Warm rain

      Прошло ещё несколько дней, прежде чем Минхо окончательно убедился в своих невинных и нежных чувствах к Джисону, что с каждым их разговором становился... Всё мрачнее?  Будто яркое солнце стали перекрывать большие, грозовые тучи. Он всё больше и больше погружался в свои видимо не очень позитивные мысли, и будто потухал на глазах. Стал реже улыбаться, и времени с Минхо проводить стал тоже меньше.  Сама мысль о том, чтобы причинить боль такому беззащитно нежному и сияюще жизнерадостному мальчику, не могла уложиться в голове Минхо - это казалось кощунством, абсурдом, почти преступлением против самой природы этого света, ведь в Джисоне было столько тепла, искренности и какой-то ослепительной живости, что даже короткое знакомство с ним оставляло след, как будто он самый редкий луч солнца, пробившийся сквозь многолетнюю тьму. Минхо не мог понять, как кто-то вообще способен ранить его, затушить эту внутреннюю искру. Как это мог сделать тот, кто состоит в хоть и шатких, но длительных отношениях с таким наивным Джисоном?

...

— Стой, Джисон, мм... — Минхо запнулся, глядя на то, как парень поправляет светлые пряди перед зеркалом у выходной двери.  Старший сглатывает вязкую слюну, образовавшуюся в ротовой полости, и не может ничего произнести, будто вместе с ней проглотил и все слова.  Хан оборачивается на него. В янтарных глазах таится волнение и предвкушение, а в темных глазах напротив тревога и паника.  — Минхо, не переживай... он ведь не такой, я знаю, я... — Джисон тоже сбился с речи и опуская взгляд вниз, подходит ближе к старшему. — Он не причинит мне вреда!  Недоверчивый и встревоженный взгляд друга Джисона заставил вспомнить след от удара по щеке, что сошел буквально с день назад. — Если что-то случится - я позвоню. Обещаю! — чуть приподняв уголки рта, произносит парень, облизывая нижнюю губу, чувствуя на ней лёгкий привкус железа. Он не хотел показывать Минхо что тоже волнуется перед встречей с Ёнджоном, которого недавно увидел впервые за полтора месяца.  Боязнь за младшего кажется не хотела покидать Минхо, но тот мог лишь с опаской кивнуть головой, ведь ничего другого он сделать не может. Переубедить влюблённого человека почти невозможно - все это знают, как знают и то, что влюблённость затмевает разум, и никакие доводы не способны пробить её плотную броню. И самого Ли сейчас было не переубедить - бесполезно, тщетно, почти жалко пытаться, ведь даже по обрывкам рассказов о Ёнджоне можно было сложить цельную картину: человек, у которого за внешним лоском скрывались холод, расчет и болезненная потребность подавлять. Но младший, окрылённый своими чувствами, упоённый иллюзией близости, держался за эту веру с таким упрямством, будто любая трещина в его представлении об этом человеке могла расколоть не только образ, но и его самого.

...

Изо рта парня в чёрном струится едкий дым, что клубом поднимается вверх, ближе к небу, а уже через секунду рассеивается в морозном воздухе.  Джисон оглядывается вокруг, среди толпы полураздетых иностранцев, пытаясь зацепится взглядом за знакомый силуэт. Ёнджон сам выбирал место для их второй встречи в Сеуле. Один из самых печально известных районов столицы, в который корейцы даже соваться не хотят, наполненный сплошными барами и клубами.  Джисон не любил толпы людей. Тем более таких - потерявших рассудок, угашенных в пух и прах, развратных и выпивших.  Они всегда с Минхо посещали тихие места, например пляж неподалеку от университета, который еще с первой недели прибывания в столице, показался Джисону самым комфортным местом, и слушая шум подходящих к берегу волн, хотелось остаться там навсегда.  Сейчас, в толпе шумных причудливых людей, с сигаретами и пошлыми мыслями, вдруг очень захотелось обратно в слегка неприбранную, но невероятно уютную комнату, в которой почти всегда приглушен свет, а за спиной светловолосого, сидит за столом в забавной позе с поджатой под грудь ногой и делает задание на дом Минхо. В голове у студента сейчас крутилась лишь одна мысль - „ найти Ёнджона ”. Найти Ёнджона и побыстрее покинуть неприятный район, вместе с родным человеком, держа его за руку. За руку, которой тот совсем недавно ударил Джисона по лицу. Взгляд, полный надежды, кажется наконец цепляется за знакомое лицо и сквозь толпу Хан старается протиснуться к черноволосому, полному безразличия парню.  — Ёнджон! — восклицает младший, сумев пробраться ближе. — Я так долго тебя иск... Не успев даже договорить, Джисон начинает кашлять, пытаясь прочистить горло. Высокий мужчина перед ним выкидывает сигарету на асфальт, предварительно сделав затяжку и выдохнув яд дыма прям в лицо своему парню.  — Ты опоздал. — почти нежно произносит Ёнджон, хватая младшего за левое запястье и ведя за собой через толпу.  В глазах мужчины читалось раздражение и едва сдерживаемое презрение, но выражение лица мастерски оставалось нейтральным. Наверное каждый, кто хоть на миг бы сейчас остановился, он бы заметил в его взгляде не интерес — а злость, тонкую, но острую, как бритва.  Каждый, кроме непосредственно, самого наивного и доверчивого Джисона. — Прости пожалуйста, я... — ударяющиеся об тело парня чужие плечи и руки, мешали договорить. Хан начинает глотать воздух, пытаясь успокоится и внушить себе то, что он в безопасности с Ёнджоном, но кажется даже его мозг отказывался в это верить. — Куда мы идём?  — Ко мне. — отдалено слышит в ответ младший, жадно с усилием втягивая каждый вдох.  — Ты снял себе квартиру? — задается вопросом Джисон, всё ещё судорожно вдыхая, пытаясь насытится хоть и грязным, но воздухом. Скопление пьяных иностранцев потихоньку рассеивается, а ладонь вокруг запястья сжимается крепче.  — Снял. — коротко отвечает мужчина, увеличивая темп шагов. Из-за разницы в росте, Джисон почти срывается на бег. — Нам.  Он застыл, как будто не сразу понял сказанное своим парнем. Брови чуть приподнялись, губы дрогнули в тихом, неловком напряжении. В глазах мелькнуло искреннее удивление, почти растерянность. Джисона дёргают и он вновь идёт за Ёнджоном, быстро перебирая ногами. — Нет, Ёнджон, я не могу, моя комната в общежитии, она... — Хан ловит на себе сердитый, лишённый былой нежности взгляд - тот самый, что раньше окутывал его теплом. Он тяжело сглотнул, чувствуя, как во рту тягуче собирается слюна и продолжил. — Она оплачена на следующие полтора месяца, я не мо... — Плевать я хотел на твою комнату и твой сраный университет! — срывается на крик мужчина, притягивая к себе за то самое настрадавшееся запястье Джисона, глядя в его испуганные глаза. — Я прилетел сюда, теперь мы снова вместе, что тебя ещё, блядь, не устраивает?  На искрившемся фонарями и неоновыми вывесками переулке, абсолютно всем было всё равно на массивного мужчину, схватившего за подбородок хрупко-выглядевшего парня, чьи мысли были забиты предупреждающими словами Минхо.  — Всё... устраивает... — с надрывом произносит младший, зажмурив глаза, попутно ухватившись ладонями за рукав Ёнджона.  У того на губах вдруг появляется притворная улыбка, а пальцы, сжавшиеся вокруг подбородка расслабляются и слегонцой несколько раз прихлопывают Джисона по щеке. — Верно. Джисон, пойми. — он шумно вдохнул, задержал дыхание на мгновение, словно сдерживая бурю внутри, а потом выдохнул - долго, тяжело, с усилием, будто выпускал из себя злость вместе с воздухом. — Я понимаю тебя, ты ведь всё ещё подросток. Стремится к ослушанию и пылать духом сопротивления - это нормально. — почти ласково говорил мужчина, но его выдавали его скрипящие от злости зубы и через чур приторный тон. — Но ты здесь никому не нужен. Ты мой, Джисон. Твоё место в Яндоне, со мной. — на лице Ёнджона красовалась слишком сладкая улыбка, чтобы быть искренней.  Янтарные глаза Хана, в которых сейчас отражался лишь его самый близкий человек, были наполнены тревогой и испугом. Уж слишком противоречивы вещи что доносятся из нежных уст, таким невероятно ласковым тоном.  Он не хочет так. Не хочет всю жизнь проторчать в деревне, где даже нет нормального кофе.  Не хочет потратить всего себя на угнетающие его отношения, в угнетающем его месте.  — Нет, нет... — почти шепотом произносит младший, часто моргая, боясь чужого пристального, томного и очень сурового взгляда. — Я не хочу так, Ёнджон... Я хочу учится в университете, я хочу остаться здесь... — нерешительно молвит Хан, светлые прядки слегка прилипли к покрывшемуся испариной лбу, а во рту стало так липко и сухо, что казалось будто он сможет выпить целый бассейн воды. Взгляд Ёнджона меняется, а рука что раньше придерживала младшего, сейчас отталкивает его от себя, и тот с глухим звуком падает на пропитанный влагой асфальт.  — Хан Джисон! Ты незрелый и тупой! Ты ещё не понимаешь что в таком, блядь, гигантском городе, ты никому не сдался! — сдержанность Ёнджона срывается и голос непроизвольно становится громкий. Хан на асфальте поджимает ноги и встревоженно смотрит снизу вверх на парня стеклянными глазами.  Резко тот осекается и затыкается, тяжко дыша. Вдруг на его лице появляется всё та же притворная улыбка, а сам мужчина опускается на коленки, чтобы поднять своего парня. — Джисон, ты же знаешь как сильно я тебя люблю, да? — деланно ласково произносит Ёнджон, приближаясь к лицу Хана и оставляя на нем нежный поцелуй, пропитанный едким запахом табака. — Я сделаю всё, чтобы с тобой было всё в порядке.  Наполненные слезами глаза размытым взглядом пытаются разглядеть на чужом лице долю искренних эмоций. Джисон шмыгает носом и поднимается на ноги с помощью мужчины, что сразу же огибает его руками в объятиях. Хан в попытках прижаться ближе, теряется в запахе табака и закашливается. Но это уже всё неважно. Сейчас он чувствует позитивные эмоции, его обнимает любимый человек, а это главное.

...

Минхо сидит облокотившись об каркас деревянной кровати, в почти полной темноте, лишь настольная лампа на его стороне светит куда-то в блокнот, не сильно освещая общежитскую комнату. Он ждёт почти два с половиной часа, а от Джисона ни звонка, ни сообщения. Через примерно десяток минут общежитие закрывают, и вообще, Минхо должен был давно спать, но он не может. Не может уснуть, не узнав что с Джисоном всё в порядке. Он не думал что может так волноваться за кого-то. Не думал что может испытывать такое сильное желание увидеть кого-то.  Ногти на левой ладони уже сгрызаны почти под ноль. Минхо облокачивается об кровать и прикрывает глаза. Сон грозился вот-вот настигнуть его, но он каждый раз вставал и ходил туда-сюда по комнате. Он уже успел застелить кровать Джисона и слегка прибрать канцелярские принадлежности на его столе, так ему наверняка будет приятнее завтра делать задания.  Ли поворачивается на левую сторону комнаты, пытаясь хорошенько проморгаться. Даже когда Джисона нет, он постоянно видит как тот расчесывает высветленные волосы у зеркала, иногда неловко роняя расческу на пол, видит как тот спит в странной позе повернувшись спиной к стенке, иногда забавно хмурясь или корча причудливые рожицы, видит как тот вылетает из душа в одном лишь полотенце, в неподдельном испуге, указывая за дверь и крича в панике, словно объявляет о пожаре, о том что в углу паутина, а на ней гигантский и опаснейший паук. Все эти воспоминания заставили Минхо невольно натянуть уголки губ вверх. Он глуповато улыбался, уставившись в сторону собственной половины комнаты Джисона, в глазах светилось предвкушение, на губах играла почти детская радость. Он даже не заметил, как щёлкнула дверь - только моргнул, будто очнулся, пойманный за этим нелепым, забавным действом. — Что делаешь? — с нечитаемой эмоцией на лице, задается вопросом младший, аккуратно прикрывая за собой входную дверь. — Джисон!! — восклицает Минхо, тут же вскакивая с места и словно верный пес, бежит в сторону хозяина. — Как ты? Как всё прошло? — виляя фантомным собачим хвостом, интересуется Ли. Он и правда невероятно рад видеть Джисона в нормальном состоянии, но вот... Его совсем непонятные эмоции? — Всё хорошо. Я ведь говорил что всё будет в порядке. — Точно? — слегка поджав губы, любопытствует Минхо, но почти сразу же ловит на себе уставший взгляд. — Ладно, ты... Отдыхай! Может завтра поговорим? Но Джисон уже не отвечает своему старшему, лишь осторожно кивает, доставая спальную одежду их под подушки и направляясь в сторону ванной комнаты.  Минхо проводит его взглядом с ноткой грусти, всё-таки раньше они по вечерам долго разговаривали, обычно сидя на полу перед своими кроватями. Но всё изменилось.  Уже через несколько минут, темноволосый лёг на постель, и под журчание воды из соседней комнаты, быстро погрузился в сон, выполнив свою главную миссию - дождаться Джисона.

...

На следующий день Минхо проснулся с температурой, видимо не стоило ждать своего соседа по комнате сидя на полу. На пары Джисону пришлось идти одному.  Он аккуратно прикрыв входную дверь, ведь сон решил вновь смежить веки старшего, спустился на первый этаж и покинув общежитие, отправился к заглавному зданию, где вот-вот с минуты на минуту начнется первая пара.  Культурология, что сама по себе являлось донельзя скучным предметом, сегодня утомила Джисона как никогда. Наблюдая за формировавшимися тучами за слегка грязным окном, он чувствовал что кажется прям щас утонет в дрёме, если преподаватель хотя бы не даст какое-то задание. И вообще, зачем архитектору знания в этом невероятно важном предмете?  Кажется все профессора Сеульского Национального Университета сговорились сегодня утром и решили рассказывать материал до невозможности нудно, потому-что другого ответа Джисон найти просто не мог. Видимо решили довести бедного студента, вечно сидящего повыше, у которого и без уроков в голове была буря мыслей и чувств. Даже в кафетерии сегодня было крайне нудно. Выбора в кушаньях не особо много, и студентов за столами мало и все какие-то... пресные, и даже местная злыдня-уборщица не отругала Джисона за грязь оставленную им на полу, после сырости на улице. Казалось ничего не сможет привнести красок в этот донельзя унылый и такой тусклый день. — Хан Джисон, кажется?  Пухлые губы медленно смыкаются, а палочки с морской капустой замирают в воздухе, затем едва заметно отстраняются от лица и опускаются вниз - как будто рука, ведомая внезапной мыслью, потеряла прежнюю уверенность.  Он медлительно оборачивается на чересчур знакомый, и очень мягкий голос - тот самый голос, что словно достаёт из глубин памяти отголоски давно забытой сцены, и его взгляд сталкивается с фигурой рыжеволосого надменного парня, стоящего перед ним. Того самого, которого Минхо длительное время назад, приводил к ним в комнату, в тот день, когда он ещё и представить не мог, что неуклюжий парень, впаявшийся в него в коридоре университета, будет вскоре не просто случайным прохожим, а тем, с кем ему предстоит делить стены, воздух и тишину общей комнаты. — Да, — неуверенно отвечает Хан, его пальцы сжимаются вокруг пластикового подноса, и он, словно осторожно управляя хрупким балансом, медленно отодвигает его к краю стола. Его движения сопровождаются гордым взглядом, Джисон двигается за подносом, давая подошедшему достаточно места, чтобы тот мог сесть рядом. — Что-то случилось? — Да нет, — хмыкает парень, его лисий взгляд скрывает какую-то странную загадочность, а тонкие пальцы поправляют очки на переносице. Он садится рядом с Джисоном, не глядя на него напрямую. — Просто... Я знаю, как вы сблизились с Минхо, и подумал, что, возможно, должен тебе кое-что рассказать.  Лисьи глаза парня, блеск которых едва заметен, даже в таком освещенном помещении, вызывают странное волнение, и в голове проносятся тени сомнений, хитрые и проницательные, почти сразу поглощают внимание Джисона. Чем-то неуловимо настораживает спокойствие рыжеволосого, и видя его пренебрежительный взгляд, казалось из его уст может донестись абсолютно любая информация.  И даже та, которую Джисон не желает узнавать. 

...

В тот день всё и началось. 

Поначалу обычные, ранее веселые и наполненные заботой дни, стали медлительно заполнятся спорами, которые все учащались и учащались с приходом каждого нового дня. Затем легкие споры переросли в ссоры, когда Джисон мог даже хлопнув дверью, покинуть комнату, а Минхо в свою очередь отчаянно пытался всё исправить, даже когда вина была точно не его.  Конфликты, что теперь прочно укоренились в их повседневности, словно неизбежная переменная в уравнении каждого прожитого дня, разожгли в обоих бурю новых, до конца не осознанных чувств.  Только жаль, что чувства эти оказались столь разными по природе, что стали зеркальным отражением друг друга - чужими, несовместимыми. В Джисоне разгоралась тлеющая неприязнь и пылающая ненависть, похожая на огонь, который уже не греет, а жжёт дотла - она копилась внутри него, вспышками вырываясь наружу, ведь он начал воспринимать соседа по комнате как источник постоянного раздражения, давления, нестерпимой эмоциональной навязчивости. А в Минхо в это же время бушевала любовь - такая же всепоглощающая, беспощадная в своей искренности. Он умудрялся тонуть в чувствах вопреки всему: вопреки злости, молчанию, вечным ссорам. Его любовь к Джисону казалась такой же тягучей, упрямой, почти мучительной, как солнце, которое жжёт даже сквозь закрытые веки. Он с каждым колючим взглядом своего младшего только глубже проваливался в это чувство, как в омут, в котором не было дна. Так и проходили их дни: Джисон горел - Минхо угасал.

...

Времени с Хёнджином темноволосый стал проводить в разы больше, ведь в комнате, которую он делил с Джисоном напряжение казалось можно было резать ножом. Он и посоветовал другу способы, как можно наладить отношения с миловидным щекастым пареньком.

...

— Что это? — с холодной отстранённостью, даже не глядя в сторону Минхо, задаётся вопросом Джисон, указывая едва заметным жестом ладони на свою половину комнаты. Голос звучит ровно, почти безжизненно, как будто каждое слово вымерено по граммам, а не сказано по-настоящему. Минхо сидя на собственной кровати, слегка приподнимает уголки губ вверх. — Я убрался. Я видел что у тебя вчера не хватило времени, поэтому... — Минхо начинает объясняться, невинно хлопая глазами, вспоминая как он стоял посреди комнаты, тщательно перебирая в памяти, где должна лежать каждая статуэтка, стоять каждая безделушка, потому что для Джисона это было важно.  И пусть он потратил на это больше часа, пусть в это время он мог отоспаться или написать очередную аннотацию, убирать он был искренне рад, потому что надеялся что хотя бы на долю секунды увидит улыбку на лице объекта симпатии.  Но договорить ему не дали. — Минхо, блядь, — громко ругается Джисон, откидывая от себя кожаную сумку с тетрадями, что до этого покоилась на его плече, от чего Минхо содрогается, а его предвкушающее и радостное лицо быстро сменяется на слегка испуганное и разочарованное. Он ведь так старался. — Больше не лезь на мою половину комнаты. И не трогай мои вещи, ясно?  — Ясно... — тихо шепчет Ли, поднимаясь со своей кровати и торопливо идя в сторону двери, по пути из шкафа захватывая тёплую кофту с собой.  Он не может больше тут находится.  Он не хочет больше ловить на себе рассерженный, полный злостной ненависти и отвращения взгляд.

...

— Джисон, — тихо окликивает младшего Минхо, сидящий за столом и сжимающий в своей ладони банку прохладного виноградного чая. — Может будешь чай? У меня тут ещё чизкейк есть. Ты же любишь. Правда он в упаковке, не знаю, понравится ли тебе... Хан поджимает губы, втягивая воздух так глубоко, будто хотел утопить в себе весь гнев, вскипающий в груди. Лёгкие горят от напряжения, но он молчит — до последнего сдерживая себя, лишь бы не сорваться на Минхо, который умудряется раздражать даже самим своим существованием, не говоря уже о каждом слове. — Так что? Он вкусный, прав... — Сука, Минхо, замолчи! Не хочу я, блядь, никаких чизкейков, просто оставь меня в ёбаном покое! — восклицает младший, резко разворачиваясь в сторону источника своего раздражения. В его голосе звенит ярость, сдерживаемая на пределе, а челюсть предательски дёргается от напряжения. Казалось, от прежней нежности к Минхо не осталось ни следа - так думал и сам Джисон, и все, кто когда-либо становился свидетелем их стычек, будь то Хёнджин или кто-то ещё. Хан был уверен, что все былые тёплые чувства к старшему давно остыли. Но стоило лишь взгляду наткнуться на испуганные, загнанные глаза Минхо - в груди что-то дёрнулось, неприятно, больно, будто от удара изнутри. Гнев никуда не делся, но с ним теперь смешалась горечь. Резко отвернувшись, Джисон молча падает на кровать, разворачиваясь спиной к Минхо, как будто пытаясь сбросить с себя этот взгляд, эту эмоцию, эту слабость. Он не может. Просто не может смотреть на него в таком состоянии.

...

Брови Минхо кажется вот-вот сомкнутся у переносицы, его губы приоткрыты в попытке набрать воздух в грудь. В груди у темноволосого всё вскипает таким ослепляющим, всепоглощающим гневом, будто тысячи игл одновременно вонзаются под кожу. — Минхо, я не хочу больше говорить про это! Ты мне не отец чтобы запрещать что-то! — Джисон почти кричит - голос его звучит резко, надрывно, словно каждое слово вырвано не просто из уст, а из глубины раздражения, накопленного за долгие дни, и в этом почти крике, в его обострённой интонации, чувствуется напряжённая, кипящая под кожей усталость, закипающее негодование, которое он больше не в силах сдерживать. На лице читалась не только ярость, но и что-то более болезненное, почти личное, - лёгкий отблеск отвращения, будто сам факт присутствия Минхо в этот момент оказался для него чем-то невыносимо неприятным, раздражающе чужим. — Джисон, пожалуйста, хотя бы подумай про мои слова! Разве тебе нравятся ваши эмоциональные качели? — в ответ на повышенных тонах отзывается Ли, не скрывая раздражения, видя, как младший буквально выходит из себя: лицо его искажено гневом, движения резкие, и вот он с силой откидывает верхнюю одежду, которую ещё мгновение назад собирался накинуть, чтобы отправиться на встречу со своим парнем, - и этот жест, резкий, почти демонстративный, звучит куда громче любых слов. — Ли Минхо, оъебись от меня и от Ёнджона, ясно? Я сам буду решать с кем мне встречаться! — уже не в силах продолжать конфликт, выкрикивает Джисон, с расцветающей ненавистью во взгляде смотря на собеседника, будто ставя точку в диалоге. Но Минхо просто так оставить это не может. — Твой Ёнджон - жалкий манипулятор, которому не дают одногодки! — срывается старший, голос его дрожит от накопленного напряжения и бессилия, и в этот момент он сам едва осознаёт, как резко и громко звучат его слова. Он не понимает, как Джисон - такой живой, чуткий, умный в других вещах - до сих пор не видит очевидного, не замечает, каким лицемерным, холодным и мелочным оказывается тот, за кого он так упрямо держится. В каждом слове Ли - не просто гнев, но отчаянное желание разбудить младшего, встряхнуть, заставить прозреть, прежде чем тот окончательно утонет в этом ядовитом „отношении”, принимая за любовь обыкновенное использование. — Почему, если ты так заботишься обо мне, ты не желаешь мне счастья с тем, кого я люблю? Да меня больше никто не полюбит, он единственный, Минхо! — восклицает Джисон, в голосе его слышится не столько гнев, сколько глубокая, почти болезненная усталость, как будто ему надоело снова и снова отстаивать то, что для него кажется очевидным. Он откидывает голову назад и тяжело вздыхает, словно уже предвкушая, как вскоре кто-нибудь из соседей постучит в дверь, или, чего хуже, снова отправит жалобу декану за их бесконечные ссоры, грохот голосов, что то и дело разносится по общежитию. И всё это - из-за чувств, которые, похоже, давно перестали приносить хоть кому-то из них покой. Минхо сжимает кулаки до побелевших костяшек и впившихся в кожу ногтей, не только из-за того, что Джисон всё ещё держится за того, кто ломает его изнутри, но и потому, что в этих отчаянных словах звучит такая боль и безнадёжность, что хочется швырять и рвать воздух руками, потому что он здесь, он рядом, он бы отдал всё, чтобы Джисон увидел: он достоин настоящей любви, заботы, нежности - чьей угодно любви, чистой, ласковой, всепоглощающей, но не его любви, не любви Ёнджона. — Всё, Минхо, прекрати, я не хочу боль... — Я! — вдруг на удивление громко выкрикивает Ли, словив на себе тусклый взгляд любимых глаз. — Джисон, я смог тебя полюбить! И я бы никогда не поднял на тебя руку, никогда бы не позволил себе тебя ударить! — Минхо, наконец, выдохнул эти слова, признание словно срывалось с него, как тяжёлый камень, сбрасываемый с плеч, но стоило ему увидеть реакцию Джисона, как его чувства мгновенно обрушились в бурю противоречий. Джисон замер, будто удар пришёлся не в уши, а прямо в грудь - глаза распахнулись, губы дрогнули в недоверчивом смешке, а лицо быстро затянулось тенью раздражения. В его взгляде мелькнуло нечто острое, обиженное, будто признание Минхо было не освобождением, а предательством, нарушением какого-то негласного договора, и, отпрянув на шаг назад, он выдохнул с глухим разочарованием, как будто на Минхо свалилось всё негодование мира за то, что он посмел вскрыть чувства именно тогда, когда Джисон меньше всего хотел их видеть. Минхо ощутил, как в груди что-то сжалось, почти до боли, как будто он сам стал камнем, что всё ещё висел в воздухе, не зная, упадёт ли или останется висеть на ниточке. Он смотрел на Джисона, его лицо стало как пустая бездна, и Минхо почувствовал, как злоба и отчаяние сменяются чувством отстранённости, почти обречённости. Весь его внутренний мир перевернулся - сначала была жгучая необходимость, потом ужасная тревога, а теперь только растерянность и горечь. И вместо того чтобы облегчение, Минхо почувствовал лишь пустоту, и, кажется, ему не хватало воздуха. — Джисон, я знаю что это не взаимно, я сказал это для того чтобы ты знал что не только он... — Заткнись! Я не хочу больше слышать это, Минхо! — срывается Хан, и голос его звучит почти с истеричной резкостью, пронзая комнату, как хлёсткий удар. В груди всё сжимается, в голове пульсирует боль, а злость - вязкая, плотная - подбирается к горлу, будто вот-вот вырвется наружу оглушительным криком или горькими слезами, которые он сам себе запретил. — Ты мне никто! И останешься никем! — выплёвывает он, не сразу осознавая, как сильно эти слова режут не только Минхо, но и его самого, разрывая изнутри то, что он так долго пытался спрятать под маской равнодушия. Разочарованный, почти опустошённый взгляд старшего окутывает Джисона с головой, как ледяной ветер, от которого невозможно укрыться. — Даже не приятель? Никто? — голос Минхо едва слышен, срывается на шепот, будто бы он боится, что произнесённое вслух окончательно разрушит то, что ещё держится на тонкой ниточке. В груди что-то неприятно колет, ноет - не боль, а холод, расползающийся всё шире. — Джисон... а как же те два месяца, когда мы были так близки? — продолжает он, почти не веря, что всё это действительно исчезло, стерлось из памяти, будто бы не было ни утреннего смеха, ни разговоров до рассвета, ни взглядов, от которых сердце выскакивало из груди. — Мне похуй, Минхо! Я не хочу больше иметь с тобой никаких дел! Мы должны закончить общение. — жёстко, почти без паузы отрезает Хан, и в его голосе звучит ледяная решимость, как будто он заранее заучивал эту фразу, повторял про себя, чтобы прозвучать убедительно. Он поджимает губы в тонкую линию, взгляд упрямо опущен, будто боится, что если посмотрит Минхо в глаза, то вся эта наспех выстроенная решимость начнёт трещать по швам - потому что правда в том, что он сам не до конца верит в сказанное. Хан торопливо опускается, для того чтобы схватить в дрожащие от злости пальцы лежащее на полу пальто и скомкав его в ладонях, сделать ещё несколько шагов к выходу. Он, казалось, моментом всунув ноги в слегка потертые конверсы и уже будучи готовым покинуть помещение, наполненное пылающим напряжением, вдруг замирает. — Настолько я тебе противен? — доносится до ушей младшего, уже налитых гневом, словно раскалённым металлом, и в этом простом, но болезненно тихом вопросе звучит не упрёк, а почти обречённая тоска. Минхо произносит его с таким разочарованным, тусклым и горестным тоном, что Джисон, несмотря на ярость, вдруг судорожно вздрагивает - не телом, а чем-то глубже, внутри, как будто это голос воспоминания, которое слишком поздно начинает щемить сердце. Такой простой и примитивный ответ, всего две буквы, но они прозвучали, как тяжёлый удар, и в тот же момент грохот захлопнувшейся двери эхом отозвался в комнате, заставив Минхо пустить первую за долгое время слезу. Да что там слезу - он не мог остановиться, будто всё, что сдерживалось в нём эти длительные недели, вырвалось наружу в этот момент, и слёзы катились по щекам без конца, пропитывая его лицо, а сердце разрывалось от боли и безысходности. Он не ожидал, что Джисон ответит взаимностью - не думал об этом. Не был таким наивным. Но то, что он увидел в его глазах, то пустое недоумение, боль и даже отвращение, будто бы его чувства были чем-то грязным, мешающим ему дышать, оставили на Минхо такую рану, о существовании которой, он даже не знал. Он не надеялся на ответ, не искал утешения, но всё-таки, черт побери, это было так твёрдо, так остро, что боль оставалась в теле, как бесконечное напоминание.

...

Ближе к ночи, когда общежитие уже начинали закрывать, Минхо молча собрал в сумку несколько вещей, учебные тетради на завтрашний день, захватил наспех накинутую кофту и покинул комнату, задержавшись у порога лишь на мгновение - чтобы окинуть взглядом всё вокруг: знакомые фотографии, прицепленные на гирлянду на стене, стол Джисона, где они иногда делили ужин, кровать напротив, где теперь ему было невыносимо оставаться. Это была его первая ночь вне дома, первая ночь, когда он выбрал не возвращаться. Джисон пришёл буквально за несколько минут до того, как охрана закрыла двери. Он, как обычно, раздражённо скинул обувь, бросил сумку и, обернувшись, с неожиданной пустотой ощутил - в комнате слишком тихо. Слишком пусто. Минхо не было. Это была их первая раздельная ночь. Первая ночь, когда Джисон, лёжа в темноте, не мог уснуть не из-за гнева, а потому что внутри было слишком тускло, тихо и тяжело - как будто вместе с Минхо исчез не просто человек, а невидимая часть самого воздуха.