Без права на желания

***

Зал медленно оживал после слов Тёмного Лорда. Он ушёл, растворившись в темноте, не оглянувшись, не оставив за собой ни приказов, ни обещаний. Гермиона стояла без цепей и чар, ни охраны, ни инструкций. Лишь эльф, исчезнувший сразу после того, как подвёл её к двери. Это сбивало, даже слишком. Её не направили к стулу, стоящему, как трон в центре, не вынудили встать на колени. Она не была ни украшением, ни тенью. Она была – фигурой. Все взгляды ощущались на коже, как тонкие нити, протянутые от плеч, лопаток и талии, будто она музыкальный инструмент, и все собравшиеся в зале умеют играть на ней вслепую. Она прошла чуть дальше, к центру, не спеша, и остановилась. Каждый шаг давался с трудом, будто она двигалась в танце, которого никогда не знала прежде. Платье скользило по полу, звук каблуков терялся в мягкой ткани ковров. Практически сразу, из толпы гостей отделилась фигура – мужчина, в тёмной маске, украшенной золотыми нитями. Его движения были медленными, изящными, и в них не было спешки, присущей беднякам, вечно спешащим на работу, лишь неприкрытое самодовольство. — Позвольте? — голос был низкий, почти бархатный. Он не касался её, только наклонился, будто приветствуя на балу. — Не ожидал, что грязнокровка может быть столь... совершенна. Он говорил без злобы, даже с восхищением, но в его словах не было уважения, лишь любопытство коллекционера, разглядывающего редкий экземпляр, которого ещё нет в его коллекции. Гермиона не ответила, лишь кивнула чуть заметно, будто принимая правила игры, но не своё участие в ней. — Вам не предложили вина? — он щёлкнул пальцами, и эльф возник из воздуха с бокалом. — Особое. В нём – мускат, кедр и много удовольствия. Попробуйте. Он протянул ей бокал. Гермиона аккуратно взяла его пальцами, поднесла к носу, чтобы ощутить описанные ароматы, но не сделала ни глотка. — Осторожна, — почти улыбнулся он. — Умно. Не хотите терять контроль? — Я просто не раздаю его каждому, подходящему ко мне с бокалом вина, — впервые заговорила она. Голос был нежный и почти ласковый, специально подготовленный для таких самодовольных кретинов, как этот. Он рассмеялся. Настоящий, лёгкий смех, как у мужчины, уверенного, в том что он всё контролирует. — Посмотрим, куколка. Он ушёл, не прощаясь, как будто она стала просто частью интерьера, а не эксклюзивным экспонатом. Следом был ещё один, на этот раз моложе, в маске цвета слоновой кости. Его рука почти коснулась её плеча, но не осмелилась дотянуться. Он прошептал комплимент, но Гермиона не слушала его, она смотрела в зал. Потому что чувствовала – где-то здесь была Беллатрикс. Она не видела её, но знала. Среди масок, среди мантии, среди тех, кто подходил за наслаждением или беседой, была она. Но почему-то не приближалась, а значит, наблюдала. И Гермиона должна была играть до конца. Первый глоток вина она сделала через несколько минут. Не потому что хотела или послушала совет одного из гостей, а потому что все в зале были пьяны уже наполовину. И ей нельзя было выделяться. Позади, на бархатном диване, сидела женщина. Жена одного из Пожирателей – высокая, худая, в мантии зелёного цвета. Её лицо скрывала полумаска из чернёного серебра, но глаза холодные – следили за Гермионой почти с тревогой. Не с ревностью или брезгливостью, а с подозрением. Как будто она первой заметила: у этой куклы слишком прямая спина, слишком острый взгляд и слишком осознанный выбор, куда поставить ногу. Она шепнула что-то своему мужу, сидящему рядом, но тот лишь фыркнул, будто осмеяв её догадку. Женщина вновь замолчала, но взгляда не отвела. Позже к Гермионе подошли двое – женщина с длинными платиновыми волосами, в мантии с полупрозрачными рукавами и мужчина с чёрными кудрями, напоминающие ей о Беллатрикс. Их маски были похожи между собой, одинаково изогнуты, словно клюв у птиц. Мужчина провел рукой вдоль плеча Гермионы, даже не спрашивая разрешения, как прикасаются к животным в цирке или в контактном зоопарке. — Какая гладкая кожа. Такая… редкая. Гермиона смотрела не моргая. Далее заговорила женщина: — Твои губы, как у чистокровной. Интересно… каково будет… Она не договорила, только провела ногтем по ткани её платья. — Не будем рассказывать моему мужу об этом, — добавила она, смеясь, и её колье звякнуло, как цепи на шее собаки. Гермиона позволяла себе прикосновения одного чистокровного за другим, не выражая недовольства или усталости. Вино впрочем, ей в этом помогало. Она стояла и улыбалась среди толпы тех, кто с радостью разорвал бы её при первой возможности. И при этом, испытал бы лишь наслаждение и восторг. Подошёл ещё один мужчина в маске, усыпанной рубинами. В его мантии ощущалась дороговизна без вкуса. Он оказался слишком близко, а его перчатки скользнули к её талии, и голос, бархатный и томный, зашептал: — А ты пахнешь не как грязнокровка. Кто тебя готовил к этому вечеру, девочка? Он усмехнулся, и не дожидаясь ответа продолжил: — Говорят, ты умная. Но ведь ум не пригодится в единственном деле куда ты сгодишься. Губы его дрогнули, словно он собирался поцеловать ей шею. Гермиона чуть наклонила голову, как если бы позволяла, и ровно в тот момент, когда он почти коснулся, её взгляд встретился с его – холодный, пронизывающий, как заклятие. Он отшатнулся, но не ушёл. — Удивительно, — прошептал мужчина. — Даже подчинение ты оборачиваешь в вызов. Он коснулся пальцами её запястья, провёл вверх, до локтя, медленно, с оценивающей чувственностью, как будто щупал ткань, а не кожу. Потом ушёл, потому, что почувствовал: она не совсем та, кем кажется. Беллатрикс стояла в полумраке, где стены поглощали свет, а маска на её лице становилась щитом и пыткой одновременно. Она держалась в стороне, с виду расслабленная, будто играла в равнодушие, но пальцы, спрятанные в рукавах, были сведены до белизны. Она не сразу поняла, насколько сильно заскрежетала зубами, пока вкус железа не коснулся языка. Кто-то из гостей – рослый мужчина с рубинами в маске, тот, что не умеет касаться, не испачкав – приблизился к Гермионе. И Беллатрикс не дышала. Он шептал ей что-то, брался за талию. Близко, слишком близко. А Гермиона позволяла. Она знала, что девчонка играет, знала – это маска. Но даже это… даже эта игра рвала её изнутри. «Ты позволила ей остаться. Теперь смотри, как её используют. Это твоя цена, Беллатрикс». Мужчина склонился к шее Гермионы, и Беллатрикс почти шагнула, почти вышла из тени, но сдержалась. Лорд знал, что она здесь и потому она не сдвинулась. Её взгляд скользил, не упуская ни одного жеста, ни одного взгляда, брошенного на Гермиону. Потому что это было её создание, чудовище, взращённое в любви и ненависти. «Если бы вы знали, — думала она, — кого гладите. Вы бы отдернули руки». Беллатрикс оторвалась от своего укрытия, как будто вынырнула из собственной тени. Она не смотрела на Гермиону – больше не могла. Она направилась к столу. Её пальцы, потянулись к бокалу. Тонкий аромат ударил в ноздри: вино было зачаровано, оно пахло похотью, медом, жаром кожи после прикосновений. Вкус был терпким, глубоко ягодным, с отголоском полыни и сладкой гнили. И в этом было что-то… опасно-привлекательное. Беллатрикс выпила, почти с вызовом. Затем, не моргнув, положила в рот кусочек мяса, сочного, мягкого, словно его держали над огнем на медленном жару. Жевала медленно, позволяла вкусу растечься, затуманить границы между волей и её остатками. Пища действовала, как нежная пощёчина, как чужие пальцы, обвивающие горло не ради убийства, а ради забавы. Пелена в голове опустилась плавно, словно чьё-то дыхание скользнуло вдоль затылка, и стало легче. Невыносимо легче, меньше боли, мыслей и сомнений. И именно в этой лёгкости она поняла: если не подойдёт сейчас – сгорит. – Finite Vocalis, — прошептала она под маской, изменяя тембр, искажая его, чтобы даже дыхание не выдало принадлежности. Её внешность изменилась, она перестала быть Беллатрикс Лестрейндж. Стала кем-то новым – частью представления, новой участницей пьесы, которую разыгрывали сегодня все. Она не была женщиной, которую Гермиона знала. Она была опасностью в шелке, безымянной, мрачной и изысканной. И она шла к ней, приближалась, а зал будто распахивался перед ней, расступаясь, уступая пространство тому, кто умел брать взглядом, даже не открывая лица. Маска скрывала черты, тембр был искажён заклинанием, но походка была знакомой, как музыка, которую не слышишь десятки лет, но сразу узнаёшь по первому аккорду. Слишком живая, точная и властная. Она остановилась рядом с Гермионой, не слишком близко, но достаточно, чтобы та почувствовала тепло тела, аромат, в котором полынь смешивалась с кожей и вином. — Странный выбор для... деликатеса, — произнесла незнакомка, голос низкий, хрипловатый, с хищной ленцой. — Такая роскошь, и без поводка. Один из мужчин, стоявший рядом, дернулся, чтобы ответить, но замер. В голосе Беллатрикс было что-то такое, что не терпело прерываний. — Хоть вы и главный трофей вечера, я бы не стала ставить на вас. Вы слишком… собраны, это вам не к лицу. Лучше улыбнитесь, — продолжала она, наклоняя голову так, чтобы маска едва блеснула в свете чар. Гермиона не двинулась, но по спине пробежал ток – не от слов, от интонаций. Они были слишком знакомые и в них была игра. — Ты держишь бокал так, будто в нём яд. Выпей немного и расслабься. Гермиона, словно заворожённая её голосом сделала глоток. Тонкие тени заклинаний в вине дрогнули внутри неё, растекаясь по венам и замедляя все реакции и защиты внутри неё. — Вот так, — прошептала гостья, склонившись ближе, будто вдохнула её дыхание, опьянённое вином. — Уже лучше. Она так же сделала глоток и не отрывая взгляда провела пальцем по собственному рту. — Интересно, кто из присутствующих первый сорвёт с тебя платье? И в зале зашептались. Несколько чистокровных ведьм уже следили за сценой не от скуки – от затаённого, извращённого удовольствия. Кто-то бросил: — Если кто-то её и «коснётся», боюсь, это будет она. Вино, дым, запах чар из воздуха уже бились в висках Беллатрикс. Её пальцы дрожали от возбуждения, боли и того, как близко Гермиона. В какой-то миг, будто забыв обо всём, склонилась к уху и прошептала, так чтобы слышала только она: — Надеешься, что я не вижу ту дрожь на кончиках пальцев, когда ты замираешь от желания? И в этот момент, взгляд Гермионы едва дрогнул. — Она трепещет, — донёсся чей-то ленивый, тягучий голос из глубины зала. — Смотрите, как красиво играет дрожь на её коже, почти как музыка. — А незнакомка... — хихикнула другая, женская, с влажным смехом в голосе. — Она играет так, будто сцена принадлежит ей. — Что если... — шёпот обвился в воздухе, как дым. — Что если мы позволим им выступить? Разве не в этом суть праздника? — Пусть покажут, на что способна та, кого Лорд называет своей игрушкой. Смех. Несколько голосов, перебивающих друг друга, низкие, весёлые, зловещие. Пары глаз, скрытые за масками, сверкнули в их сторону, в сторону изысканной куклы и её неуместно дерзкой спутницы. Гермиона стояла прямо, но внутри всё сжалось. Шум вокруг стал тише, не потому, что он утих, а потому, что в ней звенело что-то иное. Она знала это дыхание, оттенок угрозы, вкрадчивую язвительность, обволакивающую, как мантия в туманном холоде. Она знала – так может говорить только одна женщина, даже если тембр и внешность изменены, а глаза скрыты за тенью маски. Беллатрикс. Мысль не пришла – прорезалась, как игла под ногтём, и стало больно, глухо, под рёбрами. Боль не от страха разоблачения – Гермиона не изменила бы план, не дрогнула бы перед лицом палача, но почему-то в груди словно провалилось что-то важное. Иллюзии, что она ушла от неё, словно и не было. Беллатрикс здесь, рядом, дышит тем же воздухом и может всё испортить одним движением. Гермиона знала, что станет центром внимания. Знала, что её обнажат, но не ожидала быть рядом с той, кто захочет сорвать на ней свою жажду, боль, ярость. Или… что-то другое. Она даже не знала, что дрожит внутри неё – страх, влечение или невыносимая нежность. Но она знала одно: если Беллатрикс продолжит – она не выдержит. Гермиона чувствовала, как взгляды множатся на её коже, как поднимается температура вокруг от концентрации вожделения, внимательности и ожидания. От неё хотели не молчания, а спектакля. А перед ней Беллатрикс. Сделав шаг, потом ещё один, она остановилась вплотную, глядя сквозь чужую маску в те самые глаза, которые однажды сжигали её заживо. — Вас раздражает, что я молчу? Или пугает, что я могу заговорить? Гости тихо смеялись, с предвкушением, как зрители в театре. Один из мужчин, сидевший в углу, отсалютовал бокалом, будто отдавая дань тому, как грязнокровка играет свою роль. — У неё в руках вино, но она практически не пьёт, — заметил кто-то с насмешкой. — Кто-нибудь, напоите её! — Эй, незнакомка, — подхватила женщина в маске из опала. — Напои её. Беллатрикс хищно улыбнулась, довольная вниманием публики и взяла бокал из рук Гермионы, в котором дрожало вино цвета свежей крови и поднесла к её губам. Легко, не навязываясь, почти заботливо, но взгляд её был тёмным, тяжелым, как на охоте. — Покажи им, — прошептала она, изменённым голосом, — что ты умеешь пить яд и улыбаться. Гермиона, не отводя взгляда, наклонила голову и коснулась губами края бокала. И, когда тёплое, зачарованное вино коснулось её языка, она сделала то, чего Беллатрикс не ждала: накрыла её руку своей. Пальцы – не крепко, но с точностью, как те, кто берёт оружие. Взгляд Беллатрикс вспыхнул. Она не ожидала, ни такой отдачи, ни такого контакта и смелости со стороны девушки. Её глаза расширились, дыхание сбилось на долю секунды, что-то внутри сорвалось с привязи, словно сдерживаемая жажда. — Она позволяет, — выдохнул кто-то с завистью. — Смотрите, как позволяет. — А незнакомка... — другой голос, с восхищённой отстранённостью. — Она её раздевает взглядом. Но Беллатрикс уже делала это не только взглядом, она действительно касалась края платья. Пальцами, медленно, почти играючи, дотронулась до плеча Гермионы, где ткань держалась лишь на тончайшей ленте. И, словно шутя, словно невзначай, провела пальцем по вырезу, чуть сильнее, чем позволительно. Ткань скользнула, оголяя ключицу, чуть ниже. Беллатрикс не дышала, она не могла отвести взгляд и убрать руки. Её сжигало желание, смешанное с болью, замешанное на яде вина и предвкушении разрушения. Но не перешла черту, стараясь не выдать себя, только наклонилась ближе, к шее Гермионы, где пульс бился так близко к коже, и прошептала: — Я бы сожгла всех здесь, только чтобы остаться наедине с твоей ложью. Дрожь по телу выдавала её. Вино, дым, запах плена – всё играло против, и всё в ней хотело проиграть. Смех стал чуть громче. Кто-то в углу что-то выкрикнул один гортанный звук, в котором было и вино, и возбуждение, и разъедающая скука тех, кто слишком часто наслаждается чужой болью. Кто-то поднял бокал, другой открыл бутылку, третья, в рубиновом ожерелье, засмеялась, обводя взглядом обнажённые плечи и маски. — Покажите больше, — донеслось откуда-то сзади. — Или мы покажем. Беллатрикс больше не слышала никого, её пальцы ещё касались края платья Гермионы. Она не слышала, как кто-то из гостей в шутку швырнул драгоценный бокал в сторону стены. Не замечала, как один из мужчин, отвлёкшись от вин, шумно позвал эльфа, требуя чего-то «покрепче». Она уже не здесь. Но за всем этим гулом – затихший, тонкий зов: напоминание, остаток вины, в который она не хотела больше смотреть. И, быть может, потому отступает. Медленно, но резко. «Если я сорвусь, то разрушу её прямо здесь. И себя вместе с ней». Беллатрикс не оглянулась, выходя за дверь. Толпа, сперва очарованная, теперь ощутила трещину в спектакле. — Это всё? — бросил кто-то из мужчин с тенью насмешки в голосе, пытаясь скрыть раздражение под тонкой вуалью безразличия. — Только-только стало интересно… — прошептала одна из женщин, рассеянно касаясь ножки бокала. — Я ожидал куда большего. Ушла? Просто ушла? — Я бы заплатил, чтобы она осталась… — Проклятье, дайте нам зрелище! Но Гермиона не слышала их. Не слышала никого, кроме отголоска уходящих шагов. Что-то внутри неё сдвинулось с пугающей, тягучей тишиной, в которой даже дыхание казалось преступлением. Где-то за пределами зала, в коридоре, затянутом тяжёлой тенью, Беллатрикс остановилась на мгновение. Позволив себе упереться ладонью в стену, словно тело не справлялось с весом собственного выбора. «Ты просила, Цисса. Я сдержала слово, сняла Империо и убрала себя с её пути. Это и есть спасение, верно?» Руки дрожали не от чар вина, не от жара зала, а от того, как близко она была к тому, чтобы остаться и сгореть, но ушла. Потому что знала: если останется – погубит её или себя. А девчонка… «Она умна и сильна. Ведь ради этого она всё и затеяла. Ну, так покажи, им как ты умеешь» И шагнула прочь, в темноту, где не было взгляда, который она не забудет. Гермиона стояла с вином в руке. В воздухе ещё витал запах духов Беллатрикс. Она ушла, так просто. «Ты знаешь, кто я, видишь. Ты сняла с меня Империус и… ушла. Как будто этого достаточно. Как будто всё остальное – неважно» Мысль была спокойной, даже слишком, но в ней уже закипало нечто вязкое, ядовитое, такое, что расползалось по рёбрам. «Ты боишься меня, Белла? Боишься, что я спалю и тебя? Что ж…» Пальцы на бокале чуть дрогнули. Никто не заметил, или сделали вид, что не заметили. Она развернулась, грациозно, плавно, с той мягкой опасностью в каждом шаге, которая превращает тело в оружие. И лишь внутри, глубоко под всем этим блеском, чарами и безмолвной ненавистью, что-то раскололось. Гермиона медленно подняла взгляд. И в этот момент – тьма окутала всё помещение. Не просто погасший свет, она была темнотой, сотканной из отсутствия, вещественна, плотна, как смола. Она заползала в лёгкие, капала с потолка, тянулась из стен. Словно древняя магия, забытая, но пробуждённая вновь. Кто-то вскрикнул, кто-то разрядил в воздухе заклинание, и тут же вспыхнул огненный купол, заперший его, как в клетке. — Это что за… — Что происходит?! — Кто?! Воздух задрожал от звука разлетающихся чар, но все они обрушивались на невидимую преграду – Subverto Sigillum уже действовало. Зал был заперт, ни один не сможет сделать шаг наружу и никто не сможет войти внутрь. — Кто-то наложил… — Она! — Это Грязнокровка! Гермиона стояла там, где ещё миг назад распылялись пошлые комплименты в её адрес. Платье её прилипло к телу, белизна кожи казалась нереальной в этом магическом мраке, и лишь губы дрогнули от ощущения приближения точки невозврата. Из тьмы, словно дыхание самого ада, – голос. Тихий, безэмоциональный, но пронизывающий до костей. — У вас было время. Много времени. Чтобы уйти. Паника рванулась, как пламя по сухой траве, кто-то кинулся к выходу, кто-то пытался аппарировать, но ничего не происходило. Заклинания срывались с губ гостей, но каждое из них оборачивалось против них же, отражённое древней системой защиты, изменённой Гермионой. Кто-то из женщин, мгновение назад смеявшихся над ней, опустилась на колени, закрывая уши, не в силах справиться с нарастающим внутренним ужасом. — Она… — Это была она всё это время… — Но она… под Империо… — Нет, — прохрипел один старик в маске, дрожа. — Уже нет. — Кто-нибудь… — Помогите! Воззовите к Лорду! Осколок зеркала, спрятанный под подиумом, дрожал в предвкушении. Гермиона потянулась к нему мысленно, тонкой, точной мыслью, точно не заклинанием, а желанием, вложенным в зачарованное стекло. Где-то, среди гобеленов, скрытая в глазнице нарисованного чудовища, замерцала ткань, закованная чарами. И её палочка вернулась. Она впала в руку, будто никогда и не покидала её. Секунда и волна силы прошла по телу, расправив плечи, выгнув спину, вернув сознанию точность, а жестам власть. И в этом движении было столько торжества и власти, что каждый не видя ничего вокруг, почувствовал неизбежность своей участи. Кто-то, у кого сохранилось достаточно ума, чтобы понять вскрикнул: — Палочка! Она с палочкой! — Забрать! Остановить её! — Убейте её немедленно! Но она уже подняла руку, не произнеся ни одного слова. Lux Imprisonata, невидимая ловушка над люстрой, вспыхнула, активировавшись на вспышку магии. Огонь сомкнулся над головами тех, кто пытался атаковать. Они горели в ловушке собственной ярости, не способные вырваться из купола. Гермиона шагнула вперёд. Ветер сорвал с плеча тонкую ленту, оставив обнажённой бледную кожу, освященную магией вокруг. Шепчущиеся рядом маги отпрянули. — Что она делает?.. — Она…улыбается? И правда улыбалась, уголки губ дрогнули, будто в насмешке над всей ситуацией. Она двигалась, и её шаги были мягки, как у кошки. Мужчина с кольцом на мизинце, тот, что ранее хохотал, кинулся к ней, выхватывая палочку. А она не подняла руки, только посмотрела. Venenum Aeris, что уже витало в зале, усилилось, воздух стал тягучим, как патока. Мужчина застыл, его лицо покрылось испариной, зрачки расширились. — Ты… ты… — прохрипел он. — Ты…такая…возбуждающе красивая. — Ты будешь ползать. — Голос Гермионы был почти ласков. — Потому что в твоей голове остались только низшие, плотские желания. Тогда маг рухнул на колени, потом на локти, задрожал и больше не знал, кто он есть, превращаясь в животного. Женщина в серебряной маске вскрикнула: — Остановите её! Она сломала его волю! — Это Империо! — Нет, — прошептал кто-то рядом. — Это более древнее и темное заклятие. Гермиона подошла к другому. Он держал бокал вина, дрожал, но не смог отступить. Она провела пальцем по его щеке. — Ты был одним из тех, кто касался меня без разрешения, не так ли? — шепнула она, не убирая улыбки. — Как любопытно. Она направила палочку ему в живот и, не произнося ни слова, впустила поток силы, что раскрыл чары тела изнутри, не разрушая, а искажая. Он вскрикнул, его пальцы цеплялись за воздух. Она не убивала, а заставляла жить в искажении и чувствовать. — Пожалуйста… — прошептал кто-то. — Прощения не будет, — сказала она. — Но ты можешь умолять. И он умолял, а она, с той самой улыбкой, мягкой, почти печальной смотрела. И в этот момент она была зеркалом той, что когда-то сидела на троне безумия, а сейчас ушла. А Гермиона заняла её место. Другой высокомерный мужчина, с кольцом с чёрным сапфиром, блестевшим на длинных, ухоженных пальцах, с волосами, зачёсанными назад, не выдержал. Он всё ещё видел перед собой лишь улыбающуюся девчонку грязнокровку. Ту, кому отвели роль живой игрушки. Её прозрачное, будто сотканное из влажного воздуха, платье, линии тела, намеченные дыханием, грудь, неспешно поднимающуюся и опускающуюся с пугающим спокойствием. И именно это сводило его с ума. — Эй, грязнокровка! — Рявкнул он, и голос его был требованием избалованного господина. — На колени. Сейчас же! Он шагнул к ней резким, властным движением, как будто и впрямь верил, что может дотронуться. Но в этот самый миг она повернулась к нему полностью, без слов. И тогда вспыхнуло то, что она оставила у входа – Exsilire Umbra. Потолок дрогнул, пол треснул едва слышно. И тени, выношенные в ненависти, вскормленные предательствами и страхами, рванулись вверх из щелей между плитами, клубясь, как чёрный дым, вырастая в силуэты без лиц. Они взяли его первым. Мгновение, и его лицо исчезло в густой, хищной мгле. Тело вздрогнуло, взмыло вверх, как будто его подняли на невидимом крюке, и он заорал. Не по-человечески, а как зверь, которого ломают по кускам, разрывая плоть. Толпа отшатнулась. Кто-то сбил бокалы, рубиновое вино пролилось на чью-то белую мантию, несколько женщин вскрикнули, один из магов побледнел так резко, что казалось кровь покинула его лицо ещё до того, как испуг достиг сердца, но было уже поздно. Он умирал медленно. Существа, вырвавшиеся из глубин заклинания, входили внутрь – в разум, в память, в душу. Из его глазниц потекли густые, маслянистые слёзы — чёрные, как запекшаяся кровь. Из горла вырвался смех. И всё это время Гермиона не двигалась, не вмешивалась, не ускоряла и не останавливала, просто смотрела. Когда тени отступили, он стоял, но от человека в нём не осталось ничего. Он шептал бессмыслицу, его пальцы царапали грудь, будто пытались выдрать из тела то, что поселилось внутри. Он пошёл не осознанно, движимый магическим импульсом, прямо в пылающий огонь, организованный Гермионой, и просто исчез в пламени. Наступила тишина, а потом шёпот: — Это… чудовище. Гермиона пронзительно рассмеялась. — Всё верно, — проговорила она, не сводя взгляда. — Как и вы все. И тогда всё началось по-настоящему, как вспышка гнева и демонстрация силы, что знает, где резать, чтобы не дать умереть слишком быстро. Кто-то закричал, кто-то загорелся, и она не отводила взгляда ни на миг, вглядываясь в лица тех, кто смеялся, касался, кто считал, что грязнокровка может быть частью их развлечения. Она не произносила запрещенных заклинаний, ей не нужно было. Её магия уже не подчинялась уставам. Она извивалась, текла, отвечала на её мысли. Беспалочковая и мрачная, как и она сама. Вспышки, вихри теней, стены заляпанные кровью, лица искаженные в страхе и ярости, кто-то звал Лорда, кто-то мать, а кто-то просто молчал, осознавая, что ничего уже не изменить. И всё это время она была молчалива, лишь её взгляд полыхал, как огонь под кожей, лишь безумная, тонкая, почти ласковая улыбка. Та самая, что когда-то носила Беллатрикс. Теперь – её отражение. И когда всё стихло, когда последний вдох захлебнулся криком, она стояла обнаженная, испачканная в чужой крови, среди мёртвых, окружённая ореолом тёмной материи. Живая, но уже не человек. Она была тем, кого они сами вырастили. Той, кто выжила после пыток, предательств, Империо и изнасилованной воли и тела. Она была местью. И именно поэтому – она была непобедима.