Без права на желания

***

Когда шаги сестры стихли, растворившись в каменной глуши коридоров, Беллатрикс не пошевелилась. Только веки её чуть дрогнули, будто бы только теперь осознавая, что снова остались в одиночестве. Пустота винного погреба стала зримой, давящей, влажной, с привкусом горячи на языке. Она села на пол, прислонив спину к холодному камню, медленно скользя вдоль него, как падают занавеси в конце спектакля, в котором давно не осталось зрителей. Пальцы бессильно сжали грязную ткань подола, ногти впились в колени, но боли она не чувствовала – это был уже привычный жест. — Отпустить? — прошептала она в темноту, не осознавая, что сказала это вслух. Слово звучало как плевок, как предательство самой себя. Оно клокотало во рту, как рвота, застревая где-то в горле и не находя выхода. Отпустить. Кого? Девчонку? Грязнокровку? Или себя? Она глухо ударила кулаком по каменному полу. Один раз слабее, потом снова, с силой. Кожа рассеклась, окрашивая серость подвала в багровый оттенок, и только тогда пришло облегчение, потому что боль была понятна, пряма и обоснована, а всё остальное – нет. «Нарцисса была права» — эта мысль пришла и отравила всё изнутри своим шепотом, который невозможно заглушить. «Ты разрушишь её, как разрушила меня» Разрушила? Нет, сестра, ты сама выбрала свою жизнь и клетку в виде мужа. Но… Беллатрикс вспоминала её глаза тогда, в саду. Вспоминала, как молчала, когда следовало кричать, и как кричала, когда нужно было просто остаться. «Ты не вынесешь снова оказаться ненужной» В этом, Нарцисса снова была права. Беллатрикс не боялась смерти или Тёмного Лорда. Ненужность, вот что пугало её больше всего. Ужасающая, липкая, бесформенная, та, что окутывает, как густая слизь. Её жизнь – это не история победителя это цепь из крови и гнева. Она цеплялась за Гермиону, потому что та смотрела на неё не с ужасом, а… с чем-то, что можно было исказить в любовь или её имитацию. — Но я же не влюблена? — она засмеялась. Звук вышел рваным, как кашель. — Нет. Конечно, нет. Это же игра. Была игра. Должна была быть. Но это была уже не та игра, где она задавала правила. Что-то пошло не так, и Беллатрикс это знала. «Я не уйду» – именно эти слова, заранее представленные в воображении, пугали её до дрожи. Потому что в них не было куклы. Была лишь решительная, опасная и живая девушка. И если она останется… то сожжёт всех. Беллатрикс знала – прекрасно знала, как горят тела, когда плоть взрывается изнутри от тёмных чар. Она сама зажигала такие костры. Это будет костёр, в который упадут все, а она самой первой. Беллатрикс прикусила губу до крови. Поднялась, слегка пошатнувшись и выругавшись на древнем, забытом ещё при рождении языке. Потом прошлась по погребу несколько кругов. Внутри бушевал ураган, но лицо было ледяное. Надо было решиться и выбрать: вцепиться зубами до последнего и сгинуть. Или…отпустить. Когда она вышла из погреба, шаги были тихи, как у убийцы, внутри, впервые за долгие годы, была не ярость, а тишина. Протяжная, как затишье перед бурей. Она не знала, что ответит Гермиона, но была готова принять любой её ответ. Коридор встретил её безликим шепотом прохлады, будто сам воздух здесь знал, что вот-вот случится что-то необратимое. Она шла медленно, будто каждый шаг был отзвуком чего-то, что уже погибло. Камень под ногами звучал, как глухие удары – монотонно, бесстрастно, как сердце, которое всё ещё билось, вопреки желанию остановиться. Кровь стекала по пальцам с вязкой торжественностью. Она не пыталась остановить её. Пусть течёт и забирает с собой всё, что ещё было живым. Вкус железа на губах напоминал о боли и успокаивал. Он был знаком, привычен, в каком-то извращённом смысле. «Убей её. Прямо сейчас. Пока никто другой не сделал это раньше. Пока не стало хуже» Родной и спасительный голос безумия шептал сейчас ей это на ухо. Ведь если она убьёт, то освободится, вновь станет той, кого боятся, той, кого никто не сможет предать. — Убить. — Повторила она вслух и сжала в кулак израненную ладонь. Боль не проходила и вместе с ней оживала память о том, как сестра смотрела ей в глаза. Не с отвращением, а с жалостью. Нет. Она не нуждалась в жалости. Беллатрикс свернула за угол, тяжело дыша, сжимая пальцы так, что ногти вновь прорезали плоть. Где-то здесь, в этой части усадьбы, коридоры уже казались шире и светлее, будто Мэнор, наконец, просыпался. И тут… она увидела её. Гермиона стояла одна в отблеске витражей. Свет от окна преломлял черты её лица, делая их почти потусторонними, словно не настоящими, как у куклы. Девушка смотрела на неё так, как не должна была смотреть ни одна пленница. С неожиданной нежностью, будто встретив того, кого она искала, скитаясь по мрачному миру. И именно это остановило Беллатрикс. Она замерла посреди прохода, как статуя, чьи внутренности вдруг залили жидким металлом. В этот миг она точно знала: всё, что может разрушить её, уже это сделало. И если она сейчас дотронется до своей куклы, то не сможет остановиться. Но та даже не сделала шаг назад, не отвела глаз и не опустила голову. Беллатрикс тихо выдохнула и разжала кулаки. Кровь капнула на камень, и звук показался ей громче, чем крик. И вот тогда, по-настоящему – она поняла: здесь не будет победителя. С трудом двинувшись вперёд, как человек, который выходит на эшафот. Походкой, в которой всё ещё оставалась тень величия. Не сказав ни слова, она прошла мимо так близко, что Гермиона смогла почувствовать запах её духов. Но спустя пару метров остановилась и, не поворачиваясь, спросила. — Идёшь, куколка? Голос был ровным, почти ленивым, но с примесью хрипотцы, будто слова рвались сквозь рану в горле. Гермиона не раздумывая последовала за ней. Они свернули в пустую галерею – старое помещение, где когда-то, возможно, были портреты или гобелены, но теперь оставались лишь каменные стены, выцветший ковёр, покрытый пылью, и высокое окно с зашторенными створками. Свет проникал тускло, лишь по краям, а в остальном пространство утопало в полумраке. Гермиона услышала, как сзади защёлкнулся засов двери. Тихо, без лязга, но звук тот отозвался в теле, как удар. За спиной – Беллатрикс, её шаги, дыхание, тень. Воздух сделался густым, как кровь, как проклятие. — Muffliato, — прозвучало позади. И тишина упала, будто комнату залили водой. — Не делай глупостей, — голос Беллатрикс был хриплым, но не угрожающим. Она подошла ближе, и Гермиона почувствовала магию прежде, чем слова. — Finite Incantatem. Не было ни щелчка, ни вспышки, только странная, глухая вибрация под кожей, как будто исчезло нечто, к чему тело уже привыкло. Привыкло настолько, что разучилось дышать без этого. Гермиона вздрогнула от осознания. Это всё. Она больше не обязана склонять голову, смотреть в пол, терпеть, молчать, выживать и убивать по приказу. Перед ней теперь не хозяйка и не госпожа, а Пожирательница смерти. И та, будто почувствовав, затаила дыхание. Беллатрикс не отводила взгляда и не смела моргать. Внутри неё дрожал зверь, но не от ярости, а от неуверенности и ужаса. Что она сделала? Сняла Империо с девчонки, которую била, ломала, трахала, лепила, думая, надеясь, что та любит и слушается. Но теперь? Теперь напротив стояла девушка, враг. И у этой девушки был выбор. А у Беллатрикс – нет. Пальцы дрожали. Она ждала заклинания? Крика? Плевка в лицо или удара? Она не знала, как реагировать и это была худшая мука. Гермиона долго и внимательно смотрела в лицо напротив. Не испытывая ни благодарности, ни ужаса, ни ярости. Лишь опустошённость. — И что теперь? — прошептала она, не сводя глаз. У Беллатрикс перехватило дыхание. Она ждала любых слов, кроме этих. Любых, но не этого холодного: «Что теперь?» И не знала, что ответить. Гермиона медленно подняла руки – не угрожающе, просто будто проверяя, чувствуют ли пальцы. Её тело всё ещё не верило в собственные ощущения. — Если хотите, чтобы я бросилась к вашим ногам, в благодарность за спасение, — произнесла она тихо, — то вам придётся наложить Империо снова. Голос был острым, как лезвие. Без истерики, только жёсткая, ядовитая ясность. Беллатрикс сжала зубы, её глаза полыхнули, но вместо гнева в них вспыхнула боль. — Я думала, — хрипло, — если я… Она замолкла, не договорив, потому что не знала, что сказать. Гермиона посмотрела на неё не как на того, кто может убить, но того, кто уже мертв. Она развернулась и медленно направилась к выходу, проигнорировав последнюю реплику. Беллатрикс стиснула челюсть и рванулась за ней, срываясь и хватая за плечо: — Ты даже не спросишь, зачем я это сделала? Просто уйдешь и будешь смотреть на меня так, будто я ничто? Она задыхалась от слов, бессилия, от самой себя. — Нарцисса сказала мне, что сегодня вечером тебя отдадут... — Голос сорвался. — Высшему кругу. Всей этой своре. Как трофей, как игрушку. — Она словно выплёвывала из себя слова. — И я... я не смогла. Поняла, что если они коснутся тебя, хоть один из них, то не выдержу. Не просто сорвусь, а сожгу чёртов Мэнор к Мерлиновой бабушке, утоплю их в собственной крови. Гермиона еле заметно вздохнула, опустив плечи, но ответа не дала. Беллатрикс шагнула ещё ближе. — Я сняла Империо, потому что если бы ты осталась моей куклой, и они бы пришли за тобой, я не смогла бы защитить. Не имела бы права. Но если ты свободна... — Она стиснула кулаки так, что хрустнули кости. — Тогда ты сама решишь... — Уйти? — впервые за долго молчание заговорила Гермиона, и голос её был всё так же спокоен. — Вы думаете, я уйду? Она повернулась к Беллатрикс и сделала шаг ближе, теперь между ними не было расстояния. — Я не уйду, Белла. Беллатрикс дёрнулась от того, как нежно прозвучало это обращение, которое из чужих уст всегда звучало пренебрежительно и язвительно. И только сестра произносила его со схожей интонацией. А Гермиона продолжила, не обращая внимания на реакцию: — Потому что вы не самое страшное в этом доме. Потому что я слишком долго смотрела в глаза тех, кто называет себя элитой магического общества, а на деле не стоят даже кната. Пауза. А дальше, шёпотом: — Я останусь. И закончу то, что начала. Беллатрикс вдруг переменилась в лице и безумно рассмеялась. — Ты сумасшедшая, — сказала она, с такой гордостью и восхищением, что на мгновение показалась смертельно прекрасной. — Я вылепила тебя лучше, чем хотела. — Я вылепила себя сама, — холодно ответила Гермиона. — Вы просто дали мне повод. И развернувшись, вышла. Беллатрикс не пошла за ней. Только стиснула зубы до боли и с трудом сдержалась, чтобы не метнуть проклятие ей в спину. Она освободила Гермиону, но та осталась. И, быть может, в этом и заключалось её самое страшное поражение. Лестрейндж осталась в темноте, где даже собственная тень не касалась её плеч, провела пальцем по губам, и только сейчас поняла, что снова истекает кровью. Тишина после ухода Гермионы не была пустой. Она звенела, как после слишком громкого крика и в ней пульсировала только боль. Лестрейндж стояла на месте, не двигаясь, как будто каждое движение могло разрушить что-то хрупкое внутри неё. Она смотрела в закрытую дверь, за которой скрылась девушка, и в горле першило от сдержанного вопля, которого не должно было быть. Она осталась, не с ней, но в доме, в пределах досягаемости. Это было хуже, чем если бы она просто ушла. Беллатрикс медленно подняла руку, коснувшись губ, которые ещё хранили давний вкус, когда она целовала Гермиону как свою. Когда в ночи они дышали в унисон, и Белла убеждала себя, что это просто очередная игра, просто власть, просто победа. Но тело не знало, что такое «просто», оно помнило. Так же помнило, как много лет назад её пальцы дрожали, когда она впервые прикасалась к коже Нарциссы, не как сестра, а как тот, кто был голоден. Это не было любовью, это было жаждой, желанием сжимать, вгрызаться, дышать чужой кожей, как воздухом. «Это было лето, одно из тех, что пахнет мятой и прогретым камнем, когда солнце скользит по крышам усадьбы, а воздух звенит от жары и безделья. В саду никого: эльфы перебрались в дом, родители уехали на очередной приём, и только две тени оставались под плетёной крышей беседки, лениво наблюдая за светом, просачивающимся сквозь листву. Беллатрикс лежала на спине, раскинув руки, как будто собиралась стать чьей-то жертвой, но её глаза, прищуренные, блестели с хищной ленцой. Нарцисса – рядом, с книгой, которую уже давно не читала. Она водила пальцем по заголовкам, но взгляд всё чаще соскальзывал на сестру, на её шею, ключицы, локон, прилипший к щеке. — У тебя на носу веснушка, — сказала Беллатрикс, повернувшись и опершись подбородком на руку. — Что? — нахмурилась Нарцисса, закрывая лицо ладонью. — Вот здесь, — она ткнула пальцем, не касаясь, почти издеваясь. — Смешная. — У тебя на языке язва, Белла, может, от этого и дерзишь? — Это не язва, это харизма, — ухмыльнулась та и, прежде чем Нарцисса успела отстраниться, быстро коснулась её щеки. И следом – поцелуй в висок. Поспешный, мимолётный, но настоящий. Нарцисса застыла, а затем медленно, будто не веря, посмотрела на сестру. — Что ты делаешь? — А ты не знаешь? — Беллатрикс приподнялась на локтях. — Я думала, тебе стало скучно читать. — Это не смешно. — А я не шутила. Она лениво потянулась ближе, как кошка и, не дожидаясь отказа, нежно, слегка по-детски, поцеловала младшую сестру в мягкие губы. Нарцисса вздрогнула, но не отпрянула. Беллатрикс искренне засмеялась, увидев ошарашенное лицо Нарциссы. — Ты боишься? — спросила она. — Я не знаю, — ответила Нарцисса почти шёпотом. — Но если мама увидит… — Пусть увидит. — Беллатрикс цокнула языком. — Я не собираюсь всю жизнь делать то, что говорят родители. А ты? Нарцисса на мгновение сжала губы, а потом вдруг… улыбнулась, совсем чуть-чуть. Они сидели так, не касаясь больше, но всё ещё рядом, не зная, как долго можно ещё оставаться в этом зыбком спокойствии до того, как всё изменится. И когда солнце склонилось к закату, Беллатрикс, не глядя, сказала: — Когда-нибудь ты всё равно будешь моей. — Ты слишком самоуверенна, — мягко бросила Нарцисса. — Нет, я просто уже решила» То было время, когда касание значило больше, чем сотни признаний. И Беллатрикс жила этими прикосновениями, словно собирала их в крошечную шкатулку внутри себя – ту, которую никогда не показывают другим. И чем старше они становились, тем тяжелее было дотрагиваться, и тем больнее было не дотрагиваться. Особенно при других. Публичные маски, улыбки, фразы: «сестра», «дорогая», «осторожнее» – всё это было ложью и спасением. Беллатрикс находила оправдания для каждого жеста: поправить платье, задержать взгляд, обронить пергамент, чтобы коснуться пальцев. Она мастерски превратила одержимость в заботу, а жажду в язвительность. Ведь ей нельзя было хотеть. Не её. Не так. А когда касаться стало невозможно, она научилась уничтожать тех, кто осмеливался смотреть на Нарциссу слишком долго. Ломать, сводить с ума – это было проще, чем признать собственную уязвимость. Она становилась жестокой именно тогда, когда внутри неё рвалось что-то до крика. Уже в пыточных комнатах и на дуэлях, Беллатрикс прикасалась иначе – грубо, бесстыдно, вызывающе. Чтобы стереть память первых прикосновений. Чтобы доказать себе, что ей не нужно ничего мягкого и живого. Но руки помнили. Руки всегда помнят. И сейчас – снова то же самое. Та же дрожь в пальцах, то же давление в груди, тоска по прикосновениям, по возможности, которая больше никогда не будет доступна.  Она хотела бы коснуться Гермионы хоть раз – по-настоящему, без Империо. Хотела бы увидеть, как та реагирует, но вместо этого стояла одна, сжимала кулаки так, что суставы хрустели. — Я могла бы ударить её. Могла бы. За то, что она осталась и теперь строит из себя охотницу. Но в груди не ярость, а голод – жгучий, болезненный, почти физический. И если Нарцисса была первым грехом, то Гермиона – последним, тем, за который не будет отпущения. Стоя в пустой комнате, где всё ещё пахло этой девчонкой, Беллатрикс сжимала кулаки, чувствуя, как возвращается то, что она считала давно умершим. Ту самую нежность, которой боялась больше смерти. Потому что она вновь тянулась к ней и эта тяга была не любовью, это была зависимость, голод и проклятие. Она не любила Гермиону, не могла и не умела. То, что она чувствовала – это не было тем, о чём писали в романах и о чём шептались подростки. Это было… одержимостью, потребностью, болью, завернутой в шелк желания. Это как пытаться согреться от пламени, которое уже обжигает тебя до костей, и ты всё равно тянешься к нему. Были ночи, в которых она властвовала над Гермионой, как на поле боя. Стирая её личность, вжимая пальцы в бедра, оставляя ссадины и укусы не ради нежности, а ради утверждения, ненависти к себе, к ней, к чувствам, что не должны были родиться. «— Скажи, чья ты? — шипела она тогда, вжимая девчонку в изголовье, словно требовала исповеди. — Ваша, госпожа, — выдыхала та, запрокидывая голову. — Скажи громче» И Гермиона кричала и стонала так, что сотрясались стены. Её слова были ласковыми, а тело – податливым, но глаза… были проклятием. Пальцы Беллатрикс рвали ткань, ногти оставляли царапины, зубы впивались в шею, словно клеймо. Она не занималась с ней любовью. Она завоёвывала. Каждый раз. И каждый раз проигрывала. Потому что даже в тот момент, когда Гермиона выдыхала «пожалуйста» сквозь стиснутые зубы, Беллатрикс чувствовала, как теряет себя и свой разум. И даже сейчас, её пальцы подрагивали от воспоминания о том, как это было. Как горячая кожа прогибалась под ладонями, как поцелуи превращались в укусы, как шепот становился мольбой, и как мольба рождала власть. Но теперь этой власти больше не было. Беллатрикс рухнула на колени, закрыв лицо руками. Всё, что осталось от неё теперь пульсировало в пальцах, в желании касаться и лишь бы не быть одной.

***

Гермиона стояла в полумраке коридора, прислушиваясь к собственной походке, к дыханию, которое приходилось выравнивать усилием воли. Губы тронула едва заметная, чужая ей раньше улыбка – резкая, асимметричная, без тени тепла. Такая, какую она видела лишь на лице Беллатрикс, когда та ломала людей. Теперь каждое движение вновь должно было быть отточенным, мягким, бессловесным – таким, каким его ожидали от марионетки. Она чувствовала, как каждая мышца сопротивляется этому подчинению, как внутри всё сжимается от унижения. Но ей приходилось быть пустотой, пока не наступит момент удара. Она склонила голову чуть вбок, как привыкла за эти недели, позволив на лице появиться пустоте. Это стало уже частью тела, словно шрам, принятый и приросший. И всё же внутри, под этой вымуштрованной выверенностью, таилась дрожь, пульсирующая в запястьях и под рёбрами, в самых хрупких и уязвимых точках её тела. Она не позволила себе остановиться, не позволила усомниться в выборе, но всё происходившее с ней только что – их разговор и её холодность – эхом продолжало звенеть внутри, словно тонкая трещина, пущенная по закалённому стеклу. Она вспомнила, как смотрела на Беллатрикс в тот миг – прямо, безжалостно, с таким льдом в глазах, что сама испугалась этой силы. Вспомнила, как слова рвались из горла сухими лезвиями – не из гнева, а из необходимости. Всё было правильно. Всё было жестоко, потому что иначе было нельзя. Потому что быть мягкой значило проиграть. Но это не значит, что было легко. Потому что в той женщине, которой Гермиона только что сказала: «Я вылепила себя сама», – жил не только палач. Там было нечто большее, запутанное, болезненно-тягучее, опасное своей непредсказуемостью и непрошенной нежностью. И где-то, в поцелуях, в тяжёлых, как заклятия, касаниях, в стонах, которые вырывались у неё ночью сквозь стиснутые зубы, в этом всём была не только ненависть. Были мгновения, в которых, несмотря на всё, она чувствовала себя не пленницей, а центром вселенной. Пусть и искажённой. Возможно, если бы всё было иначе... Но теперь она та, кто остался, продолжая бороться. Она шла, будто всё происходящее касалось кого-то другого, какой-то другой Гермионы – той, что боялась, что надеялась, что ждала. Но всё это умерло, сгорело заживо под кожей. Оставив после себя лишь ясность и жажду конца. Орден не пришёл за ней. Она всё ещё ловила себя на этом, что ждёт и надеется, но внутри уже знала – не придут. Ни Гарри, ни Рон, никто. Они не пришли, когда можно было, не пришли, когда она тихо кричала внутри себя ночами, прижимаясь к холодным простыням, боясь уснуть и очнуться уже не собой. Может, к лучшему. Здесь она свободна. Здесь она не та, кого нужно спасать. Здесь она станет тем, кого боятся. Тем, кого даже Беллатрикс в своих худших кошмарах не могла бы представить. Гермиона выжидала, как охотник, затаившийся у логова зверя, который ещё не знает, что стал добычей. Тонкий, низкий коридор, затхлый от времени, с запылёнными гобеленами, потерявшими цвет, давно стал её маршрутом. Здесь не ходили гости, здесь не задерживались Пожиратели – место было слишком будничным, слишком «домашним» для тех, кто считал себя выше грязи. Но домовые эльфы знали эти тропы. Именно здесь один из них (Его имени Гермиона не знала) сегодня направлялся к винтовой лестнице, ведущей в подвал. В руках у него была коробка – на первый взгляд пустая, но внутри пульсировала заколдованная ткань, зачарованные свечи, флаконы с ароматами, способными затмить разум. Всё по высшему разряду и согласно приказу. Гермиона вынырнула из тени, почти не касаясь пола, не выдав себя ни дыханием, ни движением воздуха. Пока эльф, шепча что-то себе под нос, возился с потайным механизмом двери, она провела пальцами по своей палочке. Одно движение губ – беззвучное, почти мысленное: «Legilimens». Контакт произошёл мгновенно. Эльф даже не замедлился, продолжил бормотать что-то вроде: «нужно будет поставить два кресла у дальней стены», а в сознание Гермионы уже проникали его воспоминания: зал, широкий и низкий, устланный коврами, запах влажного камня, бархатные портьеры, стол, покрытый чёрной скатертью, под потолком – чары подавления звука, в воздухе – запечатанная магия крови. Она увидела, что есть нижний обходной вход, только для персонала. «Вот оно, слабое место» Гермиона уже знала: этот подвал станет их тюрьмой, ловушкой и могилой. Когда эльф исчез за дверью, она шагнула следом, всё так же оставаясь в тени. Подвал был вычурно торжественным. Всё выглядело слишком безмятежно. Слишком красиво. Шёлковые ленты, свечи, охапки редких цветов, начищенное до зеркального блеска серебро. Всё здесь вопило о вкусе, власти и желании контролировать. Гермиона опустила ладонь к каменному полу – в этом месте, возле северной стены, под ковром пролегала магическая вена – старинное плетение охранных чар, унаследованное от древних хозяев поместья. Она провела по ней пальцами, будто нащупывая пульс, и вновь прошептала: — Subverto Sigillum — древне-латинское плетение, из книги «О противодействии структурам магического порядка», обнаруженной в запретной секции библиотеки. Заклятие проникало в уже существующие охранные руны и перенаправляло их: теперь чары не защищали зал от вторжений – они не выпускали никого. Далее был «Venenum Aeris» – порождение албанской некромантии, записанное кровью на свитке, некогда принадлежавшем Рабастану. Вещество, вызываемое этим заклятием, не было ядом в привычном смысле. Оно подменяло вдыхаемый воздух на иллюзию спокойствия, растекалось по лёгким, замедляя восприятие, делая магов не столько уязвимыми, сколько… беспечными. Именно так смеялась Беллатрикс, когда однажды описывала, как «споённые воздухом» авроры сами себе подставляли горло под заклятие. Теперь оно будет направленно на них. В книгах, что она тайно листала по ночам, была особая глава о проклятиях, вызывающих фантомные муки – жгущие, как кислотный яд, но не оставляющие следов. Гермиона перечитывала её трижды. Не из необходимости – из интереса. Над люстрой заклинание «Lux Imprisonata» – иллюзия света, не выдающая исходящего зла, но ловушка, активируемая при первой вспышке магии. Те, кто поднимет палочку, окажутся в огненном куполе. Скопировано с аналогичного механизма на приёме у Селвина, где Гермиона притворялась куклой, сидя у ног Беллатрикс. Но запоминала каждый жест и взгляд. У входа, незаметно для домовых эльфов, она нацарапала ногтем «Exsilire Umbra» – древнее плетение. Оно вызывало вихрь теней, сущностей, выдернутых из глубин тьмы. Они не убивают, а ломают. Во тьме и панике. Подарок тому, кто первым попытается сбежать. Она представляла, как один за другим, те кто смеялись и шутили, будут терять голос от крика. И это, была уже не просто фантазия, а цель. Наконец, самое главное, в дальнем углу, под подиумом, где Гермиона предполагала окажется её место на этом извращённом празднике, она оставила крошечный осколок зеркала, зачарованный по методу зеркальной передачи, описанному в «Исповеди Заклинателя». Он свяжет её с палочкой, которую она спрятала заранее в гобелене, изображающем какую-то магическую битву, в глазнице нарисованного чудовища. Палочка была завёрнута в зачарованную ткань, найти её может только она. И только в нужный момент. Один осколок между ней и гибелью. Если связь оборвётся – она останется безоружной, одна среди десятка хищников. Но другого шанса не будет. Домовые эльфы не заметили ни одного заклинания, потому что прежде Гермиона, наклонившись, прошептала им почти ласково, заставляя замереть и дрожать: «Вы видите только то, что приказано видеть. Вы слышите то, что дозволено слышать. Вы служите тем, кто выше» Это было не заклятие, а чистейшее внушение. Она выпрямилась. Всё было готово. В голове промелькнули воспоминания того, как Беллатрикс касалась её запястья. Не тогда, когда была в ярости, а когда её ладони были тёплыми, жадными и почти нежными. Тогда Гермиона поняла, насколько человечным может быть монстр. Но сейчас трудно было отличить, кто из них монстр, а кто слабость в чистом виде. Она выдохнула. Оставалось дождаться вечера. Когда клетка захлопнется и начнётся представление.