Без права на желания

***

Они шли в тишине, прерываемой лишь мягким шелестом мантии Нарциссы и глухими, будто пьяными шагами Гермионы. Просторный мраморный пролёт вздымался над ними, точно пасть дракона: тени извивались на стенах, проникая сквозь витражи, в которых серебрилось лунное сияние. Замок снова казался слишком большим. Шум праздника остался где-то позади, как дурной сон, отодвинутый вглубь сознания. В верхнем холле всё казалось особенно глухим. Здесь царил полумрак и густой запах старого дерева, лишь слабый свет факелов на стенах отбрасывал золотистое мерцание на чёрный пол. Нарцисса свернула в узкий боковой проём коридора, закрытый от посторонних глаз. Гермиона шла за ней, не задавая вопросов, её тело двигалось по инерции, как послушный механизм. Когда они подошли к двери, которую украшала лишь старинная латунная ручка и глубокие трещины — Нарцисса на миг задержалась, осмотревшись по сторонам. Прислушалась к шуму, чужим шагам и голосам вдалеке. Она не до конца знала, что делала. Но даже если и знала, то не хотела формулировать. Повернула ручку. Щёлкнул замок. Открыв дверь в свои покои и, на мгновение, замерев на пороге, Нарцисса чуть отступила в сторону, пропуская девушку вперёд. Гермиона прошла мимо, всё такая же безмолвная, будто призрак. Комната встретила их тишиной и холодом. Свет не зажигался, тьма была обволакивающей, но глаза Нарциссы уже давно привыкли к полумраку. Всё здесь было знакомо до последней тени: высокий балдахин кровати, сложенные в углу сундуки, глухой блеск чёрного лака на столике у окна. Внутри пахло травами, но под этим ароматом скрывался лёгкий запах затхлости, помещение не дышало. Воздух был неподвижен, как в старом подвале. Она двинулась вперёд, на звук собственных шагов. Ковёр приглушал движения, но под его мягкостью тихо скрипели половицы. В дальнем углу, в тени от массивного шкафа, была узкая дверь в ванную. Нарцисса пошла туда, не говоря ни слова. Пальцы её уверено легли на локоть Гермионы. Дверь скользнула в сторону. В ванной было чуть светлее: стеклянная люстра блестела лунным сиянием. Стены из почерневшего с годами мрамора отбрасывали глубокие тени. Движения женщины были точны, но в каждом жесте сквозило напряжение, будто она сдерживала что-то недопустимое, обступающее изнутри. Нарцисса шагнула к встроенному шкафчику с вырезанными серебряными ручками, открыла его с лёгким щелчком и достала узкий тёмный флакон, почти не пропускающий свет, с тонким горлышком и старинной этикеткой, подписанной её рукой. Она варила этот отвар сама. Это было старое, полузабытое знание, переданное матерью когда-то давно, в ту пору, когда она ещё не понимала, зачем знать, как смыть с кожи следы боли и унижения. Хранила его из упрямства, как и многие вещи в своей жизни. На случай, который не должен был наступить, но всегда мог. Откупорив флакон, она поднесла его к лицу и с отвращением сморщила нос — запах ромашки и шалфея резанул по воспоминаниям. Ромашка ассоциировалась с детством. Шалфей с комнатой матери, запертой уже несколько десятков лет. Ни один из ароматов не был ей приятен. И всё же она капнула три капли в тёплую воду, вылитую в керамическую миску на мраморной тумбе. Вода в чаше чуть потемнела, приобретая зеленовато-жёлтый оттенок. Тонкая пленка трав всплыла на поверхность и закружилась. Нарцисса погрузила в него белоснежную ткань, та потемнела в воде, став похожей на старый пергамент. Она тщательно отжала её, и только потом обернулась. Мантия, перекинутая через плечи Гермионы, сидела на ней неуклюже. Нарцисса молча протянула руки и коснулась холодных застёжек, они расстегнулись легко, будто желали этого. Ткань, словно вода, мягко соскользнула вниз. Ни один взгляд Нарциссы не задержался дольше положенного на оголённом теле. Только пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно, когда она в последний раз провела ладонью убирая волосы девушки назад. Гермиона села на край каменной ванны, опустив руки вдоль тела, с растрёпанными волосами и пустым взглядом, обращённым в темноту. Как раритетная статуэтка, всё ещё прекрасная, но вся покрытая трещинами. Нарцисса подойдя к ней без слов начала смывать с тела остатки ночи. Она не прикасалась к ней более нежно, чем должна в их положении, каждый жест был чистой необходимостью. Она провела тряпкой по плечу, где запеклась тонкая дорожка крови, оставленная, вероятно, когтями оборотня. След исчез с первого прикосновения. Под ним мраморная кожа. У ключицы пятно было темнее. Она коснулась его осторожнее, круговым движением. Кожа дрогнула, едва заметно, как будто под ладонью что-то вспыхнуло. Нарцисса замерла. Смотрела на шею, на дрожащий едва заметный пульс. Кукла тихо вздохнула. Нарцисса выпрямилась и сдержанно выдохнула. Затем снова нагнулась, уже к груди, где шли тонкие порезы, свежие, розово-красные, как будто кто-то выжигал узоры паяльником по дереву. Не касаясь их, она достала из ящика умывальника склянку с прозрачным эликсиром и капнула на каждую рану. Несколько капель на левую сторону, ещё две на правую. Жидкость мгновенно зашипела, пуская вверх тонкие струйки пара. Кожа сжалась, мышцы под ней чуть дёрнулись. Грейнджер оставалась неподвижна, как и положено марионетке, только еле заметно вздымалась грудная клетка. Нарцисса сжала губы и продолжила. Аккуратно скользнула влажной, мягкой тканью вниз по животу, где лежали гематомы: лилово-синие, как зимняя слива. Они были свежи, расплывчаты, и затаённо дышали, как медленно пульсирующие раны. Рядом следы зубов. Нарцисса остановилась, позволив себе ещё один вдох. Длинный и медленный, как глоток воздуха в закрытом помещении. Запах трав щекотал горло, прилипал к нёбу, оставляя послевкусие, будто от зелья, выпитого супротив воли. Гермиона неестественно дрожала. Неровно и волнообразно. Чуть заметно, особенно когда тряпка проходила по внутренней стороне бедра. Рука Нарциссы отдёрнулась с той отчётливой ясностью, с какой трогают оголённый провод, затем снова вернула ладонь на бедро. Движения стали сдержаннее, как у лекаря, который не оставляет себе времени на раздумья. Тонкие пальцы касались кожи, словно по учебнику, но…тело отвечало и ответ был плотским. Сначала она не поверила, но когда повторно провела тканью по внутренней стороне бедра, и Гермиона вздохнула, уже громче, с придыханием… Нарцисса остолбенела. Она медленно подняла взгляд — лицо куклы оставалось спокойным, но грудь вздымалась всё чаще. Губы слегка приоткрыты. Тело вопреки проклятию было...чувствующее. «Нет» — подумала она. — «Это просто зелья. Их вина» Пальцы Нарциссы легли на запястье Гермионы. Кожа под ними была тёплой, пульсирующей, будто с каждой секундой зелье всё глубже проникало в кровь, в ткани, в кости. На внутренней стороне руки — пятна, еле заметные, с молочным отливом, расползающиеся тонкой сеткой по венам. Её ноздри уловили сладкий противный запах. Он прилипал к нёбу, вызывая тошноту, хотя ещё минуту назад казался незаметным, растворённым в общем аромате греха, висевшем над пиршеством. Резко выпрямившись, она отступила на шаг, точно обожглась. Сердце билось в груди неожиданно сильно, и она уже шла к шкафчику, зная, что искать. Глаза едва видели, но руки помнили. Холод стекла под пальцами, шероховатая поверхность пробок, гладкость флаконов. Не то. Не то. Лёгкое дрожание пальцев. Где оно? Вот! Лазурный флакон с серебристой этикеткой. Успокаивающее противоядие. Средство, блокирующее извращённое влечение. Она сжала сосуд в ладони, не успев развернуться и в этот момент…прикосновение. Сначала еле заметное, как шелк, скользящий по телу. Тонкие пальцы двигались по её спине, от талии вверх, вдоль позвоночника. Линия движения была аккуратной, как у того, кто впервые трогает чужое тело в вожделение. Кожу женщины, которая не привыкла, чтобы её касались так. Нарцисса застыла, её горло сжалось. Всё внутри будто оледенело, но не от страха, от слишком внезапной, живой реакции. Она чувствовала этот след, не просто на коже, а в себе. Он отзывался каким-то странным жаром, как тлеющий уголёк в груди, где должен был быть только лёд. Она развернулась рывком, слишком быстро, почти непроизвольно, и волосы хлестнули по щеке. Взгляд — острый, растерянный. Гермиона смотрела прямо на неё. Глаза её были полуприкрыты, зрачки расширены, дыхание всё ещё тяжёлое. Она не говорила ни слова, только смотрела так, как смотрят на источник тепла в холодном мире. Без осознания, но с тем пугающим, ненастоящим, отравленным желанием, которое рождалось вопреки. И в этот миг Нарцисса поняла — что-то разливалось внутри неё. Что-то, чего она не должна была чувствовать. Никогда и ни с кем. И всё-таки чувствовала. — Не смей, — тихо сказала Нарцисса и оттолкнула её, слабо, почти дрожащей рукой, словно отталкивала свои собственные чувства. Вбежала в соседнюю комнату, даже не закрыв дверь, как будто задыхаясь. И только за порогом позволила себе прижаться к холодной стене, прикрыв рот ладонью. Она чувствовала не страх или отвращение, что-то хуже, глубже. Пугающе… личное. Пальцы сжимали склянку с зельем так крепко, что стекло готово было треснуть, а ногти оставляли на его поверхности тонкие, почти незаметные следы. Грудная клетка поднималась рывками, дыхание срывалось, от волнения, которое было чуждо ей на протяжении стольких лет. Прикрыв глаза, она сосчитала выдохи, как будто их ритм мог вернуть ей утраченную ясность. Один. Второй. Третий. И когда веки вновь поднялись, в глазах уже не было ни замешательства, ни волнений, только всепоглощающий лед. Линия губ затвердела, спина выпрямилась с той медленной грацией, какую обретают женщины, многократно учившиеся скрывать дрожь за твердой осанкой и ледяной маской. Нарцисса вернулась так тихо, что скрип пола под её каблуками почти не звучал. Всё там же в полусумраке стояла Гермиона — обнажённая, усыпанная порезами, с блуждающим, затуманенным взглядом. Не говоря ни слова, не позволяя себе остановиться на взгляде или жесте, Нарцисса подошла и, взяв ладонью её затылок, влила зелье точно, механически, так, как вливают яд в рот приговорённому, не позволяя ни оттолкнуть, ни отказаться. Она, не меняясь в лице, вытерла уголки губ девушки белой салфеткой, осторожно, точно так же, как вытирают уста младенца от материнского молока. Взяв за запястье, плотно, но не грубо Нарцисса повела её к кровати. Марионетка подчинялась без слов, не проявляя ни воли, ни колебания. Всё происходило как в привычном ритуале, словно она делала это не впервые, а ежедневно из года в год. — Ложись, — тихо сказала женщина, даже не глядя в сторону причины своих прежних волнений. Гермиона медленно опустилась, послушно заняв отведённое место. Двигалась, как кукла, на которую больше не натянуты невидимые нити. Протяжно выдохнула, устремив взгляд в пустоту потолка. Нарцисса наклонилась, аккуратно расправляя простыни и накрывая тело одеялом. Действия её были методичны и сухи, как у того, кто привык работать с телами, не вглядываясь в лица. Но в этот раз она всё же позволила себе задержаться. На мгновение, только на миг, её взгляд опустился на лицо Гермионы. Застыл на нём, изучая: изгиб скул, линию ресниц, приоткрытые губы. Что-то в этом лице, пустом, чужом, и всё же живом, заставило её замереть. Она не сказала ни слова, лишь выпрямилась, развернулась и направилась к двери. Прямо, с тем же ледяным достоинством, не позволяя себе обернуться. Комната осталась позади — тихая, как после шторма, когда обломки ещё не осели, но ветра уже не осталось. Нарцисса прикрыла за собой дверь, бесшумно, как бывает лишь у тех, кто знает цену тишине. В комнате осталась только ровная дрожь дыхания, лёгкая, почти детская. Гермиона спала, свернувшись в шелковом коконе одеяла, будто хрупкая вещица, пережившая бурю. Её лицо белёсое в лунном свете, ещё не знало, что теперь она часть куда более сложной игры. Нарцисса постояла у двери, задержав пальцы на ручке. Сквозь тонкое дерево до неё не доносилось ни звука. Комната осталась островом покоя, вырванным из общего безумия. А снаружи — снова реальность. Она ступила в коридор, как в холодную воду — резко и без промедления: пол блестел, по стенам расползались тени от факелов. Звуки пиршества возвращались медленно, будто бы сквозь вату: дикий смех, громкие стуки, чьи-то окрики. Всё ещё продолжалась эта безобразная вакханалия. Нарцисса шла не торопясь, будто каждое движение взвешивала. Её шаги почти не звучали, чёрные туфли скользили по мрамору, а подол мантии едва касался пола, как густой дым. По пути она миновала пару заплутавших гостей: один из них, судя по виду, не слишком понимал, куда идёт, второй — поникший, с пятном крови на манжете, кивнул ей с неестественной учтивостью. Она не ответила. С каждым шагом к покоям Беллатрикс воздух густел. Звук становился тише, как будто стены сами знали — здесь начинается иное. Не игра, а что-то личное и болезненное. Нарцисса остановилась у знакомой двери. Рука её поднялась и повисла в воздухе. Вдох. И лёгкий стук. За дверью — тишина. Не мёртвая, а настороженная, как у зверя в клетке. В комнате Беллатрикс не горит ни одного светильника, только узкая полоска света от коридора пробивается сквозь щель под дверь, разрезая пол. Она сидит в кресле, ноги поджаты, спина чуть согнута. Рука с бокалом висит в воздухе, будто бы забыла, что должна донести его до губ. Платье соскользнуло с одного плеча, шлейф свалился на пол, как разорванная кожа. Волосы растрёпаны. Лицо — напряжённое, только внутренний гул, как у старинной печи, в которой что-то раскаляется, но не даёт огня. Она не слышит шагов, она чувствует их. Каждое приближение, как вибрация. И потому, когда за дверью появляется знакомый силуэт, Беллатрикс уже знает, кто это. Знает по тяжести молчания, по задержке дыхания на пороге. Стук. — Уходи, — бросает она, не поднимая голоса. Почти спокойно. Пауза. И за дверью, конечно, не уходят. Никогда не уходят сразу, если это Нарцисса. — Всё ещё играешь в гордость? — раздаётся снаружи. Голос ровный, как всегда, но внутри почти незаметная дрожь. Тревога, замаскированная под презрение. — Ты прогнила изнутри, Белла. Просто боишься признать это. Молчание. Нарцисса делает шаг ближе, не касаясь двери, но будто ощущая человека по ту сторону, излучающего собственную магию. — Я забрала её. У Сивого. Он бы не остановился и ты бы смотрела. Потому что тебе всё равно, да? Пауза. — Она сейчас в моей комнате. Спит. Она чуть склоняет голову, будто Беллатрикс может это видеть. — Смешно, правда? Ты сломала её, а теперь она ломает тебя. Простым присутствием. Тем, как смотрит и молчит. За дверью глухой звук — бокал ударяется о край стола. Не падает. Едва слышный треск. — Поступай, как знаешь, — произносит Нарцисса, чуть тише. — Но не отдавай её чудовищам, если всё ещё можешь отличить их от себя. Она прижала ладонь к дереву. Осталась так на мгновение, не говоря больше ни слова. Внизу послышался топот — несколько шагов, неуверенных, шатких, как будто кто-то искал лестницу, споткнувшись о чужое тело. Голоса: мужские, пьяные, ленивые. Кто-то поднимался. Нарцисса отступила. Развернулась, прошла несколько шагов в сторону своей комнаты, но обернулась ещё раз на дверь сестры. Шаги отдалялись, становясь всё более лёгкими, как будто она исчезала в снежном поле, где звук гаснет в белом безмолвии. Беллатрикс не шевелится, взгляд направлен на дверь. Треснутый бокал тянется к губам и осушается одним глотком, словно никогда и не был наполнен. — Решила поиграть с моей куклой, сестрёнка… — голос её не был громким, но тень усмешки в нём царапала воздух. — Что ж… посмотрим, чем это для тебя обернётся. Слова повисли в пустоте, не найдя отклика, только огонь в камине треснул, будто в ответ.

***

Нарцисса в это время уже вернулась к своей комнате и беззвучно отворила дверь. Войдя на полшага, она замерла. Люциус стоял к ней спиной, расстёгивая штаны, которые уже скользнули по бёдрам. Рубашка, наполовину снятая, свисала с одного плеча. Он говорил тихо и низко, с той тягучей лаской, которую использовал когда-то в первые месяцы их брака. — Ах, вот ты где… — пробормотал он, приближаясь, голос его был тёплым, обволакивающим, как вино. — Спряталась от меня под одеялом, Цисси? Он тихо усмехнулся, склоняясь ниже: — Любишь, когда я ищу тебя. Когда не сразу даёшься в руки. Это так возбуждает, знаешь… Рука скользнула к постели, пальцы нащупали край ткани. — Такие игры тебе к лицу, особенно, когда молчишь и позволяешь делать мне всё, что я захочу. Он склонился, потянувшись к ней, рука уже легла на край одеяла. — Depulso. Люциуса швырнуло в стену, словно куклу. Стук, глухое ругательство. Он осел, кашляя, с дикой смесью боли и обиды на лице. — Что за… чёрт… — Он медленно поднялся на ноги, потирая грудь. — Что тут происходит?! — Ничего особенного — процедила Нарцисса сквозь зубы, подходя ближе. Говорила почти беззвучно, но так, что в комнате дрожали стёкла. — Ты чуть не лег на другую, в пьяном бреду думая, что это я. Всё как обычно — мерзко, жалко и отвратительно. Он отшатнулся, задетый не столько словами, сколько их правдивостью. — Ты сама её сюда привела, — отозвался он, выплёвывая злость. — Мерзкая, чёрт бы её побрал, грязнокровка, в нашей с тобой постели! — В моей постели, Люциус, — она подчеркнула слово холодно. — Ты давно ушёл из неё. А теперь проваливай окончательно. Хочешь утешения, найди его среди своих шалав с раздвинутыми ногами, которых ты трахаешь на каждом балу. Поднявшись и с трудом нащупывая остатки достоинства, поправил рубашку. На прощание он бросил: — Кажется, ты увязла в какой-то скользкой игре, милая. И не думаю, что знаешь её правила. — Дверь за собой закрой. Когда дверь за её спиной громко захлопнулась, и Люциус вышел, тишина в комнате стала почти осязаемой, она звенела, как после громкого шума: не затихла, а затаилась. Нарцисса стояла, не двигаясь. Долгое, вязкое молчание продолжало вибрировать в воздухе, как натянутая струна. Спина болела, а плечи гудели от усталости и сдержанности. Она бросила взгляд в сторону кровати. Гермиона спала. Или просто лежала с закрытыми глазами, теперь было трудно понять, где у неё начинается настоящая человеческая реакция, а где продолжается механика проклятия. Лунный свет ложился на лицо девушки мягкими тенями, освещал край подушки, дрожал в её волосах. Кукла, но живая, даже слишком. И красива для всего дерьма, через которое приходится проходить. Нарцисса посмотрела на кресло у камина. Тот самый надёжный угол, куда она пряталась сотни раз. Кресло с затёртыми подлокотниками, слегка просевшее. Она любила его и одновременно ненавидела. Оно напоминало ей о ночах, когда приходилось быть железной, даже перед самой собой. Но теперь всё по-другому. Она устала, по-настоящему глубоко. «Я не преступаю границ, если не касаюсь» Подумала и убедила сама себя. Сняла платье, плавно, без лишних движений. Затем надела ночную сорочку — тонкую и лёгкую, с мягкими кружевами. Ткани чуть коснулись её плеч, и она впервые за весь вечер позволила себе дышать. Подошла к кровати. Девушка лежала отвернувшись. Руки опущены вдоль тела, дыхание ровное, волосы спадают на подушку. Такая кроткая поза, почти детская, будто вся боль, которую она пережила, отступила на эту ночь. Нарцисса помедлила, но затем всё же легла. На противоположный край — аккуратно, бесшумно, чтобы не потревожить чужой покой и не выдать свой. Между ними целая бездна, и при этом всего лишь полметра ткани и воздуха. «Это безопасно. Никто не узнает» Она закрыла глаза, и только тогда поняла, насколько болит тело. Насколько пуста грудь и насколько сильно ей сейчас нужно забыться. Но сон не приходил. Лежа на спине, она вслушивалась — в дыхание Гермионы, в ночные звуки, в ту часть себя, которая давно разучилась быть рядом с кем-то мягкой. «Это на одну ночь»

***

Оставляйте отклик, чтобы выходила следующая часть;) Так вы подарите вдохновение и стимул писать 😌