Warm rain

      Стойкий запах приятных мужских духов потихоньку выветрился из небольшой комнаты общежития, в которой их обладатель не появлялся третий день подряд. Он оставил за собой только аромат и ощущение пустоты. Вместе с ним ушло что-то важное. Комната стала казаться чужой, как будто перестала принадлежать тем, кто остался в ней. Хёнджин принял Минхо и поселил на полу у кровати в собственной комнате, где теперь проживал не только он и его сосед, но ещё и темноволосый парень с усталым, отрешённым взглядом. Он почти ничего не говорил, и присутствие его ощущалось больше как тень - спокойная, но тяжёлая. Хотя раньше в его лице легко можно было бы узнать юношу, сейчас он скорее напоминал взрослого мужчину, уставшего раньше времени. Щетина, пробившаяся на щеках и подбородке, придавала ему суровости, которую он и сам замечал, но сбрить её было попросту негде, да и незачем - это было наименьшее из его желаний. Он почти не покидал комнаты своего друга, но и здесь ему не было спокойно. Время без Джисона тянулось предательски медленно, как бы своей длительностью намекая на то, что Минхо придется перетерпеть ещё множество унылых дней на полу в чужом месте, что пахло не привычными цветочными духами, аромат которых въедался в выжженные волосы младшего (каждый раз при вечерних посиделках Минхо так яро ощущал его), а чем-то иным, до боли неизвестным и тусклым. Появляться в той комнате, что ещё недавно служила ему домом, совсем не хотелось. Там его ждал не просто холод, но и тяжёлый, пронизывающий взгляд Джисона, в котором не осталось ничего, кроме упрёка. Минхо чувствовал этот взгляд даже за закрытой дверью - острый, как лезвие, и точно говорящий: «тебе здесь не рады». Он не знал, что сказать. Не знал, как объяснить. И, пожалуй, уже не был уверен, хочет ли объяснять вообще. Усталость, как старая шинель, висела на нём, не позволяя расправить плечи. Внутри будто всё застыло - чувства, мысли, желания. Осталось только тихое, глухое «я всё испортил», которое он повторял про себя каждую ночь, свернувшись на жёстком полу у стены чужой комнаты.

...

Длительные минуты в ожидании необъяснимого чуда сменялись часами, затяжные часы наполненные грустными мыслями сменялись днями, а долго тянущиеся дни, неделями. Долгими, нудными и такими бессмысленными неделями. Хёнджин за такой продолжительный по времени период стал самым близким человеком для Минхо, который в любой момент мог поддержать его, даже когда он на парах, даже когда он занят, даже когда его настроение казалось ещё хуже чем у старшего. Минхо не хотел признавать то, что тёплые чувства по отношению к его бывшему соседу, не ушли, а с каждым днём наоборот всё крепчали и крепчали.

...

Пухлые губы обведены недавно купленным блеском, в заурядном магазинчике неподалеку, который кажется поставил точку в образе Джисона, что тот собрал на очередное свидание со своим парнем. Да, это именно то чего не хватало. Отвернувшись от зеркала, взмахнув только пару минут назад высушенными осветленными локонами, он окинул взглядом не заправленную кровать что стояла у стены, напротив его собственной. Странно было осознавать что всего от нескольких слов зависел уход былого лучшего друга, кажется, не только из их общей комнаты, но и полностью из жизни Хана. Но, разве не этого хотел он сам? Разве не этого добивался, когда говорил те мерзкие слова, после которых в глазах Минхо, так сильно заискрилось что-то, но это была не призрачная надежда, а горячая соленая жидкость, в которой отражалась желтоватая лампа? Хан сглотнул накопленную в его ротовой полости вязкую слюну, в попытках смочить горло, и отвернулся. Нет, это совсем не его вина, что эти глаза теперь лишены каких либо эмоций. Это всё Минхо, с его вечными ссорами, советами и всем остальным! Сам виноват! Во всём. Даже в его чувствах.

...

Время ожидания на приход Ёнджона затянулось до двух часов. Хан поджимает губы, пытаясь найти глазами своего возлюбленного среди толпы, что не отвечает ни на сообщения, ни на вечные телефонные звонки. На дворе декабрь месяц, и погода так поздно оставляла желать лучшего. Джисон укладывает две ладони на плечи и ведёт по черной ткани кофточки, что бесстыдно облегала щуплую фигуру. Тонкие руки, стройный торс. Зря он надел такую легкую верхнюю одежду и даже не взял пальто с собой. Он не волновался за это последние несколько месяцев - Минхо всегда предупреждал его о погоде, всучивал зонт в руки, даже когда они были в обыденной ссоре, или кидал пару черных перчаток в кожаную сумку младшего. Всегда заботился. Хан отвык. Отвык жить без заботы со стороны лучшего друга, не мог без нее справится и переодически становился узником погодных условий, позабыв о них. Джисон ждал. Ждал долго, выглядывал до боли знакомую фигуру среди других, таких не выделяющихся и скучных. В правой ладони зашуршала белесая пачка, со слегка выцветшими надписями написанными на ней каким-то заурядным, дивным шрифтом. Небрежным движением светловолосый парень откидывает картонный клапан сверху, и упаковка послушно распахнулась, оголив серебристую фольгу и стройный ряд сигарет. Не глядя внутрь коробочки, Хан ловким движением двух пальцев, изящно достает одну сигарету, которая тут же оказывается зажатой меж пунцовых губ, щедро намазанных блеском. Продолжая искать глазами Ёнджона, Джисон достал симпатичную оранжевую зажигалку с гравировкой дракона и поднёс её к табачному свертку, большой палец скользит по колесику. Щелчок зажигалки прозвучал словно выстрел, тонкое пламя вырвалось из металического зева, освещая лицо тёплым отблеском. Край сигареты вспыхивает и Джисон делает первую затяжку, вбирая в свои лёгкие едкий табачный дым, после чего выдувает его через ноздри. Очередные телефонные гудки резко обрываются. Ничего не меняется. Только противный аромат, проникающий в организм, может сейчас успокоить блондина, который ждёт своего парня уже битый час на холоде. На улице до сих пор было шумно, не свойственно для одиннадцати часов вечера. Недалеко от лавочки, на которой он, кажется, просидел целых три часа, вдруг появился силуэт высокого мужчины - рослый, широкоплечий, почти угрожающе крупный. Его громкий смех в телефонную трубку и тяжёлый силуэт бросал тени даже в вечернем свете, и он сразу же показался Хану из тех, к кому лучше не подходить без веской причины. Он глядя в его сторону, последний раз глубоко вздохнул дымом, после чего кинул сигарету в стоящий около лавочки мусорный бак. Ему не хотелось иметь дел со всякими громилами, поэтому самым правильным вариантом казалось перейти на другую сторону улицы и ждать Ёнджона там. Но не успел Хан даже двух шагов ступить от лавочки, как услышал свист за своей спиной. Противный такой свист. Сглотнув слюну, тот осторожно обернулся назад, глядя на темный силуэт, что стоял от него в нескольких метрах. Вдруг, на улице стало подозрительно тихо, будто вся жизнь резко перестала кипеть в этом районе столицы. Казалось будто, если бы захотел, этот мужчина мог бы с легкостью услышать учащенный стук сердца в груди Джисона. — Мальчик, сигаретки не найдется? — противным низким голосом кидает мужчина, запустив внушитедьных размеров ладони в карманы. — Найдется... — почти чисто произносит Хан, тут же торопливо засовывая руки в сумку, чтобы достать оттуда недавно купленную упаковку. Пальцы дрожат, задевают молнию, цепляются за подкладку - но он старается это не показывать. Только на последнем слоге голос всё же предательски дрогнул, слабо, почти незаметно - хотя, возможно, для внимательного уха это было слишком ясно. В глазах у него затаился страх, паника, та холодная разновидность ужаса, которая сковывает мышцы и заставляет тело действовать автоматически. Он даже не думает спорить: с таким человеком лучше не шутить. Послушно, почти покорно, он протягивает пачку и зажигалку в придачу, стараясь не смотреть в глаза громиле и молясь про себя, чтобы на этом всё закончилось. — Ага. — ухмылка на лице взрослого мужчины заставила ноги Джисона непроизвольно подкосится. Слегка дрожащие губы поджимаются, а мягкие ткани изнутри щек оказываются прикусанными. Мужчина подходит ближе и чиркает пальцем по колесику на зажигалке, для того чтобы та вспыхнула. От табачного свертка начинает клубится дым, растворяясь где-то в трёх метрах от земли в воздухе. Мужчина кидает пачку с оставшимися сигаретами обратно к светловолосому парню, который очень его заинтересовал. Уж очень он сексуально выглядит в этой облегающей кофточке. Джисон удачно ловит картонную упаковку, а вот зажигалка со звонким ударом приземляется на асфальтированную дорогу. Он кидает тревожный и испуганный взгляд на того, кто стоит перед ним, - слишком большого, слишком грозного, чтобы не вызывать страха одним только своим видом. Неестественно широкие плечи, массивная фигура, тень, падающая на тротуар, словно целая гора нависла прямо над ним. Глаза этого человека были холодны и безразличны, но именно это равнодушие и пугало больше всего - как будто перед ним не человек, а нечто неумолимое, безжалостное, не оставляющее шанса на спасение. Сердце Джисона стучало в груди, будто собиралось выломаться наружу. Височная доля гудела, в ушах зашумело, а ладони стали липкими. Вся обстановка вокруг словно потеряла четкость, будто он смотрел на происходящее сквозь мутное стекло. Воздух стал вязким, и каждый вдох давался с усилием. Он сглотнул, но рот пересох - язык прилип к нёбу, а горло свело от страха. Он чувствовал, как его собственное тело его подводит: колени предательски дрожали, словно не выдерживали навалившегося веса ужаса, а мышцы спины будто окаменели. — Вам… нужно что-то ещё? — с тревогой в голосе спрашивает Джисон, пытаясь смочить горло слюной, уже в который раз за день. Он еле справился с дрожью в голосе, стараясь удержать хоть каплю самообладания. Но внутри уже всё рушилось. Ему вмиг стало так невообразимо страшно за себя и своё здоровье, что грудь сдавило болью, а дыхание сбилось. Хотелось одного - чтобы всё это прекратилось. Хотелось исчезнуть. Или оказаться где-то совсем в другом месте - в комнате общежития, полной света и тишины, где его держат за руку. Где ничто не угрожает. Сейчас ему как никогда хотелось попасть в чьи-то теплые объятия, почувствовать прикосновение, обещающее защиту и спокойствие, услышать, может, шепотом, может, с улыбкой, ту, самую долгожданную и очень обнадеживающую фразу: «всё в порядке». Только бы поверить в неё - хоть на мгновение. Мужчина недобро ухмыляется, затягивается дымом и почти сразу пускает его сквозь напряжённо вытянутые губы, будто выстреливает им. — Ты. — холодно и очень резко говорит мужчина, голос будто леденит воздух между ними, без намёка на сочувствие или сомнение. Его рука, опущенная вниз, держит сигарету - тлеющий край испускает тонкую струйку дыма, вьющуюся к полу, словно змея, что потеряла интерес к добыче. Пальцы сжимают её уверенно, но с тем самым небрежным спокойствием, за которым всегда кроется опасность. А вот глаза… Глаза выдают нечто куда страшнее слов - в них сквозит извращённое, нечеловеческое вожделение, голод, который не притупляется временем. Это не просто желание - это хищная, первобытная жажда, будто зверь внутри давно проснулся и теперь смотрит сквозь него, прожигая взглядом до костей. Через чур ужасное, дикое, животное хотение - без намёка на жалость, на удержание, на разум. Джисон не понял сразу, что имеет ввиду рослый мужчина перед ним, что с таким хотением на него смотрит. Он никогда не был «испорченным». Он не тянулся к тому, чем жили и дышали его сверстники. Никогда не был зависим от секса, не сгорал от животной похоти, как другие подростки, и уж точно не считал интим чем-то обязательным для любви. Он всегда мечтал о чём-то другом - платоническом, детском, невинном. О любви, в которой важны взгляды, касания ладоней, искренность, совместные прогулки под дождём, а не пошлости, грязные словечки и скомканные постельные сцены, в которых всё заканчивается быстрее, чем успевает родиться что-то настоящее. Но его мечты были разбиты. Громко, болезненно, без шанса на спасение, как стекло под каблуком. Всё рухнуло, когда он вступил в отношения с сыном подруги его матери - с Ёнджоном. Тот, кажется, уже на первой неделе их странных, шатких «недоотношений» начал смотреть на Джисона так, будто тот - его собственность. Конечно, со временем чувства вспыхнули и у самого Джисона. Он не отрицал этого. Были моменты, когда он по-настоящему радовался - смех, прикосновения, ночные разговоры по телефону. Но даже тогда он не мог смириться с тем, что почти каждый разговор, каждое свидание заканчивались уговорами, подталкиваниями, намёками. Тогда ему было всего пятнадцать - и это уже казалось чудовищно ранним. Что уж говорить о том, как невыносимо это стало, когда ему исполнилось шестнадцать. Каждая ночь превращалась в мучение, в суд. Словно весь день был только прелюдией к этим судным вечерам. Ёнджон жаждал его тела, буквально дрожал от желания, и в какой-то момент - завладел им. В ту ночь Джисон чувствовал, что с ним поступают не как с человеком, не как с любимым. Он не чувствовал ни связи, ни близости - только давление, боль и ужас, будто что-то важное и личное вырвали с корнем. Уже на следующее утро он судорожно начал искать видео, рассказы, объяснения - что должно было быть, как это должно чувствоваться. И не нашёл ни одной истории, где человек не испытал хотя бы каплю удовольствия. Ни одной. У всех была страсть, трепет, открытие, у него - лишь слёзы, тревога и пустота. И сейчас всё повторяется. С пугающей точностью. С той лишь разницей, что теперь хуже. Гораздо хуже. Он не дома. Он не знает, где именно он находится. Он не может позвать на помощь. Не может сбежать. Рядом - мужчина, чужой, крупный, молчаливый, от которого веет чем-то тяжёлым и опасным. И только когда тот с лёгким щелчком выбрасывает недокуренную сигарету на землю и безразлично давит её носком ботинка, до Джисона наконец доходит: вот сейчас всё начнётся. Не в переносном смысле. Не метафора. Сейчас всё снова произойдёт. Внутри всё сжимается. Тело замирает, словно даже инстинкты спасения парализованы. И слёзы выступают мгновенно - как в тот раз. Всё - точно так же. Те же мысли, тот же холод в груди, та же безысходность. Только больнее. Он в ловушке. Буквально. И никто об этом не знает. Мужчина торопливо подходит к Джисону, словно решив всё заранее. Его шаги - быстрые, тяжёлые, будто за ними неотвратимо тянется насилие. Он хватает парня за руку, и тот тут же пытается вырваться, судорожно, отчаянно, как может. Он честно пытается, правда. Но за свою попытку получает лишь сильный, подлый удар по щеке - такой, что у него звенит в ушах, и ноги на секунду подкашиваются. От боли и страха слёзы вырываются сами, без разрешения, как прорвавшаяся плотина. Их уже не остановить. Его ведут - нет, тащат - в узкий переулок, чуть левее от той самой лавочки, на которой он всё это время сидел, глупо надеясь дожидаясь своего парня. Он видит - из этого тупика нет выхода. Мужчина вжимает его лицом в холодную, шершавую стену. Лицо Джисона сдирается о кирпич, грязь въедается в кожу, оставляя ссадины, которые будут саднить ещё долго - если вообще будет, кому это лечить. Где-то сбоку слышится хруст ткани - его брюки, кажется, рвутся, и тут же тонкая, круглая, блестящая пуговка, как чёрная капля, откатывается по асфальту. Он слышит это. Чувствует, как тяжёлая рука хватает его за волосы и резко отдёргивает назад. Мышцы на затылке кричат от боли. Мужчина негромко смеётся - низко, мерзко, с наслаждением. Он получает удовольствие от этого положения - от власти, от страха. Беззащитные люди всегда притягивали таких, как он. Сломленные. Мягкие. Нежные. А Джисон... Он уже не кричит. Не борется. Он не хочет думать. Не хочет ничего чувствовать. Не хочет слышать этих грязных, унижающих слов, льющихся прямо ему в ухо. Всё это - как белый шум, как ржавый хрип старого радио. Сейчас в голове - только одна картинка: крыша самой высокой 24-этажки в их районе. Он вспоминает, как однажды уже стоял на самом высоком здании, тогда, в тот самый первый вечер, после потери девственности, но только в своей деревне. Правда было оно этажей в семь, максимум, но этого хватало чтобы искалечить себя. Вспоминает, как смотрел вниз, и как ветер бился в лицо, будто уговаривал. Он был импульсивным. Тогда - почти решился. Почти. Но его спасли мечты об университете. О будущем. Но где они сейчас - эти мечты? Где эти спасительные мысли? Их нет. Пусто. Он в ссоре с лучшим другом. Тем самым, который за несколько месяцев успел большое количество раз вытащить его из тьмы. Ссора такая глупая, такая ненужная - и такая болезненная. И он жалеет. Жалеет всем телом, каждой клеткой, жалеет, что между ними теперь тишина. Ёнджон его больше не любит - наверное. За четыре часа - ни одного ответа. Ни звонка, ни сообщения. Полное молчание. И он чувствует себя забытым, выброшенным, одиноким до ужаса. И прямо сейчас случится нечто страшное. Настолько страшное, что, возможно, чувствительный, хрупкий Хан Джисон уже не сможет этого вынести. Не сможет пережить. Боксеры Джисона срываются с него резким, грубым движением. Холодный воздух обжигает оголённую кожу, грязь липнет к внутренней стороне бёдер, вызывая ощущение унижения ещё до того, как что-либо началось. Он не смотрит - просто не может. Глаза опускаются вниз, куда-то в трещины асфальта, куда стекают слёзы. Тело дрожит. Не от холода. От страха. Он слышит звук. Тот самый, которого не хотел слышать. Расстёгивается ширинка. Металл молнии царапает воздух. Он пробует снова вырваться. Последняя надежда, последняя жалкая попытка, как у зверя, которого прижали в угол. Но в ответ - два быстрых, жестоких удара. В живот. Один за другим. От боли он сгибается пополам, но даже в этом положении мужчине удаётся удержать его, не дать упасть. — Будешь меньше рыпаться - будет менее больно, — раздаётся рядом, с отвратительной, ленивой ухмылкой. Голос низкий, хриплый, слишком спокойный для такой жестокости. Мужчина делает характерное движение рукой по своему органу и даже не пытается это скрыть. Как будто наслаждается страхом Джисона, его беспомощностью, его сломанной позой. А Джисон... он просто плачет. Беззвучно. С надрывом. Слёзы уже не капают - они просто текут, впитываясь в воротник облегающей черной кофточки, стекая по подбородку, смешиваясь с грязью на лице. Он не чувствует себя человеком. Он чувствует себя телом. Мешком, которого кто-то выбрал для боли. Внутри - ничего. Пустота. Он заранее знает, что будет больно. Очень. И он даже не ищет надежду - потому что её просто нет. Одним лишь движением таза вперёд, мужчина входит в манящую его теплоту с особой грубостью, слыша крик, который скорее всего никогда не раздавался в этом тихом и неприступном, на первый взгляд, районе. Кажется, ещё с первых мгновений - с первых жестоких, рваных движений чужого тела - анус Джисона не выдерживает и надрывается. как ткань под напором. Хрип сорвался с губ, и затем, когда боль прорезала его остро, словно нож по внутренностям, - Джисон кричит. Не сдерживаясь. Не соображая, кто и что его услышит. Просто кричит - инстинктивно, как раненый зверёк, заброшенный в капкан. Он орёт, пронзительно, надрывно, будто голос пытается спастись, выскочить из горла раньше самого Джисона, лишь бы не быть здесь. Это не крик человека - это вопль живого существа, лишённого возможности быть услышанным. Резкая рука накрывает его рот, глушит звук, вдавливая его лицо в стену. И тут же - новые удары. По телу. В рёбра, в поясницу, туда, где и без того всё болит. Он больше не считает их. Он больше не пытается защищаться. Каждое движение отзывается вспышкой боли и отчаяния. Его кожа - тонкая и нежная, сдирается о шершавую кирпичную кладку. Он чувствует, как под ногтями чужого мужчины остаётся его кровь, как его лицо режется и пачкается пылью, землёй, чьим-то мусором, и, возможно, даже собственными слезами. Но хуже всего - не боль. Хуже - отвращение. Отвращение к себе. К телу, которое больше не принадлежит ему самому. К крику, который звучал слишком жалобно. К тому, что он не смог защититься. К тому, что он снова оказался в этой ситуации. К тому, что живёт. Он ненавидит себя. С каждой секундой всё сильнее. Такой сильной, яростной ненависти он ещё никогда не чувствовал. Словно внутри него поселился кто-то другой, более жестокий, и теперь этот кто-то шепчет: «Ты заслужил. Ты слаб. Ты испорченный. Ты просто вещь.» Он не человек. Он пустота. Нечто серое, молчащее, грязное. Он не узнаёт себя. Не верит, что всё это происходит именно с ним. Что его тело - это его тело, а не просто оболочка, над которой издеваются. Он чувствует, как всё, что в нём когда-то было живым - радость, надежды, планы, мечты - сгорает заживо, не оставляя даже пепла. Лишь вонючую гарь, от которой хочется выть.

...

Минхо наслаждался горячим напитком в кафе, которое находится напротив основного входа на территорию университета. Он видел как Джисон покидал её ещё примерно с час назад, самое время наконец-то сходить в его бывшую комнату, пока есть возможность. Джисон не будет рад его тут видеть, и наверняка, вообще видеть следы его присутствия. Думать об этом было невыносимо, учитывая то, насколько сильные чувства темноволосый парень испытывает к своему былому соседу. Впервые за долгое время Минхо входит в другую по планировке комнату (даже воспользовавшись собственной карточкой), такую душевную и родную, но... Что-то в ней явно изменилось. Да, определенно. Например, то, что прошлой атмосферы будто и не было. Их совместные фотки со стены у кровати Минхо были содраны, он нашел их у себя в ящике. Неужели Джисон не может видеть Минхо даже на фотках? Неужели ему настолько противны его чувства? Если в следующий раз им всё же удастся остаться наедине, Минхо придётся соврать. Без вариантов. Придётся заставить себя выговорить эти холодные, отрепетированные слова - что чувств больше нет, что всё давно прошло, что он не испытывает к Джисону ничего, кроме нейтральной памяти. Он должен будет сказать это, даже если внутри всё будет дрожать, даже если каждое слово станет отдаваться эхом боли в горле. Может быть, это изменит их общение? Может быть, они смогут общаться как раньше, будто того признания на эмоциях никогда и не было? Минхо решился. Он точно сдастся, потому что не видит смысла цепляться за то, чему с самого начала, видимо, не суждено было быть. Зато он ясно видит другое - как Джисона пугает даже намёк на возможность, что Минхо чувствует к нему больше, чем просто дружбу. Видит, как тот внутренне отшатывается, едва замечает в его взгляде что-то лишнее. Словно сама идея, что он может быть для него значимым, нужным, любимым - вызывает в нём отвращение. Пока Минхо «гостил» в своей собственной комнате, он даже представить себе не мог, что в это время переживает Джисон, насколько ему больно, и что он сейчас совсем не с Ёнджоном.