Без права на желания

***

Утро подкралось незаметно. Солнечные лучи не проникали за толстые стены поместья, окутанные чарами. Щебет птиц не приносил весть о новом дне. Даже боль не кричала о том, что начался новый день, просто потому, что она не прекращалась здесь с ночи. Утро пришло с дыханием. Тяжёлым, словно простуженным, будто бы глухо взывающим о помощи. Беллатрикс лежала, как использованная игрушка на кровати: согнутая, перекрученная, будто во сне пыталась сражаться, но проиграла. Линии её тела были небрежны, но в этой небрежности всё равно таилась привычка к власти, даже во сне она не была жертвой. Гермиона сидела в кресле, завернувшись в плед, чтобы не ощущать на себе собственную кожу — ту, что ещё недавно ощущала касания чужого тела, принимала на себя удары и ласки. Она не спала, не смыкала глаз даже на миг, лишь смотрела через полутьму, туда, где лежала её хозяйка. Плёнка Империо натянулась вновь и обвилась вокруг её сознания, но Гермиона уже знала: между этими волнами можно проскальзывать. Словно марионетка, которой оставили нить, она плавно встала, подошла к кровати и, остановившись, посмотрела вниз. Беллатрикс открыла глаза. Резко. Вскинув голову, словно от взрыва. Ресницы дрогнули, зрачки расширились. Несколько мгновений она не понимала, где находится и кто перед ней. В её взгляде была дикая, нечеловеческая пустота, как у загнанного зверя, в мгновение осознавшего, что он в клетке. А потом… пришло узнавание. — Ты… — хрипло, и почти с нежностью. Пальцы Беллатрикс потянулись к ней, и Гермиона, не думая, присела рядом. — Я здесь, моя госпожа — прошептала она, и её голос не дрогнул. Беллатрикс аккуратно коснулась её подбородка. — Моя кукла, — прошептала она. И Гермиона едва заметно улыбнулась. Так, как улыбаются те, кто отныне играет собственную партию. Пленённая? Да. Подчинённая? Возможно. Но не сломанная. Беллатрикс откинулась назад, не сводя с Гермионы взгляда, в котором, как под тонкой плёнкой, дрожало что-то невнятное: боль, стыд, почти раздражение от самой себя. Она не говорила, словно ожидала. Но Гермиона не шевелилась, не сняла с вешалки чёрное платье из бархата с резным корсетом, не поднесла его, не встала за спиной, не помогла продеть руки в рукава, не затянула шнуровку, скользя пальцами по изгибам тела хозяйки. Ничего этого не произошло. Беллатрикс смотрела, как Гермиона просто рядом — спокойно, ровно, ожидающе. Как марионетка, каждое движение которой требует отдельной команды, будто бы прежняя интуиция испарилась. — Ты же всегда… — голос Беллатрикс прозвучал сначала тихо, с сомнением, а после слишком резко, как хлопнувшая дверь, — сама знала, что делать. Сама! Без слов! Ты помогала, шнуровала! — Она осеклась, будто сама себя испугавшись, но тут же выпрямилась, отдернув одеяло. — Ты что, оглохла? Или отупела? Гермиона подняла взгляд, в котором не было вызова или страха, лишь пустота, за которой притаился холодный расчёт. — Вы не отдавали приказа, госпожа, — произнесла она с той бесцветной интонацией, которая, казалось, способна сводить с ума больше, чем любые крики. И что-то внутри Беллатрикс дрогнуло от ощущения, что кукла, которую ты вылепила вовсе не твоя. Потому что она ждёт слов, а не чувствует потребность хозяйки интуитивно, как было раньше. И, возможно, никогда не чувствовала вовсе. Она всё это выдумала? Беллатрикс не сказала больше ни слова. Только резко вздохнула, с каким-то упрямством, и поднялась с кровати. Движения её были порывисты, лишены той грации, с которой она, казалось, рождена: задела тумбу, сбив с неё флакон дорогих духов, тот упал, но не разбился. Начала одеваться медленно, но без церемоний. Корсет был затянут криво, шнуровка оставалась слабой, на плечах ткань ложилась несимметрично, и всё это злило. Не из-за красоты, а потому, что всё должно было быть иначе. Потому что раньше это делала кукла, а теперь она просто стояла и ждала приказа. Беллатрикс едва не сорвалась на проклятие, но вместо этого взяла палочку и одним яростным движением привела кудри в порядок. Однако сзади остался клок спутанных прядей. — Иди, — выдохнула Беллатрикс, даже не повернув головы. — Жди за дверью. Не крик и не приказ, а отстранённое, опустошённое «иди», за которым стояло слишком много бессонных ночей, вина, отчаяния, и… чувств, которые она не позволяла себе осознать. Гермиона бесшумно вышла. Почти растворившись за дверью, как и подобает тени. Как только дверь за ней закрылась, Беллатрикс опустилась на край кровати. Пальцы зарылись в ткань подола, и лишь тогда дыхание сбилось, губы дрогнули, а в груди раздался тихий, почти болезненный смешок. Она не знала, чего хочет больше, чтобы кукла снова подчинялась, или чтобы, наконец, ответила хоть чем-то, кроме безмолвия. В коридоре пахло влажным камнем и чем-то кислым — то ли зельями, то ли вином, пролившимся где-то вдалеке. Гермиона стояла, как сторожевой маяк, не выражая ни волнения, ни скуки. Поза выверенная, а взгляд притуплен, как и должна стоять служанка. И всё бы осталось так, если бы не звук тяжёлых, нарочито небрежных шагов. И сладкий, скользкий голос, словно пролитый ликёр. — Опять ты, куколка, — протянул Родольфус, выходя из-за поворота в парадной форме, уже с аккуратно уложенными волосами и чуть припухшими губами. — Как утро? Спалось сладко, или мешали воспоминания о… разных звуках? Он остановился напротив, слишком близко. Его пальцы медленно провели по лацкану мантии, будто лаская ткань или готовясь к новой игре. — Наверное, помнишь, как твоя хозяйка стонала ночью? — прошептал он ей на ухо, будто делясь интимным секретом. — Мерлин… даже Нагайна бы позавидовала, как она изгибалась. Гибкая, как в молодости. Кто бы мог подумать, да? Он глухо рассмеялся. Безрадостно, как плохой актёр, изображающий смех. Гермиона не шелохнулась. Но Нарцисса, стоящая в стороне, у лестницы — видела всё. Она появилась беззвучно, возможно, была там давно или подошла как раз вовремя. Тонкое лицо, словно высеченное из мрамора, не выдавало ничего, только глаза скользнули от Родольфуса к Гермионе, от девушки к двери, за которой, как она знала, находилась её сестра. И снова к кукле. Чуть прищурилась. «Что ты чувствуешь, девочка? — как будто вопрошала она взглядом. — Кто ты сейчас? Кукла или нечто большее?» Но это были лишь мысли, Нарцисса уже спускалась на первый этаж к завтраку. И с каждым шагом всё яснее становилось: она знает. Родольфус ушёл, так и не дождавшись ответа от Гермионы. А после, вышла Беллатрикс. — За мной пошли, — буркнула Лестрейндж, — ты же без приказа не ходишь теперь. И они медленно двинулись к завтраку. Зал для трапезы в Малфой-Мэноре был одной из тех комнат, которые использовались не по назначению, а потому дышали странной смесью пафоса и опустошённости. Длинный стол, рассчитанный на дюжину персон, ныне вмещал лишь нескольких Пожирателей. Серебро поблёскивало в свете люстр, золотые нити на шторах отражали первые лучи солнца, едва пробивающиеся сквозь зачарованные окна. Всё вокруг кричало о роскоши, но не о домашнем тепле. Беллатрикс вошла первой. Её шаг был резок, взгляд острый, как кинжал, зрачки ещё немного не в фокусе, как бывает после бессонной ночи и хмельного вина. За ней, в ровном темпе, как тень — Гермиона. Ни складки лишней, ни морщинки на ткани, идеальна, как фарфоровая кукла на витрине, но без блеска в глазах. — А вот и наша звезда, — проговорил Руквуд. Он наливал себе дымящийся напиток, пахнущий бергамотом и чем-то чужеродным, может быть, настоем успокоительных зелий. — Она? — спросил Трэверс, качнув подбородком в сторону Гермионы, с ухмылкой, в которой таилось нечто большее, чем просто любопытство. — Или её владелица? — Кукла, — уточнил Руквуд, не моргнув. — Та самая, что чуть не разнесла половину дома на Гриммо. Чёрт возьми, она не дрогнула ни разу. Против Поттера и его дружка предателя — Уизли… Это была не драка. Это была бойня. Гермиона стояла за стулом своей хозяйки, не садясь, пока не будет позволено. Неподвижный взгляд её был направлен в пол. — Кто бы мог подумать, что грязнокровка способна на нечто такое — пробормотал кто-то ещё, и в воздухе повисла тишина. Беллатрикс застыла, её рука на чашке сжалась, тонкая фарфоровая ручка хрустнула, как хребет у мыши, но она ничего не сказала. Только сделала глоток — чай был горяч, обжигающий, но это только лучше. — Слухи, — наконец проронила она. — Быстро вы разносите их. Как старые бабы. — Это не слухи, Лестрейндж, — вставил Снейп, появившийся, как всегда, вовремя, с непроницаемым лицом. — Это наблюдение. Она действительно проявила… исключительные способности. Пауза. Кто-то со скрипом отодвигает стул. Нарцисса вошла в зал следом за Снейпом. Её мантия идеально гладкая, волосы собраны в высокую причёску, тон кожи фарфоровый, губы цвета вина. Она скользнула глазами по сестре, задержалась на Гермионе, и лишь потом села, не произнеся ни слова.

***

Когда завтрак завершился и серебро на столе померкло в утреннем свете, словно теряя интерес к происходящему, Снейп, не подняв взгляда от чаши с чаем, проговорил медленно, но достаточно громко, чтобы его услышали: — По приказу Лорда. Занятия начинаются сегодня. Легилименция. Слова прозвучали не как напоминание, а как приговор. Будто он не передавал волю Тёмного Лорда, а с неохотой подчинялся ей сам. Беллатрикс скривила губы, откинулась на спинку кресла и не ответила. Лишь скосила взгляд на Гермиону, сидящую рядом — неподвижную, безмолвную, идеально ровную, как статуя, забытая на чьем-то пыльном пьедестале. Та поднялась лишь после лёгкого кивка Снейпа, и, не глядя на Лестрейндж, последовала за ним, словно привязанная к его тени. Когда след их шагов стих за поворотом коридора, Нарцисса, скрестив руки на груди, чуть прищурилась, не сводя взгляда с сестры. — Раз уж ты осталась без своей игрушки, — её голос был мягким, но холодным, как дыхание зимнего утра. — Поднимись ко мне. Нам нужно поговорить. Беллатрикс помедлила, будто взвешивая свой ответ, но лишь хмыкнула, встала и без слов пошла следом.

***

Покои Нарциссы были как всегда безупречны. Воздух пах розмарином и свечным воском, ковёр под ногами приглушал звук шагов, а на столике у окна стоял горячий кофе, который она предпочитала пить наедине, а не за завтраком вместе со всеми. — Присаживайся, — сдержанно предложила Нарцисса, не оборачиваясь. Она стояла у камина, облокотившись на мраморный карниз, и пристально смотрела в огонь. Беллатрикс, как ни странно, подчинилась. Молча опустилась в кресло и вытянула ноги, будто не в гостях, а у себя дома. Нарцисса продолжала говорить, не поворачивая головы: — Слышала сегодня, как твой муж распылялся о вашей бурной совместной ночи, расплываясь в похабной улыбке. — Он всегда такой, — бросила Беллатрикс. Нарцисса повернулась. В её лице не было тени осуждения, только непонимание. — Белла, ты хоть помнишь, что между вами было? Ответа не последовало. Беллатрикс лишь приподняла бровь, а пальцы сомкнулись на подлокотнике с такой силой, что побелели костяшки. — Ты не обязана мне ничего объяснять. — Голос Нарциссы был на грани нежности. — Но скажи, ты правда думаешь, что в состоянии контролировать и её… и себя? Беллатрикс вскинула голову, глаза её потемнели. — Это моё дело. — Нет, — мягко, но беспрекословно парировала Нарцисса, — теперь это наше дело. Потому что пока ты пьёшь и спишь с мужем, которого терпеть не можешь, твоя марионетка ходит сама по себе. Беллатрикс резко встала, словно ей влепили пощёчину. — Она под контролем, когда я трезвая. — Последнее прозвучало особенно зло. — Вот именно, Белла, — едва слышно сказала Нарцисса. — А как долго ты планируешь оставаться трезвой? Молчание растеклось, как капля чернил по пергаменту. — Ты не понимаешь, — прошипела Беллатрикс. — Она смотрит, так будто всё знает и понимает, но молчит. — Потому что, возможно, знает, — сухо отозвалась Нарцисса. — А ты этого боишься. Они тяжело смотрели друг на друга. Каждая думала о своём. — И что ты предлагаешь? — Ослабь Империо и притворись перед ней уязвимой. Незначительно, лишь так, чтобы она поверила в этот спектакль, а ты проверила то, что тебе нужно. — Ты предлагаешь… поиграть с ней? — голос Беллатрикс сорвался почти на смешок. — Сыграть спектакль перед собственной куклой? — Нет. — Нарцисса склонила голову, как будто прислушиваясь к шороху мыслей сестры. — Я предлагаю посмотреть, кто из вас на самом деле играет. Тишина сгустилась. Где-то тикали невидимые часы. Беллатрикс отвернулась к окну. Руки её дрожали от ярости, от осознания, что она уже не контролирует самое главное: себя. — Это опасно, — выдохнула она. — Она может сорваться. Она может… может… — …быть собой? — подхватила Нарцисса. — Не той, кем ты её сделала. А той, кто она есть? — Мне не нужно этого. Она — мерзкая грязнокровка. Без моего Империо она ничто. Это я дала ей силу и уважение среди Пожирателей. Только благодаря мне она всё ещё жива. И мне не нужна та слабая девчонка, какой она была до этого. Я хочу ту, кем она стала сейчас. — Но при этом, чтобы она делала то, что тебе нужно без приказов? Это абсурд, Белла. — Плевать! Я соткала из неё оружие, чтобы она была моей — и только моей! Я не просила душу. Мне нужна была преданность. А теперь она смотрит, будто всё знает, и это я её кукла! Нарцисса молчала. В её взгляде не было ни осуждения, ни сочувствия. Только ясность. — Тогда тебе стоит решить, — спокойно произнесла она. — Ты хочешь куклу… или человека, который однажды может выбрать тебя сам. Малфой вышла из собственной комнаты, оставляя Беллатрикс одну, наедине со своими мыслями и гневом. Слова сестры остались не как совет, а как проклятье: жгли изнутри, потому что, возможно, были правдой.

***

Подвал, в котором проходили занятия по легилименции был схож с тем, где Грейнджер пытала пленников. Однако здесь не было решёток. Помещение было уставлено стеллажами с книгами и разными склянками. У стены стоял крепкий деревянный стол, а рядом с ним большой металлический котёл. Сейчас он был пуст, но казалось пару часов назад, в нём дымилось какое-то мерзкое зелье, источая при этом смрадный запах на всю комнату. Стул у противоположной стены был заставлен книгами, которые Снейп сразу по приходу расставил по полкам. — Садись, — бросил он, даже не глядя на Гермиону. Девушка с лёгкостью подчинилась. Мужчина встал напротив, презрительно окинув девушку взглядом. Он не верил, что её можно обучить. Империо не позволит работать с разумом. Но приказ Тёмного Лорда не оспорим. Заодно можно проверить и поэкспериментировать в данной, малоизученной теме. — Начнём с простого, — голос его был сух. — Я сейчас войду в твой разум, а ты не оказывай сопротивления. Просто дай этому случиться. Он не спрашивал разрешения. Лишь поднял палочку. — Легилименс. Мир дрогнул. Её зрачки расширились. Лишь на миг перед его мысленным взором промелькнули образы: красные галстуки, книжный зал, Хогвартс-экспресс. Снейп нахмурился. Он чувствовал, что эти воспоминания не живые. Словно архивные записи, аккуратно размещённые на витрине: «смотрите, у меня всё хорошо». Он усилил натиск и ощутил холод, что-то обволакивало сознание девчонки, как вуаль. Он почувствовал, как её ум дрогнул, будто бы оборвалась нить, а потом его будто вытолкнуло из чужого разума. Пульс ударил в висках. Снейп отпрянул. Гермиона не шевельнулась. — Любопытно, — прошептал он. Она смотрела прямо на него не мигая, как будто ждала оценки. — Это не твоё. — Его голос стал жёстче. — Эти стены и щит чужих рук дело. Кукла не отвечала. Щёки её были бледными, а губы плотно сжаты, но в глазах на миг мелькнуло что-то и Снейп уловил это. — Урок окончен. Я не стану ломать чужую работу. Пока что. Гермиона поднялась по его знаку, плавно, будто на нитях. — Благодарю за урок, — прозвучало из её уст, механически. И всё же… ему показалось, что это сказала не кукла, а актриса, играющая роль и ожидающая, что публика не догадается.

***

Беллатрикс уже покинула покои сестры и шла по коридору, будто бредя сквозь зыбкое марево — стены и пламя факелов расплывались в её взгляде, как размытые очертания в рябящей воде. В голове гудело от мыслей. Привкус тревоги был сухим, металлическим, как кровь на губах после укуса. Беллатрикс чувствовала себя, как волчица, что, догнав добычу, вдруг обнаружила у себя в лапе занозу. Мелкую, вроде бы ничтожную, но та уже начала гнить. И она сама виновата в этом. Нарцисса была права. И от этого хотелось выть. Нужно было проверить. Она ещё держит поводок в руке или уже сама в ошейнике. Ослабить Империо и сыграть. Легко сказать, но сердце чувствовало: опасность не только в Гермионе. Опасность — в ней самой. Беллатрикс решила: спектакль начнётся сегодня вечером. И направилась в погреб, туда, где воздух был густым, насыщенным запахами старого дерева, вином и плесени. Она выбрала бутылку наугад, не глядя на этикетку — тёмное вино с вкраплением гвоздики, терпкое, как кровь на чьих-то губах. Выпила ровно столько, чтобы позволить телу расслабиться, а разуму остаться в ясности. Потом, слегка наклонив голову, протёрла шею и руки чем-то покрепче. Ощутила, как холодная влага стекает по коже, и впитывается в одежду. Это был ритуал. Она должна была пахнуть тем, что якобы пила. Должна была выглядеть слегка растрёпанной, слегка неуравновешенной — так, чтобы даже мимо проходящие Пожиратели поверили в правдоподобие спектакля. И только тогда — мысленно, осторожно, словно касаясь тугой нити, Беллатрикс потянулась к заклятию, связывающему её куклу. Потянулась, не резко, лишь приподняла вуаль ровно настолько, чтобы сознание Гермионы ощутило: она, хозяйка, не в себе. На выходе из подвала, уже в полутьме коридора, с характерным скрипом распахнулась одна из боковых дверей, и на пороге возник Родольфус. Волосы ещё влажные, лицо с хищной ленцой. Он смерил её взглядом и медленно улыбнулся. — Возвращаешься к себе, Белла? Или решила продолжить праздник? — голос его был густым, тягучим. Она не остановилась, даже не замедлила шага. — Отдыхай, дорогой, — бросила почти ласково, но с остриём, словно конфету, обернутую в наждачную бумагу. Он усмехнулся, но не пошёл за ней. Видимо, у него были свои планы на эту ночь. Или просто знал, когда его жена не в настроении. Беллатрикс продолжила путь. Коридоры Малфой-Мэнора были затянуты в полумрак: факелы горели в стенах неярко, свет от них колебался, отбрасывая на пол длинные, неестественные тени, будто каждый Пожиратель оставил за собой двойника, который теперь бродит в одиночестве. Она изобразила неуверенность в походке — чуть пошатываясь, позволила пальцам скользнуть по стене, как будто искала опору. Волосы, обычно безукоризненно уложенные, сейчас были взъерошены. И всё это тщательно просчитано, до последней детали. Пьянство как искусство, как проверка. Дверь в её покои распахнулась резко, со скрипом, как ураган, врывающийся в закрытую комнату. Пахло вином, страстью и чем-то давним, затхлым, будто весь воздух в этих стенах был насквозь пропитан прошлым. Гермиона спокойно стояла у окна, словно никого и не ждала, смотрела вперед, будто ничего не случилось, и она не слышала шагов. Будто Империо не рассыпалось, слой за слоем. Беллатрикс нервно зыркнула исподлобья. Она едва держалась на ногах, но игра продолжалась. Её голос с хрипотцой, нарочно небрежный прорезал воздух: — Эй, ты… Не видишь?.. Мне… ик… помощь нужна. — Пробормотала она, намеренно добавив неуклюжую икоту. Гермиона, не дрогнув, послушно подошла ближе. Её шаги были вымерены, словно отточенные годами подчинения. Она ловко расшнуровывала тугой корсет, обтягивающий и без того идеальную фигуру женщины. Пальцы её двигались без суеты, будто не впервые касались этих тугих узлов и чужого тела под плотной тканью. Беллатрикс замерла, позволяя себя раздевать, и будто бы невзначай провела пальцами по бедру Гермионы. От этого касания по коже девчонки пробежала волна мурашек, и лёгкая, почти невидимая дрожь пронеслась по позвоночнику. Но она не выдала себя ни дыханием, ни взглядом. Корсет с глухим звуком упал на пол. — Ловкие же у тебя пальчики, грязнокровка, — прошептала она, и на этот раз в голосе звучало нечто большее, чем просто похоть. Она пошатнулась и, едва не упав, навалилась на Гермиону. Та по инерции, поддержала её. И снова без эмоций и слов. Механическая преданность делу. Но под этой маской всё внутри пульсировало, будто кожа натянулась до боли от страха, напряжения и ненависти… и от чего-то ещё, чего сама Гермиона пока не решалась признать. — Госпожа, вы бы хотели прилечь? — произнесла она ровным, идеально выдержанным голосом. Беллатрикс усмехнулась. Грязно, почти с наслаждением. — Я бы хотела тебя, дорогуша, — хрипло произнесла она, ткнув пальцем в грудь своей куклы. Тот самый жест, которым раньше сопровождались угрозы. Сегодня он был… интимным. Гермиона не шелохнулась, только задержала дыхание, чтобы не выдать жара, поднимающегося к щекам. — Что вы имеете в виду, миссис Лестрейндж? — Что слышала, куколка. Шаг ближе. Беллатрикс оказалась вплотную, почти впившись в неё. Её пальцы легко коснулись губ Гермионы, соскользнули к подбородку, а затем неловкий, но всё же поцелуй, чуть промахнувшийся, скользнувший по коже, оставив след на щеке и в воздухе. Гермиона стояла, не двигаясь и не дыша. Пылая внутри и снаружи, в сердце и в кончиках пальцев. Щёки жгло, как после ожога, но она не смела выдать себя. Оставалось лишь надеяться, что такую мелочь при свете свечей, Беллатрикс не сможет различить. Кажется, она растеряла всю свою гриффиндорскую отвагу после этого поцелуя. Забыла о том, что должна играть. А вот Беллатрикс наоборот помнила всё и следила за каждым движением глаз и мыслей своей куклы. Она слышала, как бьётся её сердце, будто у подгоняемого хищником зайца, но не подавала виду. Спектакль ещё не был окончен. — Что же ты стоишь? Прояви инициативу к своей хозяйке, маленькая, — выдохнула Беллатрикс, пытаясь подмигнуть, как будто по-шутовски. И Гермиона подчинилась. Медленно, как во сне, она приблизилась и коснулась её губ — нежно, осторожно, будто не ради страсти, а ради чего-то иного. Словно пробуя это впервые и боясь, что ей за это достанется. Лестрейндж оцепенела. Она никак не думала, что кукла без нитей будет подчиняться ей. В голове роились мысли: «Какого Мерлина она творит, она же видит, что я пьяна и ничего не вспомню. Может же просто оттолкнуть. Зачем продолжает играть?» Гермиона уже отпрянула от её губ и, посмотрев в глаза своей хозяйке сказала: — Сейчас вам лучше принять душ и лечь спать, госпожа. И в этой идеальности было что-то невыносимое. Беллатрикс не отвечала, только смотрела. В её взгляде было зарождающееся сомнение, которое она уже не сможет унять, забываясь в алкоголе. «Что за чёрт…» — промелькнуло в её голове.