Warm rain

      Ранее Джисону придавало сил само ощущение жизни во всём: в сыром после мороси потресканном асфальте, в опавших кленовых листьях, на месте которых через пол года вырастут новые, в облаках, опустившихся так низко, словно предвещая скорый дождь. Но теперь всё это больше не могло вдохновить его как раньше, внушить чувство успокоения.  Хан лежит на отсыревшей земле, чувствует голой поясницей с ссадинами какие-то грубые, маленькие камушки, веки закрыты, в нежелании видеть того самого рослого и такого ненавистного мужчину, что прям сейчас застегивал ремень, издавая громкие скрежетания бляхой. Джисону не хотелось этого слышать. Не хотелось слышать ничего.  Мир стал каким-то глухим, будто ушёл вглубь себя, как и он сам. Любой звук раздражал, отталкивал, казался чужим. Ну, разве что гром - глухой, катящийся где-то на границе горизонта. Только его он и мог выносить. Нет - даже не выносить, а ждать. Ждать, как ждут чего-то настоящего. Настоящего, как боль. В этот миг в голове вдруг пронеслась мысль: «А вдруг Минхо тоже застанет дождь? Может, он сейчас стоит где-то под этим же небом и слышит тот же гром... Тоже вслушивается в его грохот?» Эта мысль вспыхнула - резкая, живая, - и сразу же сделала только больнее. Он подумал о его реакции. А что если, он посмотрит на него тем же, холодным и таким отстраненным взглядом, каким одаривал его Джисон всё это время? А если на него так посмотрит Ёнджон? По слегка выпирающей щечке светловолосого парня, чьи высветленные пряди давно уже были не презентабельного состояния, скомканные, влажные, грязные, скатывается капля горячей соленой жидкости. Его вдруг хватают за воротник черной облегающей кофточки и тянут на себя, ткань надрывается.  — Ты теперь поношенный, — усмехается мужчина, тыкая парню в лоб указательным пальцем. Он заглядывает в его покрасневшие белки от непрекращающихся слез, а затем отпускает ладонь с черной тканью в ней, и Хан вновь оказывается на земле. — Тебя наверняка никто больше не захочет трахать, так что запомни эту ночь надолго, ты меня понял?  Мужчина делает два шага в сторону от свернувшегося в клубок грязного тела, и ещё раз окидывает его взглядом. У него не было ни капли сожаления.  — Блядь, не ной только. — закатывая глаза и сводя брови у переносицы, произносит мужчина, наверное, самым безразличным тоном который когда либо слышал Джисон. Мужчина шмыгает носом и торопливо уходит с места событий, оставив лежать свою жертву на мокрой земле.

...

Джисон не знал, сколько точно пролежал здесь, лицом вверх, на старом асфальтовом полотне переулка, что раскинулся средь мрачных Сеульских кварталов, покрытых граффити и потеками смолы. Время потеряло всякое значение. Часы слились с минутами, минуты - с секундами, всё превратилось в серый кокон боли и смятения. Вокруг всё смолкло, лишь легкое покашливание ветра проносило смятые листки старых газет и раскаты грома доносились до ушей блондина. Он с трудом концентрировал внимание даже на звуке своего собственного смятого, с трудом вырывающегося из легких, дыхания. Рёбра сдавливала резкая, пронизывающая всё тело волна боли - такая концентрированно-мучительная, что вся нервная система концентрировалась лишь на ней, полностью заглушая всё остальное. Руки и ноги ощущались ватными, почти парализованными. Когда всё вокруг стало серым и смазанным, когда граница яви и беспамятства почти полностью растворилась, до него вдруг донёсся голос - такой до боли знакомый, такой родной... — Эй, Джисон! Прости, я задержался у знакомых! Голос Ёнджона звучал издалека, из самой глубины воспоминания - холодный, с нотой вины. В эту секунду всё вокруг замерло, всё смолкло, лишь эту среднюю, спокойно-надежно звучащую ноту выхватил измученный разум Джисона. Эти звуки стали маяком средь моря отчаяния, смятения и боли - точкой притяжения, целью, к которой нужно добраться, несмотря на всё. — Ёнджон… — выдавил из себя Джисон с трудом, почти прокряхтел, сдерживая полуноющий всхлип. Эти звуки вырывались из него с такой мукой, что всё тело сотрясалось и дрожало, будто вся нервная система восставала против такого сверхусилия. Джисон попробовал приподаться на руках, но они слабо дрогнули и тут же подломились. Рубцы и раны на коже воспламенились резкой, концентрированной волной боли. Ребра сдавливала такая резкость, что легкие с трудом наполнялись воздухом, что всё вокруг стало двоиться и смещаться. Руки всё равно отказали, но с помощью колен и концентрированных, почти сверхчеловеческих усилий ему всё-таки удалось приподняться и принять полувертикальную позицию. Когда он, покачнувшись и стиснув зубы, всё же выпрямился, картина вокруг него явила себя со всех деталях. Чёрная облегающая кофта, что когда‑то отлично сидела по фигуре, висела лохмотьями в некоторых местах, вся порвана и измазана грязью и отвратительной густой жидкостью. Раны на коже сочились, ссадины воспламеняли нервные окончания, всё тело пронизала режущая, концентрированно-мучительная волна. Когда легкие наполнились хоть немного, всё равно с помощью такого глубокого вдоха говорить нормально было почти невозможно. Держась из последних сил на ногах, Джисон покачнулся и сделал первый неуверенный недошаг из переулка. Вокруг всё поплыло, концентрические круги потемнений легли на поле зрения, мир вокруг то сужался, то расширялся. Когда он всё‑таки покинул это мрачное ущелье потресканных стен и ступил на улицу, освещаемую тусклыми фонарями и рекламными вывесками, всё вокруг стало казаться каким‑то потусторонним - всё стало похоже на воспоминание, на сцену из старинной фотографии с выцветшими краями. Глаза, покрасневшие и воспаленные, почти сразу же нашли фигуру - ту, что всё дальше и дальше отдалялась. Ёнджон... Он всё дальше ускользал, всё дальше терялся средь теней и углов зданий.  Не владеющими собой легкими, с помощью последних остатков силы, что сохранились в мышцах и сухожилиях, Джисон с трудом произнёс - почти выдавил из себя, прокряхтел с помощью полуразрушённых голосовых связок: — Ёнджон! — голос звучал слабо, срывно, пронизанный отчаянием и мольбой. В эту секунду всё тело сдалось, колени подогнулись, и Джисон рухнул на старый асфальт, расцарапанный и покрытый мелкими камушками, которые словно только этого и ждали, чтобы впиться в колени парня.  Когда всё смолкло и потемнело, размытым взглядом Хан смог разглядеть чёрный силуэт, что раньше стремительно отдалялся, а теперь лишь становился всё больше.  — Джисон? Что с тобой? Голос звучал всё так же глухо и смазано, хоть и стал на тон громче. Он всё равно был каким‑то выхолощенным - словно произнесён не человеком, испытывающим чувства, а лишь оболочкой, что воспроизводит звуки по алгоритму. Эти вопросы вовсе не были настоящими вопросами; они звучали лишь потому, что должны были быть произнесены - простой ритуал диалога, когда нужно заполнить образовавшуюся среду звуком, а не дать ей полностью смолкать. Джисон с трудом перевёл смутнеющий, покрасневший взор в направление звука - но всё, что он увидел, были смутные очертания фигуры Ёнджона, возвышающейся над ним, такой холодной, такой отчуждённой. Вокруг всё всё ещё смазывалось пятнами, мир покачивался, словно старинный карусельный аттрацион, что потерял всякое направление. Ёнджон подошёл вплотную, почти властвуя над младшим - сидящим на асфальтовом полотне, с разбитыми коленями и лицом, всё ещё покрытым ссадинами и грязью, - но всё равно не сделал главнейшего: даже на сантиметр не наклонился, не потянул руку, не произнёс ничего такого, что выдавало бы тепло, сочувствие, воспоминания о прежней близости. Джисон всё это отлично чувствовал, даже с полуотключёнными нервными окончаниями, с концентрированно-мучительной целью просто выдавить хоть слово, хоть знак, что всё ещё имеет значение. Он знал, что Ёнджон всё это наблюдает с лицом, которое ему, Джисону, даже нужно было не видеть, чтобы всё равно с точностью воспроизводить эту картину у себя в душе: сдержанные черты, стиснутые губы, брови, сомкнутые у переносицы - всё это выдавало концентрат укора и отчуждения. — Знаешь, Джисон, мне никогда не нравилось как ты одеваешься. Твои обтягивающие шмотки... — Ёнджон всё же опускается на корточки, чтобы быть одного роста со своим младшим, с особой неприязнью хватая его за ободранный край чёрной кофточки, и поглядывая на порванные брюки. На его лице куча эмоций, но самая яркая из них - такая читаемая и яркая ненависть. — Ты похож на шлюху! Не удивительно что любой блядский прохожий примет тебя за легкодоступную шалаву. — Его лицо резко искажается в гримасе отвращения, когда он понимает что вляпался ладонью в белесую тягучую жидкость. Небо, что часами томилось под серыми покровами туч, наконец прорвалось моросью. — Ты не нужен мне таким, Джисон! Таким испорченным! — всё ещё со смятенным, мрачным неприятием произносит Ёнджон, глядя на опустившего голову младшего. — Ты ведь... даже не поможешь... да? — сквозь зубы процедил Хан, выдав эту правду с такой мертвенной покорностью, что даже дождь стал усиливаться с необычайной скоростью. Ёнджон всё так же возвышался, всё так же наблюдал, всё так же не сделал и движения. — Ты мусор, Хан Джисон. — максимально отстранённо, с резкой грубостью и концентрированно холодной ненавистью произнёс он, выдавливая из себя каждое слово, словно плюнул ими в лицо собеседнику. В эту минуту всё стало ясно, всё легло на свои мрачные, давно выстроенные рельсы. Эти двое разошлись так далеко, как только было возможно, всё глубже проваливаясь в разные миры, что когда‑то были едиными.

...

Минхо впервые за длительное время почувствовал себя умиротворенным, смятения рассеялись, когда он наконец лёг в свою не заправленную постель, которая пустовала вот уже как месяц. Подушка показалась такой родной и мягкой, что, уткнувшись лицом, Минхо почувствовал, будто проваливается в воспоминания - легкость, тепло и спокойствие сместили собой всё напряжение последних дней. Ткань легла щекою и смежила веки, позволяя душе перевести дух. Эту ночь он проведет в спокойствии, по окну как раз стали стучать капли дождя, скатываясь вниз по стеклу. Можно не беспокоится о Хёнджине и его соседе, а наконец-то преспокойно уснуть в комнате что казалась такой родной, и в то же время... Она стала невероятно чужой, атмосфера уже не была прежней. Наоборот, казалось что если Джисон сейчас вернется, он начнет ругаться на Минхо, вспылит, снова скажет те до боли неприятные вещи. Кстати о Джисоне. Где он вообще? Может, остался ночевать у Ёнджона? Минхо из последних сил пытался откинуть все мысли про младшего, смести воспоминания, что теснились в сознании, заставить себя расслабиться и погрузиться в спокойный сон. Он перевернулся на другой бок, смял подушку, глубже завернулся в старое одеяло - всё для того, чтобы уйти хоть на минуту, хоть на одну ночь из плена воспоминания о Джисоне. Но сколько бы он ни старался, воспоминания всё равно пронизали его разум, легли на душу тяжелыми слоями, не позволяющими покою смежить веки. Он свесил ноги вниз, нащупав пальцами тапочки и прикрыл глаза ладонями, слегка нахмурившись. Думать трезво не получается, но всё же Минхо сметает порыв просто взять и позвонить - это показалось бы странно. Идею с сообщениями он также тут же отметает: всё равно Джисон был офлайн с двенадцати часов прошлого дня. Эти детали лишь напомнили Минхо, насколько всё стало сложнее, чем раньше. Но тут, тишину прорезал резкий щелчок замка. Он поворачивает голову в сторону уж очень медленно открывающейся двери. Джисон шмыгает носом и делает неуверенный шаг внутрь комнаты, смотря себе под слегка подкосившиеся ноги. Они гудели, всё тело было ватным, уставшим и таким болезненным, полностью мокрым, из-за холодного дождя, что обрушился на еле как идущего домой Джисона, поэтому он сейчас мечтал лишь скинуть обувь и встать под струи горячего душа. Это всё, чего ему нужно было - смыть с себя эту ночь, эти воспоминания, эти слова. Переступив порог комнаты, его тут же смутило расположение обуви, уж слишком много пар стояли около двери. Он, облокотившись об стену, чтобы постараться удержаться на ногах, разглядел все пары и обнаружил одну лишнюю. Джисон, казалось, с трудом поднял голову и сквозь темень увидел сидящего на собственной кровати Минхо. Как же давно его не было в их общей комнате. Да, может быть, где‑то глубоко внутри Джисон и хотел бы, чтобы Минхо вернулся... но точно не сейчас. Нет, только не сейчас. Сейчас ему нужно было лишь остаться наедине с собой, перевести дух и смыть всё то, что легло на него за эту ночь. — Что ты тут делаешь? — хрипит Джисон, шмыгая носом, пытаясь разглядеть в полумраке комнаты эмоции сидящего. Кажется, он пока просто не заметил, в каком состоянии вернулся его бывший друг. В комнате было слишком темно, всё тонуло в черноте, смазывая очертания и детали. При другом освещении всё стало бы ясно с первого взгляда, но сейчас мрак всё скрыл - ссадины и раны, растрепанные волосы, смятую одежду и эту покалеченность, что легла на его фигуру. Мимика Минхо выдает смятение и недопонимание, не таким он привык слышать некогда нежный и такой родной голос Джисона. — Что с голосом? — вопросом на вопрос отвечает старший, поднимаясь с кровати и делая первый шаг в сторону Джисона, который инстинктивно вжался в стену позади. — Ничего... Минхо, просто ложись спать, прошу тебя... — тон голоса Хана сошел на нет - он стал тоньше, выше, дрожал с каждым звуком, словно владелец с трудом сдерживал себя, чтобы не сорваться и не дать слезам вырваться наружу. Сделав ещё несколько смятённых шагов к своему соседу, Минхо почти сразу почувствовал, как всё тело пронизала дрожь - нервная, леденящая, проникающая до самого позвоночника. Он замер на месте, сморгнув, пытаясь смести с глаз эту картину... но всё равно продолжал смотреть - с трудом веря своим глазам. Перед ним был вовсе не привычный Джисон - неуклюжий, порою смешной, порою раздражающий, порою очень разозленный, или лишенный эмоций, но всегда такой искренний. Сейчас всё это сметено, разбито, смято до неузнаваемости. В полу-мраке прихожей вырисовывался лишь израненный силуэт, с потемневшими синяками на коже рук и лица, порванной в лахмотья одеждой, и, кажется, дрожащими ногами. В его взгляде... В его взгляде всё потускнело. Эти глаза, которые когда‑то искрились, смеялись, воспламеняли всё вокруг, сейчас были мертвыми, выхолощенными до такого состояния, что даже тысячи прожекторов, концентрированных на них, не вернули бы им бликов в зрачках. — Блядь, Джисон... — не скрывая своих настоящих эмоций, произнёс Минхо. Его зрачки дрогнули, пытаясь вобрать всю картину в себя - рассмотреть ее в мельчайших деталях. Он замер, с трудом переведя дух, борясь с собой - с одной стороны, нужно было податься вперёд, помочь, что-то предпринять, ведь даже идиоту будет ясно, что Джисон - на гране срыва, с другой - всё тело сковала парализующая дрожь, потому что такого он просто не ожидал увидеть, ещё не успел осознать и понимает насколько всё плохо лишь по выражению лица парня, стоящего напротив. Он молчал еще несколько секунд, с округленными глазами и приоткрытым ртом, прежде чем ноги Джисона перестали его слушаться, и стали слишком ватными для того чтобы держать его. Он покачнулся и едва не рухнул на пол, но в последний момент Минхо вовремя сориентировался и подхватил его, не дав полностью осесть. Шмыгая носом, продрогший Хан инстинктивно прижимается к теплу тела что почувствовал, и делает глубокий вдох, пытаясь сосредоточится на конкретном объекте, в глазах всё начало плыть, смазывая ровные стены вокруг и силуэт Минхо так близко около него. Тот с поджатыми искусанными губами, придерживая Джисона за плечи, осторожно двигается к стене, дав младшему облокотится об сидящего на коленях, и об стену сзади. — Минхо, я... Прости меня, пожалуйста... — молвит парень, так тихо, что чтобы его услышать, Минхо пришлось прижаться к Хану чуть сильнее, подтянув его ближе. Уже было всё равно, что тот промокший до нитки, и что его рваная одежда в каком-то непонятном песке тоже было всё равно. Ресницы дрогнули, когда он задержал взор на лице Джисона чуточку дольше, чем нужно, вырисовывая про себя очертания смятённых черт, растрепанные блондинистые волосы, покусанные пунцовые губы, и на его излюбленных пухлых щеках несколько ссадин и синюшных гематом. Внутри всё сжалось, потяжелело, словно что‑то сместилось, сдвинулось с прежнего места... И всё равно Минхо не сморгнул, всё также молча наблюдал, позволяя этому моменту молвить всё за него. — Мне... много чего есть тебе сказать, я... — Стой, не говори больше... — так же тихо произнес старший, не смея нарушать тишину своими словами. На секунду он замолчал, позволяя говорить лишь взгляду - глубокому, смятому, заполненному одновременно грустью, беспомощностью и чем‑то таким тёплым, что всё равно сочится из него, несмотря на всё. Свободной ладонью заправляя прядку мокрых высветленных волос за ухо Джисону, нервно смыкая губы. — Поплачь, — нежно произносит Минхо, глядя на Хана, который прижавшись к нему в очередной раз шмыгает носом. Тот поднимает янтарные глазки с покрасневшими белками на него и несколько раз моргает, а его нижняя губа, та что более пухлая и сочившаяся кровью, начинает мелко дрожать. — это помогает. Тебе стоит выплакаться, прежде чем начать говорить. — шепотом молвит Ли, чуть-чуть приподнимая уголки губ, в очень грустной улыбке. Он изо всех сил старается показать что не волнуется, что не хочет как можно скорее все выяснить, расспросить где это было, кто мог сотворить такое, или же отправить Джисона в горячий душ и раздобыть медицинский набор, чтобы абсолютно каждую, даже самую маленькую ссадинку не оставить без внимания, залечить всё. Он тянется рукой вверх, пытаясь сорвать с крючка свое пальто, чтобы накрыть им промокшего под дождем, который до сих пор не заканчивается. Он вовсе не был похож на другие дожди, что срывались с неба в эту пору. Этот был иным - резким, пронизывающим до костей, холодным и таким затяжным, что, кажется, ему вовсе не было конца. Крупные капли с яростью били по карнизам и асфальту, смывая всё на своём пути и напоминая людям, что тепло ещё нескоро вернется. Вот бы Джисон не увидел, насколько сильно у его старшего трясутся руки. Но, кажется, в ближайшие пол часа - а может, и куда дольше - всё вокруг для него потеряет значение. Всё, что сделал Минхо дрожащими руками, - лишь смог скинуть с себя коричневое пальто и бережно накинул его на подрагивающую фигуру Джисона. Минхо замер, позволяя этому произойти, позволяя Джисону уткнуться лицом в его грудь, смять легкое пижамное полотно кулаком и дать волю всё сдерживаемым переживаниям. В тишине комнаты всё явственнее стали слышаться тихие всхлипы - короткие, сдержанные, вырывающиеся из него, несмотря на все старания сохранить спокойствие. И вскоре Минхо почувствовал, как тонкая пижамная кофта постепенно намокает - смежившись с его кожей, тепло слёз проникает всё глубже, смешивается с биениями сердец, которые всё ещё пытаются говорить на своём языке, даже когда всё вокруг кажется смолкающим. Минхо знает, что сейчас всё равно ничего не даст вырывание правды силком, расспросы, воспоминания, выдавленные из измученной памяти. Эти ответы должны прийти со временем - когда раны хоть немного затянутся, когда смолкнет дрожь в руках и всё тело сможет хоть на минуту расслабиться. Ему нужно дать Джисону покой, дать выспаться, смыть с себя эту ночь, перевести дух, тщательно перевязать раны и просто дать ему пространство, чтобы выговориться, когда всё будет к этому готово. Минхо верит - всё равно верит, несмотря на ссоры, на резкость, на эту стену из молчания, что выстроилась между ними за последний месяц, верит, что всё это не сможет разрушить главного - той связи, что всё ещё соединяет их, позволяя понимать друг друга даже без слов. Ему лишь нужно, чтобы Джисон позволил пережить всё это с ним, дать ему эту руку, эту точку опоры, когда всё вокруг кажется провалом. Всё остальное - лишь вопросы, которые со временем уйдут на задний плане. Сейчас главнее всего - быть здесь, быть с ним, и дать этому перейти в следующий момент. В эту точку, с которой всё сможет потихоньку сдвинуться с мёртвого места.

...

Минхо стоит перед настежь открытым окном, запуская в темную комнату свежий воздух. Он не брал в руки телефон уже несколько часов и точно не был уверен, сколько проплакал Джисон когда они сидели на полу около входной двери. Минхо молчал всё время, прежде чем удостоверился что слезы больше не льются с излюбленных глаз. Он отправил младшего в душ, а сам распахнул окно, вбирая в легкие запах сырости после дождя, пытаясь всё обдумать. Казалось, будто он слишком маленький для всех тех эмоций, которые сейчас не были подвластны его эмоциональному диапазону. Все самые негативные чувства сейчас заполонили Минхо и он представить себе не мог, что чувствует Джисон. Правильно ли он поступает? Правильно ли то, что он не кинулся к нему в объятья, пытаясь его успокоить? Правильно ли то, что он не произнёс ни слова кроме нескольких предложений?

...

Джисон не мог стоять на ногах спокойно. Колени подкашивались, будто вот-вот подломятся, и он весь дрожал, словно простуженный в лихорадке. Казалось, что его тело истёрлось до предела, как старый канат, потёртый временем и тяжестью. В какой-то момент ему даже показалось, будто он провёл последние тридцать часов в непрерывных тренировках - бегал по жаре с факультетом физической культуры, таскал штанги, падал, снова поднимался и снова падал. Но это было не утомление после спортивной нагрузки. Это была боль. Настоящая, пронзительная, неотступная. Та, которая остаётся в костях даже тогда, когда ты вроде бы уже в безопасности. Он стоял под душем, позволяя струям горячей воды бить по своему телу, надеясь, что они смоют с него весь кошмар этой ночи - кровь, страх, унижение. Но ничего не уходило. Ни вода, ни пар, ни даже приторный запах дешёвого масла для душа не могли стереть того, что теперь вросло в него, как иглы под кожу. Коричневая мочалка в его руке выглядела безобидно, но на деле стала настоящим орудием пытки. Её жёсткие ворсинки скребли по коже, как наждачка, задевая каждую ссадину, каждый синяк, оставленный сырой землей, сжимающими до побелевшей кожи пальцами, сильными ногами, безразличием. Особенно болезненно она проходилась по тем местам, где кожа ещё пульсировала от отёков. Джисон стиснул зубы, но выть хотелось от каждого касания. Он пытался оттереть себя до чиста, до той прежней версии себя, которая жила до этой ночи, но не получалось - словно грязь въелась в него не снаружи, а внутри. Он всё ещё не мог использовать руки в полной мере - они дрожали и были слишком слабы. И в глубине души он понимал: дело было не только в теле. Мыть себя значило признать всё, что случилось, прикоснуться к воспоминаниям, прожить их заново. А он не хотел. Он просто хотел забыть. Провалиться куда-нибудь. Исчезнуть. И тут, кажется, всю ванную комнату заполнила пелена - не боли, а чего-то гораздо страшнее. Это была она. Безысходность. Огромная, давящая, как потолок, который обрушивается прямо на голову. Она сжала его грудную клетку, выдавила воздух из лёгких, затуманила взгляд. Всё вдруг стало каким-то нереальным - вода, кафель, звук падения струек на пол. Ему снова захотелось плакать. До судорог, до сдавленных всхлипов, до опущенной головы на грудь друга. Но слёзы не шли. Как будто организм решил, что он уже выплакал свою норму. Что больше нечем. Слёзы он оставил на лёгенькой пижамной рубашке Минхо, когда тот прижал его к себе, не задавая вопросов, не требуя объяснений. Просто был рядом. Просто держал. Минхо, казалось, единственный, кто остался. Единственный, кто не отвернулся. Кто не смотрел на него, как на что-то испорченное, сломанное, чужое, как Ёнджон. Только благодаря Минхо Джисон ещё стоял, хоть и шатко. Только благодаря ему он ещё держался за эту реальность, хоть и пальцами, сбитыми в кровь. А сейчас он стоял один, под душем, голый, незащищённый, с кожей, полной следов и болью, которую невозможно ни показать, ни унять. И всё, что он чувствовал, - это боль, страх и растерянность. Не знал, как жить дальше. Не знал, как забыть. Не знал, как быть с тем, что теперь часть его. Всё, что он знал - это что он очень, очень устал. И что больше всего на свете сейчас хотел бы, чтобы Минхо снова оказался рядом и просто... держал. В голову снова стали лезть мысли о той самой высокой крыше. Он никогда не был там - даже не знал, как туда попасть, - но почему-то часто думал о ней. Наверняка там тихо, наверняка ветер играет с краем одежды, а город внизу - как будто игрушечный, далекий, не по-настоящему. Наверное, там можно почувствовать, что ты выше всего этого. Выше боли, выше страха, выше воспоминаний. Мысль пришла неожиданно, как гость, которого Джисон не звал. Но на этот раз он сумел оттолкнуть её. Нет. Не сейчас. Он подумает об этом завтра. Сейчас - просто горячая вода, упрямая боль в теле и глухая тяжесть внутри. Этого было более чем достаточно.

...

Минхо услышал, как всё вмиг стихло. Будто кто-то выключил звук у мира. Шум воды, льющейся в ванной, оборвался резко - ни капли, ни движения, ничего. Только глухая тишина, такая напряжённая, что казалось её можно резать ножом. Он знал, что этот душ был не столько про чистоту, сколько про попытку стереть с себя ночь. Ту, о которой даже думать больно. И всё равно, когда тишина затянулась, сердце у Минхо сжалось. Но он не встал. Не бросился к двери, не постучал, не позвал по имени. Он не будет подгонять. Не будет торопить. Джисону нужно время - пусть возьмёт столько, сколько сможет. Это самое небольшое, что его младшему может дать Минхо. Он просто подождёт. Тут, по эту сторону двери. Где воздух уже остыл, а из-под щели иногда выползают редкие клубки пара. Когда он выйдет - пусть даже молча, с пустыми глазами и ссадинами по всему телу (хоть уже и не сочившимися кровью) - Минхо будет рядом. Просто будет. Без слов, без требований, без «давай, рассказывай». Джисон вновь откажется не только в их комнате, но и в той тихой, робкой близости - той, что не требует объяснений. В их маленькой общей тишине, где, как ни странно, становилось чуть теплее. Чуть легче. Чуть живее.