Павшие стены

Весна Архея не баловала теплыми днями. Белое солнце ласково мазнуло по щекам холодными лучами, пробиваясь сквозь густую листву деревьев. Холодно. Как же холодно. Земля ужасно промерзлая, он чувствует это каждой клеточкой своего тела. Мороз, словно щупальца, проникает в под рубашку, щекочет позвоночник, отгоняемый редким теплом как нечисть светом факела. Чернозем, густая, жесткая трава, склонившиеся к земле грузные ветви ивы — оно все пропиталось холодным, режущим светом. Лололошка прищурился, отвернулся и тут же встретился взглядом с Эграсселем. Малахитовые глаза под прямыми, хоть и холодными лучами сияли словно драгоценный камень, золотая кожа блестела, отдавала жаром, как из печи, только пальцы протяни — обожжешься. Зеленая рубаха сбилась, открывая ключицы и кусок крепкой груди, светлые волосы разметались. Эграссель растянул тонкие губы в улыбке, не потревоженный холодом земли, слегка склонил подбородок к плечу, и Лололошку это сразу же взволновало, но пошевелиться он не мог. Пальцы словно онемели и отсохли. — Охота завершена, — послышался веселый голос Эграсселя. Лололошка внезапно понял к чему была эта усталость, сковавшая мышцы, — хороший сегодня день. Пахло кровью. Железный запах щекотал ноздри, Лололошка завертел головой, насколько это было возможно, чувствуя заходившееся в бешенном ритме сердце, пока глаза не нашли окровавленный меч у туши оленя. Одна стрела торчала из его тела, пущенная наугад и оттого не точная, можно было сразу сказать, что шкура испорчена. Словно наяву ему привиделась картинка: вот стрела настигает животное, оно ревет чуть прерывисто и заваливается на бок, дергая копытами от боли. Вот, он видит себя с мечом на перевес, оказавшегося рядом быстрее, чем принц. Мутные оленьи глаза отблескивают от стали, светятся секундным пониманием скорой кончины и тихо, даже с благодарностью, подергиваются мутной пленкой. Язык вывалился наружу, голова, отсеченная от тела, смотрит прямо на него без капельки осуждения. Лололошка не может сказать, что именно его сподвигло именно отрубить ее, а не, скажем, перерезать глотку. Какое-то наваждение, не иначе, но Марибор благосклонен к нему. Эграссель, кажется, тоже. Он забавно дергал ушами и протянул ладонь, слегка сжав Лололошкинскую руку, мол, ничего страшного, я не злюсь за шкуру. — В любом случае время вспять не повернуть. Возможно, это так. Лололошка чувствует себя странно; эти слова наваливаются на грудь, сжимают грудную клетку, и вокруг все так светло — чирикают птицы, из кустов выпрыгивает беспокойный кролик, подняв мордочку наверх, глянув на них, молодых, дышащих жаром, развалившихся на траве, быстро скрылся. Вот взлетела стая птиц с дерева, видно, змея потревожила. Нос уловил тонкий, сладкий запах цветов, смешивающийся с ароматом запекшегося батата. Эта композиция, шелест травы и жужжание мух, запах крови и цветов, все будоражит. Хорошо. Как хорошо. — Ты жалеешь об этом? Лололошка открыл незнамо когда закрывшиеся глаза и почувствовал, как по спине пробежал холодок, вопреки подкрадывающемуся жару знойного полдня. Солнце, словно набравшись сил, светило все ярче и все теплее, редкие лучи преисполнились его силою, нагрелись, как сковорода на углях, так что Лололошка чувствовал прилипшую от пота рубашку. Эграссель смотрел мимо него, в никуда, и в щеке его копошились черви. В нос врезался ужасный запах разлагающейся плоти. В какой-то миг Лололошка поймал себя на том, что вопреки сковавшему телу ужасу тянется к холодной длани, которую принц сложил ровно по швам, словно примерный солдат. Удержать, ухватиться за что-то знакомое! Кожа посерела и стянулась на скулах, покрылась желто-зелеными пятнами, мешаясь с фиолетовым — фиолетовый! Цвет королевской семьи! Цвет герба… Эграссель, на фреске, в фиолетовых одеяниях… цвет очищения…—, славная, розовая мякоть приоткрытого рта и некогда розовых губ, потускнела до слоновьего цвета. Личинки — личинки копошились в носу, заползали за ворот рубахи, проедали себе норки. Там, где раньше кокетливо выглядывал кусочек золотистой груди, кожа вздулась и копошилась — под нею рыли тоннели черви, поедали изнутри маленькие жучки и откладывали свои яйца. И на его лице плясали лучи солнца, отбрасывали свои желтые блики, словно пытаясь стыдливо скрасить тусклую кожу. Малахитовые глаза потемнели, силуэт посеревшего зрачка потерял четкий контур, и все же Лололошка знал, что Эграссель смотрит прямо на него, пускай взгляд его совсем раскосился. Мутный свет из смотрящих исподлобья глаз походил на клейкую и густую желтую смолу. Возможно, это был страх, а может, и не страх. Может быть, ненависть, а может, и нет. Мертвец сжал его руку. В голове эхом крутилось «Сожалеешь? Сожалеешь?» и тонкие, искусанные губы, подвернутые белесой коркой, обнажили крепкие, как железо, зубы. «Сожалеешь?» Горло сдавило. Лололошка не мог ничего ответить, только чувствовал, как по их соединенным рукам, через Эграсселя к нему, ползут личинки… Лололошка вздрогнул всем телом, вырываясь из холодных щупалец сна. Рубашка прилипла к телу, по спине стекал холодный пот. В глазах потемнело, перед взором так и продолжила кружиться вереница фиолетового, вторя лесам Междумирья… Фиолетовый наряд… очищение… раскрытый в крике рот…