Без права на желания

***

Ночь вползала в окно, подкралась по ковру, шелковым складкам занавесей и тонким пальцам, вцепившимся в край туалетного столика. В комнате было тихо, настолько, что слышалось, как в камине трескается древесная кора. Нарцисса сидела перед зеркалом, но не смотрела в него. Отражение больше не нужно было, чтобы видеть всё, что следовало, оно уже давно просочилось сквозь кожу, затекло под рёбра, стало внутренней ртутью: вязкой, ядовитой, сверкающей. Волосы аккуратно заколоты, платье безупречно сидит по фигуре, а запястья, как всегда тонкие и холодные, без капли дрожи. И всё же внутри неё был хаос, излом, тот самый, тихий и глубоко личный, такой, что не признать даже перед собой. Она закрыла глаза. Привычное движение. И всё же… Внутри неё словно кто-то неосторожно дотронулся до внутренней раны отрытым взглядом, тёплым и чересчур живым. Тем, что не требует, а предлагает. Этого достаточно, чтобы сорваться, чтобы внезапно захотеть того, что не положено. Чтобы сердце, с годами превращённое в точный механизм, вдруг напомнило: оно когда-то билось иначе. Рука дрогнула совсем чуть-чуть, на долю мгновения, но в этом движении было больше правды, чем в десятке отрепетированных реплик. — Глупо, — прошептала она, не открывая глаз, и голос её, обычно острый, как скальпель, вдруг прозвучал надтреснуто. Тишина не ответила, лишь огонь продолжал трещать неуместно весело, почти насмешливо. Она медленно встала, будто каждое движение обнажало новую трещину в её броне. Подошла к окну и распахнула его настежь. Ночной воздух был холоден, а потому отрезвлял разум. Лёгкий ветер тронул лицо – осторожно, почти как поцелуй, почти так же, как это сделала Гермиона. И всё же это был не её поцелуй, не её запах, не её безумие. Беллатрикс. Воспоминание обожгло сильнее ветра. …Было лето. Настоящее – ленивое, жгучее, с пыльцой, оседающей на подоконниках и перехватывающей дыхание. Белла, ещё не Беллатрикс, а просто та, что не признаёт правил, сидела на крыше родового дома, забравшись туда босой, с юбкой, заправленной за пояс. А Цисси стояла внизу, притворяясь, будто не смотрит вверх, будто не волнуется, что та сорвётся вниз. «Если упадёшь, я скажу отцу, что ты сама виновата», — крикнула она, но голос всё же дрожал. «Тебе будет не с кем спорить о дураках, если я разобьюсь», — усмехнулась старшая и вдруг спрыгнула. Не на землю, а в заросли плюща, откуда вынырнула, хохоча, с листьями в волосах. Подошла к ней вплотную – пахнущая летом, риском и жизнью. И коснулась губами её щеки. Нарцисса не отстранилась. И с тех пор знала: если когда-нибудь она позволит себе чувствовать по-настоящему, без масок и браков по расчёту – это будет проклятием. Потому что в её крови текла не нежность, а тяга к разрушению. Потому что ту, к кому её тянуло, нельзя было любить безопасно. Она открыла глаза. Имя сестры снова легло на губы, как рана. А теперь – Гермиона. С её поцелуем, похожим и не похожим. С её взглядом, в котором не было ужаса, только вызов. И с тем, что рождалось между ними троими – столь опасным, что, быть может, даже Беллатрикс не в силах с ним справиться. Дыхание стало прерывистым, слишком частым, слишком громким для этой комнаты, где всё привыкло к молчанию. Только одно короткое, судорожное движение, и снова тишина. — Какая глупость, — прошептала она, и глаза блеснули от злости на саму себя. — Я уже не девочка. И всё же, ей захотелось, хоть на миг, стать слабее. Но слабость не пришла. Ни в голосе, ни в теле, ни в воздухе, который стал холодным и неподвижным, словно застыл, удерживая её в безвременье. Только сердце, упрямое и неуместное, всё ещё билось где-то в груди, как испуганная птица, запертая в старой ржавой клетке. Ночь прошла, но сна так и не было, только слишком много мыслей. А если глаза всё же закрывались, то не от покоя, а от изнеможения, и тогда приходят сны, которые лучше бы не видеть. Она сидела, сжав пальцами виски, будто так могла бы удержать тишину внутри, вытеснив ею шум чувств, но всё безрезультатно. Мысли тянулись, как паутина, от одного воспоминания к другому. Тот вечер, те глаза, то прикосновение. — Ты же знала, Нарцисса, — прошептала она себе. — С самого начала знала, чем всё это кончится. Мысли обжигали, как ледяная вода, но в них было странное утешение, как будто правда, пусть и ранящая, давала опору. Она встала, прошла по комнате босиком, медленно, будто боялась потревожить покой, которого не было. На спинке кресла лежала шаль, пахнущая, увы, не лавандой и не жасмином, а ею. Тем, что она принесла в этот дом: запахом маггловских книг, чая, слишком крепкого для её вкуса, и ещё того, что нельзя описать. Ожидания? Надежды? — Сколько ещё… — выдохнула она в пустоту, не дожидаясь ответа. — Сколько ещё ночей мне придётся выжигать из себя её имя? Гермиона – язва и проклятие. Она поднялась слишком быстро, чтобы это выглядело естественно. В этом движении была решимость – усталая, измождённая, выношенная бессонницей, но крепкая. Быстро переодевшись, накинув на плечи плотный, тёмный шёлковый плащ с высоким воротом, она вышла из покоев. Коридоры были почти пустыми. Дом дышал гнилью и сладкой усталостью зла. Стены здесь слышали слишком многое. Нарцисса шла тихо, каблуки её не издавали ни звука, плащ не шуршал. Казалось, сама тень шла сквозь дом. Неуверенная, но целеустремлённая. У лестничного пролёта она остановилась, услышав голоса. — …говорят, грязнокровку сегодня вечером пустят по кругу, — хмыкнул чей-то мужской голос. Невнятный, с лёгким смешком, словно речь шла о чём-то обыденном. — Да не может быть, она же у Лестрейндж, — ответил другой, более резкий. — Та никому не отдаст свою куколку. — Ну, ты же знаешь, как у них с Тёмным Лордом. Он не спрашивает. А Лестрейндж… она может и против, но отказать повелителю не посмеет. Смех. Глухой и скользкий. Нарцисса не издала ни звука. Лишь пальцы на ручке перил сжались, словно собирались выломать древнее дерево, вплетённое в лестницу с самого основания дома. Она не пошевелилась даже тогда, когда шаги мужчин отдалились, лишь спустя несколько мгновений, с трудом оторвавшись от места, она развернулась и пошла в противоположную сторону, прочь от лестницы. Она всё ещё хотела говорить с Беллатрикс, но теперь её слова будут иными. Она шла, опираясь на уверенность, которой внутри почти не осталось. Свет от заколдованных ламп тускло дрожал, будто в них дышало само изломанное поместье. Запахи были неподвижны. Нарцисса шла всё глубже, прочь от парадных комнат, прочь от лестниц, вниз, туда, где коридоры становились теснее, где стены давили ближе к плечам, и потолки клонились, как будто прислушивались. Повернув за угол, она увидела домовика. Маленького, почти призрачного, в застиранной подушечной наволочке. Он вздрогнул, как только она приблизилась. И поклонился низко, болезненно, будто боялся не оправдать её ожиданий. — Мисс… — прохрипел он, не глядя в глаза, — миссис Малфой, госпожа. — Где Беллатрикс? — голос был спокоен. Домовик заёрзал, сложил костлявые пальцы, заискивая, и, лишь когда её рука чуть пошевелилась, он тихо, испуганно, прошептал: — Миссис Лестрейндж велела не искать, но… я видел её ночью. Она уходила к винным подвалам. В третьем крыле. Там, где… где никто не ходит. — Кто ещё её видел? — спросила она, выждав, давая понять, что знает: он скажет правду. — Никто, — пискнул домовик. — Только я. Она… выглядела не как обычно. Он замолчал, словно проглотил остаток фразы, и только глянул на Нарциссу с отчаянной жалостью. Он любил Беллатрикс по-своему, как существо, отданное в вечную службу, любит тех, кто бьёт, но не забывает звать по имени. — Уходи, — прошептала она. Он исчез с хлопком. Нарцисса осталась одна. Коридор вдруг стал казаться длиннее, шаги — тяжелее. Она знала это крыло. Знала, что в нём пахнет не только пылью и спиртом, но и старой кровью, и ядом в плесени, которую не счистить даже магией. Там хранились бутылки, о которых молчали. Те, что не для праздника. Те, что пьют, чтобы не помнить, кто ты. Она шла туда. Сквозь тьму, которая ложилась всё гуще, сквозь дрожь под пальцами, сквозь голос в голове, нашёптывающий: «ещё не поздно развернуться». Но она не развернулась. Потому что запах страха не отпускает, пока ты не найдёшь его источник. Потому что сестру можно ненавидеть, презирать, бояться, но только если ты знаешь, что она жива. Нарцисса не любила это место. Оно было как рана, что отказалась зажить, как затянувшийся рубец, что вновь начал кровоточить. Здесь всё говорило о времени, которое лучше бы не помнить. Дальше коридоры стали уже, потолки ниже, а воздух душнее, будто сам камень впитывал изломанные эмоции тех, кто когда-то проходил здесь. Пахло уксусом, забродившим вином, плесенью и табачным дымом, которому давно следовало рассеяться, но он, как чужое прикосновение, прилипал к коже. И наконец, у двери, покрытой тёмным, потускневшим лаком, она замерла. Слуха хватило бы уловить даже дыхание. Толкнув дверь медленно, петли, заскрипели и выдали её с головой. Внутри было темно и душно. На столе опрокинутая бутылка, по краю которой стекала мутная, вязкая капля тёмного вина, похожего на кровь. А в углу, на старом кресле, полураскрытом лоскутным покрывалом и тенью от занавески, лежала Беллатрикс. Голова свисала чуть набок, волосы, влажные от пота, спутались, превратившись в чёрную гриву. Губы были приоткрыты, и между ними таилась дрожащая ниточка дыхания слабого, но всё ещё живого. Платье было смято, один рукав сполз до локтя, обнажая тонкое предплечье, усыпанное ссадинами и пятнами от вина. Нарцисса не сразу подошла. На мгновение ей показалось, что видение слишком хрупко, чтобы быть настоящим и если она приблизится, всё исчезнет, растворится, как утренний пар над водой. Но Беллатрикс осталась. Пьяная, измученная и сломанная. — Мерлин, — прошептала Нарцисса, не в силах сдержать дыхание, в котором впервые за много лет прозвучало не презрение, а жалость. Чистая, пронзительная жалость. И шагнула внутрь, позволяя этой темноте обнять и её тоже. Тишина в помещении была вязкой, тягучей, словно воздух сам спал, обволакивая тяжёлой пеленой полусумрак комнаты. Занавеси, давно не раздвинутые, тускло дрожали от еле уловимого сквозняка, в то время как угасающие искры в камине выдыхались последними отсветами багрового жара. Пахло перегаром, выветрившимся вином, затаённой горечью, пеплом и чем-то ещё – неуловимым, как отголосок боли, оставшейся в воздухе после крика. Губы, потрескавшиеся от алкоголя и дыхания огня, едва заметно приподнялись, вытягиваясь в ленивую, почти бессмысленную ухмылку – ту самую, полную иронии на грани с презрением, с которой Беллатрикс, казалось, встречала каждое пробуждение, будто мир это насмешка, а её жизнь старый анекдот, рассказанный слишком много раз. — Прелестно, — выдохнула она, не открывая глаз, — если ты пришла убить меня, Цисси, то, пожалуйста, сначала кофе. Её голос был хриплым, будто простуженным, но в нём жила едкая живость, которую даже смерть вряд ли бы смогла окончательно сжечь. Лишь после нескольких тяжелых вдохов она соизволила приоткрыть один глаз – мутный, воспалённый, но всё ещё искрящийся тем самым неистовым светом, от которого в юности у Нарциссы замирало сердце, а теперь сжималось с холодом. Беллатрикс моргнула, фокусируясь на образе сестры, и ухмылка стала шире, болезненней, будто она сама отравляла себя этой же самой ухмылкой, снова и снова. — Ты опять смотришь на меня так, будто я утонула в грязи, а ты на берегу, в белом. Но знаешь, Цисси… я люблю, когда ты приходишь. Даже если смотришь с упрёком. Она пошевелилась, каждый жест отзывался в теле болью, будто похмелье залезло под кожу и вены, в самые кости. — Слушаю, — произнесла она, будто бы равнодушно, но дыхание всё ещё неровно билось в груди. — Расскажи мне, как низко я пала. Я жду. Нарцисса не пошевелилась. Её взгляд был сух, но веки подрагивали так, будто в них всё ещё жила старая тоска, с той границей, что разделяет скорбь и ярость. Она стояла с прямой спиной, как всегда, но руки были сжаты в кулаки, так туго, что костяшки побелели. — Ты хоть знаешь о чём говорят в поместье? — произнесла она наконец, с дрожью, которая выдавала её. — Знаешь, что будет с девчонкой, которую ты держишь в клетке? Которую кормишь остатками своего безумия, как кость, брошенную собаке, потому что не можешь признать, что хочешь прижать её к себе, а не унижать и отталкивать. Беллатрикс тихо хмыкнула, моргнула и прикрыла глаза, будто в её состоянии каждое слово, как резкий свет по зрачкам. Но Нарцисса продолжала всё тем же, ровным, почти медицинским тоном, в котором слышалась тоска врача, вырезающего опухоль из тела любимого человека. — Пожиратели шепчутся о том, что сегодня вечером... её отдадут на потеху всему высшему кругу Лорда. Она сделала шаг ближе, и в этом движении была не угроза, но немой крик, выдранный из самого нутра. — Я пришла сказать, чтобы ты отпустила её, Белла. Чтобы придумала любую ложь, только бы она ушла. Чтобы сказала, что она сбежала или что ты убила её. Ради тебя самой. Ради того, чтобы не сломаться окончательно. Потому что одного Барти ты может, и могла бы убить, но тут… ты будешь полностью бессильна. Беллатрикс не отвечала. Её лицо застыло в невыразительной полуулыбке, но даже она не могла скрыть слабую дрожь в уголках губ, едва заметное движение век. Нарцисса опустила глаза и добавила уже тише, почти про себя, будто не ей: — Я больше не могу защищать тебя от тебя самой. Не в этот раз. Она медленно обернулась, шагнула к двери, но не дошла до неё, остановилась и выдохнула сквозь зубы: — Если ты сегодня ничего не сделаешь… если отдашь им её — голос её дрогнул. — То я… сделаю это за тебя. И теперь уже она отвернулась по-настоящему, всё ещё держа голову высоко, но с осанкой той, что носит траур не по смерти, а по живому человеку, который сам себя уничтожает, у неё на глазах. Беллатрикс не сразу подняла голову, сначала застонала от боли, словно от толчка в грудную клетку, и, застыв на миг, будто пытаясь различить реальность сквозь мутный туман похмелья и остатков сновидений, вдруг резко дёрнулась так, что пустая бутыль, валявшаяся рядом, глухо покатилась по каменному полу. — Что ты только что сказала? — голос её сорвался, хриплый и надтреснутый, но не от вина, а от чего-то иного, куда более глубокого. Она поднялась, неуклюже, с яростью, направленной даже не наружу, а в себя, за то, что позволила себе забыться и упасть. Поднялась и взглянула на Нарциссу так, как смотрят те, кто больше не может удерживать грань между разумом и зверем. — Не ври мне, — выдохнула она с усмешкой, в которой не было ничего весёлого, — не смей мне лгать, Цисса. Ты пришла не ради меня. Ты пришла... потому что тебе жаль её. Милую грязнокровку... куклу. В голосе прорезался яд, тягучий и хлещущий, как вино, которое она вливала в себя всю ночь, проклиная мир. — Я знаю этот взгляд, — прошипела Беллатрикс, подходя ближе, покачнувшись на шаг, — ты смотришь на неё так же, как смотрела на меня когда-то. До того, как решила, что я... неудобна, опасна, безумна. — Последнее слово она выплюнула, как кровавый сгусток, и пальцы её непроизвольно дернулись. — Не притворяйся, что пришла спасать меня, — срываясь всё выше, говорила она, задыхаясь. — Тебя разрывает страх за то, что её тронут. Что испоганят. Что сделают с ней то же, что со мной! Она схватилась за край стола, вцепилась, словно желая его опрокинуть, и, застыв, уставилась на сестру глазами, из которых уже ушёл гнев, осталась лишь боль, почти детская, беззащитная, пугающая в том, как резко она всплыла из-под всей этой злобы. — Ты не знаешь, что ты просишь, — хрипло продолжила она, будто выдохлась, но не отпустила. — Ты хочешь, чтобы я отказалась и признала, что… ошиблась. Но я не ошиблась. Не в ней. Я ошибалась в тебе, Цисса. Она стояла, шатаясь, как дерево, которое рубили и вот-вот оно рухнет – в один мах и только пыль поднимется. — Если она что-то для тебя значит... если ты так за неё боишься, то иди и спрячь её, но не проси меня делать это. Не заставляй. Я могу убить, но не отпустить. Я не такая, ты ведь знаешь и никогда не была такой. Она шагнула ближе, тяжело, как зверь, чья рана ещё сочится, но ярость уже гонит вперёд. И хоть в её голосе звучал хрип не только от выпивки, но и от подавленного, невысказанного, глухо бурлящего под сердцем ужаса, он всё равно резал, как ржавое лезвие. — Иди к ней, если хочешь. Назови это благородством, спасением, жертвой, чем угодно, лишь бы не называть это тем, что есть на самом деле. Страхом, отвращением, жалкой, паршивой попыткой искупить в ней свои грехи, слабость и ненасытную, удушающую пустоту. Она держалась за край стола, так, что побелели костяшки пальцев, и, стиснув зубы, шепнула: — Но не смей думать, что я позволю тебе утащить у меня хотя бы то, что я когда-то считала своим. Не смей думать, что я отдам без боя то, во что вложила свою боль. Потому что ты… ты и боли-то не способна выдержать. Беллатрикс выпрямилась – растрёпанная, в мятом платье, с мутным взглядом и покрасневшими глазами, но с таким огнём в теле, которого хватило бы, чтобы выжечь пол-Лондона. — Я претерпела всё, выдержав пытки, предательство, плен, унижение. Но твоё жалкое спасательство – вот то, что действительно отвратительно. Молчание после этих слов легло тяжёлым покрывалом. Оно не звенело, а дышало. И в нём слышалось пульсирующее «никогда» – между сёстрами, что любили друг друга, как любят огонь и лед. — Что ж ты молчишь теперь, сестричка? — прохрипела Беллатрикс, отрываясь от стола и делая шаг вперёд, не столько угрожающе, сколько с той слепой и отчаянной яростью, какая бывает у зверя, раненого и загнанного в ловушку. Веки её дрожали от боли и похмельного озноба, в зрачках плескалась тень той безумной вспышки, с которой она прежде швырялась в толпу врагов. — Или слишком боишься сказать вслух, как далеко всё зашло? Она уже не твоя, не наша... так скажи. Скажи, как ты её трогала, целовала. Может, тебе тоже нравится вкус её страха? Нарцисса не пошевелилась. Лишь взгляд её, холодный и прямой, остановился на лице сестры с таким спокойствием, каким накрывают мертвецов белой простынёй. Она не вспыхнула, не вскинулась, не отвела глаз. И в этой неподвижности, в этом ледяном отказе играть по старым правилам, было больше власти, чем во всех вспышках ярости Беллатрикс вместе взятых. — Она больше не игрушка, Белла, — произнесла Нарцисса негромко, но отчётливо, с лёгкой хрипотцой, словно каждое слово проходило сквозь иглы. — Возможно, никогда и не была, играя с самого начала. Но не от желания отомстить, а просто для того чтобы выжить. В уголке её губ мелькнула горькая тень той улыбки, что рождается где-то на излёте веры и иллюзий. — Да, я целовала её. И нет, не потому, что хотела отнять её у тебя. А потому что она сама инициировала близость. И я не уверена, что это была игра. Беллатрикс зарычала. Руки её дрогнули, пальцы сжались, ногти вонзились в ладони. — Значит, ты хочешь, чтобы я её отпустила? — прошипела она, каждое слово, выталкивая сквозь зубы, будто заклинание. — Или чтобы ушла? Снова? Нарцисса не ответила, но в её глазах что-то дрогнуло, и это было не сожаление. Слово «снова» повисло в воздухе, как отголосок из другого времени. И внезапно, прежде чем она успела сдержать себя, Беллатрикс увидела ту весну слишком яркую, слишком звонкую, слишком живую. Сад, наполненный жасмином, мокрая трава после первого дождя, и сквозь это всё – Нарцисса, сидящая на кованой скамье, хрупкая, с книгой в руках, с заплетёнными в тонкую косу волосами. Белла подошла к ней молча. — Я выхожу замуж… — сказала Нарцисса, — за Люциуса, — без колебаний, спокойно, как если бы сообщала о погоде. — Ты… что? — Беллатрикс отшатнулась, словно её ударили в грудь. — Ты не можешь, ты же не любишь его! —…люблю, — произнесла сестра не сразу, но с твёрдостью, с холодным, взрослым упрямством, что тогда было новым, но позже стало её сутью. — И хочу ребёнка. И будущее. А ты будешь его частью, как моя сестра, Беллатрикс. — Будущее? — голос Беллатрикс сорвался на хриплый смешок. — Ты, верно, забыла ту ночь, когда… — Перестань, — оборвала Нарцисса, резко закрыв книгу. — Мы были детьми. Каждый совершает ошибки. — Это была правда, чёрт возьми! — крикнула Беллатрикс, шагнув вперёд. — Правда? — Нарцисса медленно встала. Её голос стал ледяным. — Это была слабость, временное увлечение. Я не позволю этому определить всю свою жизнь. И тогда Беллатрикс впервые ощутила, как ломается внутри, от того, что её просто вычеркнули, как что-то постыдное. — Я ненавижу тебя, — прошептала она, выдыхая, — ты просто трусиха, выбравшая удобство. Нарцисса не ответила. Лишь молча протянула ей свёрнутый лист – письмо, написанное тонким аккуратным почерком, адресованное матери. «Прошу благословения на брак». Уже подписанное. Возвращение в настоящее – резкое, как глоток ледяного воздуха. Беллатрикс не дрожит, но её пальцы всё ещё сжаты в кулаки, ногти всё так же режут кожу. — Я хочу, чтобы ты не разрушила её, Белла, — говорит Нарцисса. — Потому что ты разрушишь, как разрушила меня. Хочу, чтобы ты, наконец, поняла: любовь это не клетка, не заклятье и не боль. Это не игра, где победитель получает тело, а проигравший воспоминания. И если ты действительно её любишь не как куклу, не как свою собственность, не как отражение своей тьмы, то тебе придётся сделать выбор. Она сделала шаг вперёд, так близко, что могла бы коснуться лба сестры, вдохнув её похмельное, едкое дыхание, запах пота, грязи, беспамятных часов. — Убей её, если хочешь. Убей, если не сможешь отпустить. Но будь честна. Хоть раз в жизни признай, что не вынесешь снова оказаться ненужной. Слова упали между ними, как камни в колодец, исчезая в темноте, глубокой и бездонной. Беллатрикс не ответила сразу. Она просто стояла, трясущаяся, охваченная такой болью, что от неё мутнел рассудок. — У тебя есть всего день, Белла. Потом будет поздно. И вышла, захлопнув за собой дверь с мягким, деревянным глухим звуком, словно это не замок подвала, а крышка гроба. Беллатрикс осталась одна. Посреди старых бутылок, тёмного камня и запаха кислой вины. Она прислонилась к стене, будто ноги отказались держать. Досчитала до десяти, потом до двадцати. Но сердце так и не стало биться ровнее. Гермиона. Её имя било в висках, как колокол, как приговор.

***

Утро пришло с вязкой тяжестью в груди и в горле, будто кто-то налил внутрь тела расплавленного воска и забыл сказать, как теперь дышать. Гермиона открыла глаза медленно, словно вспоминала, как это делается, и сперва увидела потолок, стены, собственную ладонь, небрежно лежащую на покрывале: с тонкой, почти детской кистью, как у кого-то, кто когда-то умел держать перо, а теперь держит чужую судьбу за горло. Ей хотелось вернуться в сон, не потому что он был приятным, а потому что там не было необходимости думать. Здесь же, в холодной, безмолвной комнате, мысли начали возвращаться, как стая ворон, круживших над телом, не решаясь сесть, но уже чувствуя запах мёртвого. «Почему я всё ещё здесь?» Вопрос звучал как чужой голос в собственной голове. Она могла бы уйти. Была возможность. Были ночи, тихие, глубокие, как колодец, в который легко падает человек, если не держится за край. Дверь была не заперта. Палочка рядом. Всё складывалось в ту самую картину, где побег логичен. Но она оставалась. И теперь это пульсировало в ней чем-то большим, чем страх, чем ложь, чем игра в выживание. «Ты что, влюблена?» — насмешливый голос в глубине сознания был похож на Беллатрикс. Та бы так и сказала, смеялась бы ей в лицо, рванула за волосы, плюнула бы на слабость. Нет. Не влюблена, но и не свободна от чувств. Гермиона села, медленно, как больной человек, которому нельзя резко вставать, и откинула волосы назад. В зеркале напротив отразилось лицо. Бледное, измождённое, с глазами, в которых скопилось слишком много тишины. Она прикоснулась к горящим губам. Вкус на них всё ещё оставался – терпкий, холодный, не как у Беллатрикс. У неё – огонь и безумие. У Нарциссы – лёд, который подтаивает лишь на мгновение, чтобы тут же снова стать стеклом. «Ты же не думала, что сможешь обмануть обеих? Или ты теперь сама не знаешь, кого из них желаешь?» Глупо. Нельзя хотеть палача или сестру палача. Или обеих. «И всё же ты остаёшься» Она поднялась, медленно натянув халат, и ступила босыми ногами на каменный пол, который уже успел вобрать в себя утреннюю прохладу. Каждое прикосновение отзывалось в теле волной, то ли боли, то ли удовольствия. Она вышла в коридор, как на сцену, но без роли и сценария, с ощущением, что на неё смотрят. «Если ты их всех перехитрила, почему сердце сжимается при чужом имени? Если ты просто актриса, почему дрожь не уходит даже в отсутствии зрителей?» Она не знала, а может, не хотела знать. Вся правда сейчас – это звук её шагов, мягкий шелест ткани по бёдрам и странное ощущение, что всё рушится. Или уже разрушено, и только видимость удерживает остатки прежнего мира на поверхности. «Сегодня я снова сыграю свою роль?» И она шла дальше. Игра продолжалась. Но игра ли это, уже не знал никто.