Без права на желания

***

Зал, в котором устроили пир, был уродливо великолепен, словно черновик рая, наспех переписанный рукой безумца. Потолок терялся в дымчатой вышине, где словно мёртвые созвездия, мерцали хрустальные светильники, переплетённые паутиной из тончайшего серебра. От них стекали вниз алые нити магического огня. Стены укрывала тёмная бархатная драпировка, волнами спадающая до пола, и казалось, что за ней скрывается ночь, а не пустые каменные стены. В промежутках между шторами — высокие зеркала с чёрными рамами, и в них отражалось происходящее, но в изломанном виде. Пир был ритуалом, демонстрацией власти и порока. Пол был выложен плитами чёрного мрамора, под которыми казалось шевелились мертвые души или это была лишь игра света. По залу струился запах жареного мяса, пряностей, дыма и… похоти – сладковатой, липкой, оседающей на губах. В центре, раскинулся длинный стол — тяжёлый, дубовый, с ножками в виде переплетённых змей. Он ломился от яств, но и еда здесь была извращённой: румяные перепёлки с золотыми глазами, грибы в крови единорога, плоды, пропитанные зельями, пробуждающими не только физический голод. Питьё подавалось в кубках, вырезанных из черепов или вылитых из стекла, столь тонкого, что казалось, надави чуть сильнее, и оно рассыплется в пыль. Воздух был густым, как в опиумной курильне, казалось его можно резать ножом. Музыка лилась из неоткуда — томная, влажная, завораживающая, с переливами, напоминающими стоны удовольствий. И всё это пространство, сколь ни было мрачно, выглядело торжественно. Как если бы сам ад решил отпраздновать свою победу с пафосом, блеском и театральным размахом. В дальнем конце зала, чуть возвышаясь над остальными, стоял трон из чёрного обсидиана. Его спинка была выгнута, а по подлокотникам извивались металлические змеи, чьи глаза светились зелёным пламенем. Именно сюда иногда скользил взгляд гостей, полный страха и преклонения перед его владельцем. Рядом с троном помост, где выступали фокусники и иные, куда менее безобидные артисты. Магглы, зачарованные и немые, выполняли любые приказы. Один подносил напитки, другой пел фальцетом, не в силах остановиться даже когда горло начинало саднить. В углу стоял арфист, пальцы которого стали синими от холода и постоянной игры. По залу были расставлены мраморные постаменты, на которых сидели или стояли пленницы–женщины: магглы и ведьмы, в длинных полупрозрачных туниках, зачарованные, опустошённые, словно из них высосали волю. Их не трогали… пока. Оставляя на «десерт». Это был пир не только желудка, но и власти, и ожидание растягивалось, как кошка перед прыжком. На некоторых стенах висели гобелены, изображающие сцены казней, пыток заключённых и сексуальных утех. Двери в торцовой части зала распахнулись сами собой, медленно, без скрипа и грохота. Тишина упала мгновенно, словно дыхание всех присутствующих было вырвано одним взмахом чужой воли. Музыка смолкла. Все замерли. Волан-де-Морт, вошедший в зал, будто парил над полом. Движения его было лишены суеты. Высокий, худой, в мантии, чернее безлунной ночи. Лицо не выражало эмоций, в змеиных глазах отражался страх его подданных. Он не обращал внимания ни на кого, прошёл мимо постаментов, пленниц, столов, за которыми затихли даже самые развязные Пожиратели. Прошёл, пока не оказался у трона. Обернувшись лицом к залу, заговорил. — Сегодня, — произнёс он, и голос его был не громким, но его слышал каждый, даже тот, кто прятал глаза и мысли, — мы пируем на пепелище прошлого. Он сделал паузу. По залу прокатилась холодная дрожь. — Сегодня мы празднуем не только победу. Мы празднуем то, что нас боятся. Что мир, наконец, склонил голову. И что наши имена вновь звучат на устах со страхом. Он медленно оглядел зал. Его взгляд остановился на Беллатрикс на мгновение дольше, чем на прочих. — Этот пир — напоминание. О том, кто мы, чего добились и о том, что отныне всё дозволено. Он чуть склонил голову. В его глазах была только тяжёлая, как свинец власть. — Ешьте и пейте, но не забывайте! За каждой каплей вина должна следовать капля крови. Он повернулся и сел на трон. Зал вновь ожил, но не как прежде, музыка теперь хрипела, рвалась, будто на струнах играли когтями. Воздух вибрировал от смеха, криков, лязга кубков и тяжёлых шагов. Всё здесь будто перешло грань дозволенного и теперь катилось вниз по склону безумия. Среди гостей лучшие из худших. Люциус Малфой, вылощенный, с вечно усталым взглядом, пил вино, но не сводил глаз с Лорда, будто надеялся уловить малейшее движение его руки. Нарцисса, холодная как мрамор, сидела чуть поодаль, явно отстранённая от общего безумия. Её пальцы сжимали бокал слишком крепко. Фенрир Сивый уже устроился ближе к жаровне, на которой вертелась туша не то кабана, не то кого-то гораздо более человечнее. Он грыз мясо, не заботясь ни о чём, жир стекал по его бороде, а глаза жадно метались по залу, останавливаясь на молодых пленницах. Гости сидели кто как: кто на тронных стульях, кто прямо на ступенях, кто в объятиях друг друга или пленников. Многочисленные пленные — магглы, полукровки и предатели крови, были расставлены вдоль колонн, кто-то на коленях, кто-то в цепях, кто-то с заклятиями повиновения. Некоторые из них уже не подавали признаков жизни, но их тела не уносили. Молодая женщина, рыжеволосая, в разодранном платье, служила живым подносом: на её спине, стояли блюда с фруктами, и каждый, проходя мимо, что-то с неё брал. Кто-то хватал еду, кто-то другие места. Пожиратели не стеснялись проявлять власть. Рабов ставили на четвереньки, чтобы те служили подставками под ноги. Несколько магглорождённых, обезволенных, пели, а их голоса дрожали, но каждый звук был точен благодаря заклятию. Запах густой, пряный, с примесью металла и жира, стоял в зале словно туман. Свет факелов слегка дрожал, не желая освещать всё творящееся вокруг. А над всем этим тихо и неподвижно, возвышался Волан-де-Морт. Он не ел и не пил, лишь наблюдал. И под этим взглядом даже самые безумные начинали смеяться тише. Вечер, как и положено ему в этих стенах, протекал медленно и тягуче, словно густое зелье в хрустальном флаконе — обволакивая гостей сладким дурманом. Вино в кубках стало плотнее, оставляло на стенках бокалов кровавые разводы. Смех становился громче, с хмельной хрипотцой и бесовским весельем, за каждой шуткой пряча острый оскал. Прикосновения, сначала небрежные и ленивые, распускались, словно ядовитые цветы — наглея, дерзко вторгаясь в чужие границы. Пиршество приближалось к той черте, за которой исчезают условности, а игра, ещё недавно кажущаяся безобидной, оборачивается жестокостью. Всё вокруг — взгляды, жесты, звуки — начинало казаться ритуалом, наполненным насилием, где каждый участник забывал о мере. И тогда Тёмный Лорд поднялся, тихо, без слов, и всё же его движение заметили все. Музыка снова стихла сама собой. — Друзья мои… — произнёс он тихо, но голос его разлился по залу. — Ваша преданность и пыл достойны новой эпохи. Он медленно обвёл гостей ледяным немигающим взглядом. — Я удовлетворён. Вы заслужили продолжение праздника… без моего присутствия. Некоторые облегчённо выдохнули, а кто-то насторожился. — Наслаждайтесь ночью. Делайте, что пожелаете. Сегодня — нет границ. Только моя воля. И она дозволяет. Он скользнул взглядом по своим подданным, а затем исчез. В зале повисло молчание. А потом, как вскрытый нарыв, хлынул громкий хохот, звон бокалов, хрип, стоны. Всё стало вольнее, грубее и опаснее. Музыка вернулась. Танцы уже не напоминали изящные вальсы, это были обвивания, сцепления тел, завораживающие и пугающие. Нарцисса исчезла почти сразу после речи Лорда, бросив последний взгляд на сестру, но заглушив свой порыв подойти к ней. Рудольфус и Рабастан уже кружили вокруг молодых женщин, приведённых специально для «развлечений», не все они были магглами, некоторые — пленные ведьмы, сломленные или зачарованные. Они не могли сопротивляться. Их глаза были пусты, или, наоборот, полны плотских желаний. Громкий смех Фенрира звучал на весь зал. Он уже давно знал свою роль в этих вечерах. И всякий раз, когда он подходил ближе к очередной пленнице, окружающие отворачивались. Нотт то и дело отпускал колкости, подначивал тех, кто замешкался. У него всегда был интерес к играм с волей, он спорил, как долго можно держать пленника на грани, прежде чем он начнёт умолять. Молодые Пожиратели, особенно те, что стремились выслужиться, глядели на всё с жадным возбуждением, не зная притворяться ли равнодушными или показать истинную похоть. Беллатрикс с бокалом огневиски, стояла чуть в стороне от стола, не касаясь угощений и не участвуя в разврате. В ней чувствовалось отвращение, но она не позволяла себе дрогнуть. Её глаза горели тем лихорадочным блеском, в котором смешались сладость побед и горечь усталости. Рядом с ней, чуть поодаль, неподвижно стояла Гермиона. Безупречно чистое лицо и идеально уложенные волосы. Всё в ней привели в порядок к этому пиршеству, как и приказывал Тёмный Лорд. Ровная спина, затуманенные глаза, руки опущены вдоль тела. Она была словно статуэтка, забытая среди громоздких ваз и яств. Свет в зале стал тусклее, будто свечи устали от происходящего и начали медленно догорать. Воздух наполнился смесью вина, пота и магии. Танцы постепенно превратились в ритмичные, почти шаманские движения: пара за парой теряли чувство ритма, переходя от утончённости к животному инстинкту. Взгляд Беллатрикс скользит на диван, где сидит Фенрир, откинувшись, как зверь, насытившийся первыми каплями крови, но всё ещё голодный. Его рубашка наполовину расстёгнута, а волосы беспорядочно взлохмачены. Он смотрит на Гермиону уже давно. Смотрит, как охотник на приманку, которая ещё не поняла, что попалась. Он встаёт — медленно, с театральной вульгарностью, чтобы не спугнуть добычу. Его сапоги глухо цокают по каменному полу, и в этих звуках уже слышится угроза. — Белла, — обращается он, обманчиво добродушно, голос хриплый, с металлическим послевкусием. — Ты припрятала себе лакомство, а? Не по-товарищески. Он делает пару шагов вперёд, небрежно роняя: — Мы вот тут с ребятами подумали.… Не поделишься ли на ночь игрушкой? Поиграем аккуратно. Обратно вернём, целёхонькую. Ну, почти. Он усмехается, и за его спиной — двое молодых Пожирателей, с пустыми лицами, в которых остались только злоба и предвкушение. Один облизывает губы, другой сжимает в руке волшебную палочку, как хлыст, словно мысленно выбирает, куда нанести первый удар. Секунда. Другая. Беллатрикс не двигается. Её спина остаётся ровной, плечи расслабленными. Она и бровью не ведёт, даже не смотрит на Гермиону, только на мужчин. — Тебе остальных мало? — произносит она почти лениво, будто разговор касается испорченного блюда. — Вон, посмотри, ползут к тебе сами, только позови. Фенрир приближается ещё. Воздух между ним и Беллатрикс сгущается, словно прогретый перед грозой. — Но эта — особенная. Видно же. Даже под чарами в ней… огонь. Или боишься, что я понравлюсь ей больше, чем ты? Это звучит как шутка, но в зале вдруг становится чуть тише, будто тень скользнула по лицам собравшихся. Беллатрикс поворачивает голову, медленно и лениво, но глаза её вдруг становятся бездонными и чёрными, как ночное озеро. Она улыбается. — Бери, — говорит она так, как будто дарит нечто незначительное. — Только не жалуйся, если игрушка окажется с зубами. Резким, повелительным жестом, она подзывает Гермиону. Та, послушная, выходит из тени, в её движениях странная грация, лишённая воли. — Иди с этими господами и на эту ночь подчиняйся им — ровно говорит Беллатрикс, не повышая голоса. — Да, госпожа. Фенрир подходит ближе, с широкой ухмылкой, словно рассуждает: с чего начать. Его грубая рука тянется и скользит по щеке Гермионы, оставляя жирный, липкий след. Потом ниже, к шее, туда, где пульс уязвим. Его пальцы подбираются к вороту, к застёжкам, к границе дозволенного. А Беллатрикс смотрит и не отводит взгляда. Она должна смотреть. Должна убедиться, что это не важно. Что ей действительно… всё равно. Затем, марионетку уводят. Один из Пожирателей приобнимает её за талию, другой несёт за ними бутылку, как знамя. Фенрир оглядывается через плечо и шлёт Белле воздушный поцелуй. Дверь за ними захлопывается с глухим, ломким хрустом, как треск костей, с хриплым эхом в переутомлённой тишине. Беллатрикс остаётся стоять, вбитая в пол, как статуя, чья поза, как сдерживаемое бешенство. Она больше не пьёт, не танцует и не оборачивается. Гул веселья за спиной вспухает, становится липким, навязчивым, как вонь горелого мяса, как дыхание псов у горла. А бокал в её пальцах дрожит, будто пальцы уже не слушаются, не подчиняются её власти. Хруст стекла в её руке был бы логичным продолжением, но он не наступает. Только напряжённая тишина внутри. Она слышит громкий, пьяный смех. Потом несколько голосов. Звуки сливаются, образуя какофонию из ударов, глухих, ритмичных, с хлюпающим звуком плоти о плоть; мужских стонов удовольствия; и чего-то ещё, едва уловимого, относящегося к девушке, словно попытки сопротивления. Шепот непристойностей, гулко проносится из закрытой комнаты. Кто-то глумится, щёлкает языком, а иной, задыхаясь, командует: — Держи крепче. Смотри, как двигается… будто ждала этого. И снова шлепок, треск разорванной ткани, хрип и вой оборотня. — Ну что, куколка, где твоя хозяйка теперь, а? Ей бы понравилось посмотреть, что ты у нас тут вытворяешь. Слова, вырванные из мрака, гнутся и врезаются в сознание Беллатрикс. Она не двигается, только медленно моргает, будто бы ресницы стали тяжёлыми. Никто не замечает, как она выходит. В коридоре тихо, но женщина явно под напряжением, как натянутая струна в неумелых пальцах музыканта. Свет от факелов лениво скользит по каменным плитам, мерцая на латунных ручках дверей. Беллатрикс зашагала прочь, стремительно, будто стараясь убежать от самой себя. Мантия за её спиной стелилась по полу, как тень, цепляясь за камень, неохотно отпуская. Шлейф платья шуршал, словно змея, скользящая в траве. Дыхание её сбивалось, грудь сдавливало, а внутри всё гудело чем-то тупым и металлическим, как скрежет железа по железу, как несмазанная дверь, открытая слишком резко. — Белла, — голос был негромкий, но точный, словно выстрел в упор. Из темноты выступила собранная и выпрямленная до невозможности фигура. Нарцисса. Она приближалась медленно, с той царственной сдержанностью, которая вызывала желание встать по стойке смирно. Взгляд её был и ясен и холоден. — Что с тобой? Беллатрикс остановилась, плечи подрагивали, но она ловила дыхание с видом женщины, не терпящей слабостей — особенно в себе. — Ничего, — отрезала она резко, будто слово это могло отсечь от неё любые подозрения. Нарцисса стояла, как статуя, белокурая, как снег под лунным светом. Ни следа усталости, ни хмеля во взгляде, только спокойствие, которое казалось неуместным после того, что происходило в зале. А после, словно что-то заметив, спросила: — Где она? Беллатрикс прищурилась. — Кто «она»? — Не играй со мной, Белла. Грейнджер. Где она? Молчание. Затем кривой, вымученный смешок. — С теми, кому не хватило других игрушек. — Её голос прозвенел металлической нитью, но в нём дрожала ярость и тень чего-то слишком живого. — Фенрир. И ещё парочка молодых парней. Они просили. А я позволила. — Позволила? — переспросила Нарцисса тихо, и в голосе послышалось что-то чужое. — Обычно ты не делишься своими «игрушками». — И что с того? Мне стало скучно. Грязнокровка сегодня здесь как раз для того, чтобы служить развлечением для гостей. Пусть делают с ней, что хотят. Нарцисса чуть качнула головой, будто в отвращении. Без лишних слов, лишь слегка внимательнее всматриваясь в сестру. — Ты отдала её им, чтобы доказать, что она тебе безразлична. Но это не так. Ты ненавидишь её за то, что она вызывает в тебе чувства, которые ты не понимаешь. Беллатрикс в один шаг сокращает дистанцию и со злостью выдыхает: — Уходи. Пока я не прокляла тебя. Нарцисса качнула головой. — Нет нужды. Ты уже прокляла саму себя. Бокал вылетает из рук Лестрейндж, разбиваясь о камень за спиной сестры, и звон его ещё не стих, когда та разворачивается и уходит прочь, скрываясь в гулком сумраке коридора. Беллатрикс вбежала в покои, резко захлопнув за собой дверь, как захлопывают крышку гроба, лишь бы отсечь этот мир, вырваться из его липкой пасти. Спина наткнулась на холод стены, но она не отпрянула, замерла, как зверь, вбитый в угол. Её трясло мелкой, неуправляемой дрожью, как от яда, пущенного по венам. Скрип, хохот и стоны, не исчезли, напротив: вгрызлись в память, как гвозди в плоть. Её колени подогнулись, и она рухнула, цепляясь пальцами за край умывальника, будто могла вырвать из себя все чувства. Руки дрожали, мысли рвались, но самое страшное было в том, что она не знала от чего. — Глупая девчонка, — прошептала она, уже не зная о ком говорит. — Глупая и слабая…. Тело сжалось, и в следующую секунду её вырвало, будто внутри что-то надломилось, потребовало унизительного выхода.

***

Нарцисса вернулась в зал, где проходило адское пиршество. Помещение гудело, как нутро гигантского зверя. Звуки празднества — смех, музыка, крики, неразборчивые команды, всё сливалось в вонючий, липкий туман, в котором женщина шла, как по колено в крови. Она двигалась быстро, целенаправленно, и ткань её мантии едва шелестела о пол. Глаза её искали — жадно выхватывая из полумрака знакомые очертания: лица, силуэты, тела. Взгляд скользил по залу, как лезвие ножа, с явным намерением. На сцене, освещённой багровым светом, один из Пожирателей насмешливо приказывал маггловской женщине лаять. Грубая жестокость, сиюминутная и грязная. Дальше, в углу — низкий подиум, на котором два обнажённых тела двигались в странном танце послушания, потеряв человеческий облик. Там не было объекта её поиска. Нарцисса свернула в боковой коридор, точно нутром чувствуя куда идти. Там, где боль липла к стенам, где воздух становился тяжелее, а желания скользкими и звериными. Она услышала: скрип кровати, приглушённый смешок, тяжёлое дыхание. Не колеблясь, распахнула дверь — без стука. Внутри всё застыло, как картина, написанная похотливым художником. Мгновение, застывшее в грязном великолепии. Фенрир, пьяный, со спущенными брюками, едва стоял на ногах у края кровати. Его пальцы были покрыты тёмными пятнами, то ли от вина, то ли от чего похуже. Ещё двое стояли у стены, лениво наблюдая. А в центре, на постели, она. Полностью обнажённая; кожу покрывают множественные ссадины, некоторые из них свежие, источающие кровь; на шее следы зубов; зрачки расширены, а губы приоткрыты. — Ах, смотрите-ка, — захохотал Фенрир, поворачиваясь всем телом и тряся своими причиндалами. — Сама Нарцисса Малфой пожаловала. Может, хотели бы присоединиться? Нарцисса не ответила, только подняла палочку, чётко, без колебаний. — Отойди, — сказала она тихо. Фенрир нахмурился, делая шаг вперёд. — Ты что, совсем с ума… — Ещё один шаг, и ты узнаешь, каково быть кастрированным Экспеллиармусом, — процедила она, не повышая голоса. Он замер, посмотрел в её глаза и отступил с хриплым смехом, натягивая штаны. — Всю ночь испортила… Неужто ты сама…? — Заткнись, — сказала Нарцисса, подходя к девушке и дотрагиваясь до её плеча. — Вставай. Мы уходим. Гермиона медленно подняла сначала голову, а после встала на ноги. В её глазах не было ни капли понимания происходящего. Нарцисса быстрым движением накинула на неё свою мантию, заслонив от посторонних глаз. И повела прочь, не оглядываясь, чувствуя на себе сальные, ядовитые взгляды. В воздухе остался лишь смех. Да мерзкий шёпот: — Похоже, наша леди тоже не прочь поразвлечься с куколками.

***

Завершилась уже 3 глава. Какие остались впечатления? Признаюсь, было очень трудно писать некоторые моменты. А к концу написания главы время перевалило за полночь и глаза начали закрываться. Поэтому ПБ открыта. Спасибо, что читаете!