, кто латала дыры Цунаде, Шизуне всегда была рядом, но... Умирающие нервы, разрушенные спирали чакры... она была бесполезна перед лицом этих, по сути, неизлечимых состояний. Но Цунаде была лучшим Мед-Нином в Пяти Наций, она могла это сделать... Хотя вид крови вызывает у нее посттравматическое стрессовое расстройство. (Шизуне могла только надеяться, что разговор с Араши-саном подтолкнет ее к упорству.) Цунаде засунула палец в рот, посылая мощную волну чакры в горло и... «Хеур -уррх », — ее вырвало саке, которое она пила весь день, хотя она знала, что это не поможет, даже намек на сонливость мог испортить операцию. «Вам нужно просмотреть все Восемь Врат, основное ухудшение сосредоточено вокруг вторых, третьих, четвертых и восьмых, но оно распространяется по большей части его тела». Все Восемь Врат... даже целая команда элитных Мед-Нинов испытывала трудности с восстановлением и исцелением одного или двух. Что касается метода, лучшим был самый простой способ: ей пришлось бы разорвать поврежденные спирали, а затем регенерировать их правильным образом. Чтобы контролировать рост на клеточном уровне... только Цунаде имела этот контроль чакры. Чтобы исцелить все Восемь Врат самым простым и безопасным способом, нужно было передать ей Митотическую Регенерацию и активировать ее Бьякуго, используя таким образом ее жизненную силу. А затем, после исправления его чакры, нервы Орочимару должны начать медленно восстанавливаться, поскольку его Врата Исцеления будут наполнены чистой чакрой, и она сможет использовать усовершенствованную и улучшенную версию Сёсэн Дзюцу (Техника Мистической Ладони), чтобы ускорить процесс, заранее удалив уже мертвые или слишком поврежденные клетки... Столкнувшись с таким препятствием, Цунаде обычно не обращала на него внимания, затем терла виски и кричала на Шизуне ради удовольствия, но сейчас ее мотивом были не только чувство вины, долга или сожаления, это было товарищество и что-то более глубокое, чем просто «друзья». Это была команда. И как товарищ по команде она не могла его подвести, особенно когда уже это сделала. «Это для команды». Цунаде расправляет плечи и вытирает рот, сгибая каждый палец и ломая каждую кость. Тонкий слой призванного суйтона покрывает ее руки, пока она полностью дезинфицирует их. С помощью скальпеля чакры она провела тонкую линию по правой руке Орочимару и была отстраненно удивлена ​​тем, что ее руки не дрожали даже при виде крови, потому что... Это не была кровь умирающего человека. Это была кровь человека, которого она могла исцелить. Она закрывает глаза и дышит, проглатывая любую рефлекторную реакцию на красную жидкость. Она убирает руки от импровизированного операционного стола, когда чувствует подергивание пальцев, если бы не чакра, все еще текущая через ее руки, она бы схватилась за шею за моток нити — ожерелье Оджи-самы — но его там больше не было. И ах, это верно. Это было с Араши. Цунаде уже чувствует, как в ее глазах нарастает жар, как она автоматически стискивает зубы от темной жидкости, воспоминания невольно всплывают на поверхность, но вместо того, чтобы паниковать и тщетно отталкивать их, как она всегда делала, она... Она принимает это. Принимает неоспоримое чувство грусти, тоски, омывающее ее. Она видит их тела, их трупы. Она видит кровь, которая текла по ее пальцам — она дрожала тогда, она смутно помнит, дрожала так сильно, что ее Ирё Ниндзюцу не получилось гладко. Она выдыхает сквозь голоса, которые, как она знает, нематериальны, она вдыхает, чтобы оттолкнуть призрачный дождь, который, как она знает, не капает по ее лицу, как это было во время событий того дня. Это был не тот день. Ее там не было. Затем она думает о другом темно-малиновом цвете, который отдаляется от ее бабушки и только на оттенок темнее, чем у Кушины. Тот же кроваво-красный цвет — только он не пугал ее. Этот мужчина с яркими рыжими волосами был так же напуган, так же ненадежен, и все же его голос не дрогнул, его руки не дрожали, единственное, что показалось ей уязвимым, — это его печальные глаза. И даже тогда, для Цунаде, он выглядел воплощением непоколебимой храбрости и силы. Думая о Дэне, думая о Наваки, а затем думая об Араши, она открывает глаза и снова дышит. Кровь вдруг перестала казаться такой уж страшной. Теперь она ей не мешала, она была ее движущей силой. Сенджу Цунаде была величайшим в мире ниндзя-медведем и куноичи, но до этого она была легендарным санином, принцессой слизней из самого печально известного трио Конохи, а это означало, что она была товарищем по команде Джирайи и Орочимару. Цунаде будет соответствовать своему имени, своей индивидуальности. (Ее команда.) Поверьте в это. (Она человек с легендарными способностями, а не легенда, способная творить чудеса. И если быть человеком разочаровывает других, то эти люди могут идти на хер.)