Без права на желания

***

Она шла к двери, как восходящая буря, шаг за шагом преодолевая последний предел зала, ставшего для неё ареной и жертвенным алтарём. На коже ещё пульсировала магия, пронизанная сладким дымом и чужой кровью; волосы взметались вверх в порыве заклятий, сотканных из ярости, а затем оседали на плечах, как языки пламени. Каждый её шаг отзывался магической вибрацией в стенах, такой, какую чувствуют лишь те, кто умеет слышать страх. Она не знала, что ждёт её за дверью, не думала и не хотела знать. Внутри была только ярость, магия, её пульс, что слился с ритмом разрушения, и улыбка, вырезанная безумием на губах, как отсутствие пощады. Когда дверь раскрылась, пропуская в коридор всплеск горячего воздуха, пропитанного гарью и смертью, Гермиона переступила порог, не оглядываясь и не давая себе времени осознать, что осталось за спиной. Северус стоял у входа. Его тень тянулась по полу, и на миг в его глазах скользнуло, то самое узнавание, когда даже самый сильный маг видит перед собой силу, перед которой неосознанно отступает. Его взгляд скользнул за её плечо, в распахнутые двери, за которыми клубилась магическая пелена, в которой угадывались обугленные тела, остатки жизни и заклинания, ещё вибрирующие в воздухе, как отголоски проклятий. Он мог бы что-то сказать, поднять палочку, но не сделал ни того, ни другого. Просто молча отступил в тень и скользнул прочь, не из страха, а из понимания – сейчас нужно уйти и предупредить Тёмного Лорда. О том, что та, кого он считал просто куклой, вышла за дверь кем-то иным. А Гермиона просто шла вперёд сквозь коридоры, эхо собственных шагов и останки прошлой себя, вглубь будущего, которое пахло для неё свободой. Она свернула за первый угол, и запах крови, смешанный с сыростью камня, ударил в нос почти одновременно с хриплым смешком, который был узнаваем до омерзения. Фенрир Сивый стоял в полутени, опершись плечом о стену, его узкая пасть искривлялась в улыбке, а глаза горели тем самым голодным блеском, который она помнила слишком хорошо. В ночь, когда его дыхание жгло ей кожу, когда тяжесть его рук вдавливала её в кровать, а вонь его тела въедалась в волосы. Он шептал, что возьмёт её ещё и ещё раз целиком, без свидетелей, без чужого вмешательства, так, чтобы она больше не смогла стоять на своих хрупких ножках. Сейчас он смотрел на неё так же, как тогда – уверенно, будто перед ним всё та же кукла, которую можно загнать в угол и разодрать. Его шаг был ленивым, издевательским, с той медлительностью хищника, что уверен в исходе событий. Она не подняла палочку. Взгляд стал тем самым щелчком, что запустил механизм возмездия. Воздух между ними дрогнул, потемнел, наполнился тихим, почти ласковым звуком, в котором угадывалось что-то режущее. Он не успел понять, что происходит: из каменного пола, прямо у его ног, вырвались тонкие, прозрачные, осколки магии, острые, как бритвы. Они впились в его тело с такой скоростью, что крик сорвался с губ только в тот момент, когда позвоночник хрустнул под натиском заклятия, а голова дёрнулась вбок в неестественном, сломанном угле. Его тело содрогалось, судороги ломали мышцы, рвали связки, и каждый спазм отзывался тихим, почти беззвучным щелчком костей, как будто сама магия ломала его изнутри, с наслаждением разламывая каждую деталь. Он пытался вдохнуть, но осколки уже пронзили лёгкие, и вместе с воздухом он захлёбывался собственной кровью. Гермиона стояла так близко, что могла видеть, как в его глазах тех, что когда-то горели похотью и жестокостью, зарождается страх, тот самый, которого он сам никогда не считал способным испытать. Она склонила голову чуть вбок, наблюдая, как осколки выходят обратно, оставляя за собой раны, из которых сочится жизнь. Она не сказала ни слова, только позволила себе ту самую улыбку, безумную и хищную, которую когда-то видела на лице Беллатрикс. Фенрир рухнул, слабея, и в последние мгновения он уже был не оборотнем, а старой, сломанной собакой, у которой больше никогда не будет любящего хозяина. Его крик ещё витал в воздухе, распадаясь на глухие, звериные обрывки, когда Гермиона двинулась дальше, не оборачиваясь, но чувствуя, как тепло крови тянется за её шагами, оставляя тонкий след на полу. Она не успела пройти и пару метров, как из-за поворота вышел Родольфус Лестрейндж. Его походка была размеренной, будто он шёл не на крик товарища, а на свидание, к которому долго готовился, и потому не спешил. Вероятно, услышал предсмертный хрип Фенрира, но вместо страха в его взгляде горел вызов. — Маленькая грязнокровка, — произнёс он с презрением. — Думает, что стала хищницей? Она не ответила. Слова были излишни там, где магия могла говорить громче. Её шаг стал тише, плавнее, и на мгновение он мог бы принять это за отступление, но в тот же миг пол вокруг него ожил. Из камня вырвались чёрные, как обсидиан, ленты, сплетённые из её чар – гибкие, как змеи, но с острыми краями, способными резать плоть до кости. Они обвились вокруг его рук, стиснули запястья, прорезая кожу, и мгновенно рванули в стороны, выворачивая суставы с сухим, мясистым треском. Он закричал от ярости, но в следующую секунду чары обвили его шею, и с каждым её шагом вперёд петля сжималась, ломая дыхание. Гермиона приблизилась, и теперь их глаза оказались на одном уровне – её, горящие холодным безумием, и его, в которых впервые дрогнула тень осознания. — Ты всё ещё думаешь, что я кукла? — спросила она тихо, почти шёпотом, и в её голосе не было злости, только ледяная насмешка. Заклятие рвануло последним рывком, и звук, с которым его шея поддалась, разнёсся по коридору, как сухой хруст сломанной ветви. Тело Родольфуса рухнуло почти рядом с уже остывающим Фенриром, и кровь обоих смешалась в одну тёмную лужу, стекающую в трещины камня. Гермиона перешагнула их, даже не смотря под ноги. Впереди показались Макнейр, а рядом с ним Трэверс, они о чём-то говорили, двигаясь ей навстречу, их голоса глухо отдавались от каменных сводов, пока взгляд обоих не зацепился за неё. За её спиной, лежали два свежих трупа, их кровь ещё не успела впитаться в щели пола. Трэверс первым замер, Макнейр же не остановился, но в его шаге появилась та осторожность, что выдаёт в охотнике понимание – добыча может оказаться зубастой. Они обменялись быстрым взглядом, и в следующее мгновение оба уже держали в руках палочки. — Stupefy! — рявкнул Макнейр, широким движением разрывая воздух красным лучом. — Expulso! — добавил Трэверс, выпуская заклятие. Но Гермиона не отступила, не бросилась в сторону. Она просто подняла руку, и воздух между ними зазвенел, принимая удары и превращая их в россыпь золотых искр. Лёгким, почти ленивым движением запястья она отразила поток заклятий обратно, в стены по обе стороны, и камень, взорвавшись осколками, рванул в их лица, заставив обоих инстинктивно прикрыться. Она шагнула вперёд, и пол, казалось, дрогнул под её ногами. Сгусток тёмной магии сорвался с её палочки и ударил в грудь Макнейра. Он заорал, и это был крик боли от магии, вонзающейся в память, вытаскивающей наружу всё, что он когда-либо ломал, убивал, топтал, и возвращалось это к нему в виде ужасающих образов. Его руки дрожали, пальцы разжались, палочка упала, а он всё пытался отмахнуться от того, чего не было в коридоре, но что стояло прямо перед ним в его собственном сознании. Трэверс в это время, отступая вбок, попытался поймать её в силки верёвочного заклятия, но Гермиона метнула в него острую, как клинок, полосу света. Тонкая лента магии разрезала воздух и вонзилась в его горло. Он захрипел, выронив палочку, и рухнул на колени, пытаясь удержать пальцами жизнь, что ускользала сквозь его ладони. Она не позволила им умереть быстро. Макнейр упал спустя несколько минут, глаза его были широко раскрыты, но в них не осталось ничего человеческого, лишь отражение ужаса, который сжигал его изнутри. Трэверс ещё дёргался, а затем глухо булькнув, затих рядом. Гермиона переступила через их тела без тени заминки, и теперь, если бы кто-то встал в начале коридора, он бы увидел, как трупы Фенрира, Родольфуса, Макнейра и Трэвёрса лежат почти друг за другом, как звенья одной цепи, которую она тянет за собой, двигаясь дальше, к тем, кто ещё не понял, что очередь дошла и до них. Смех Гермионы, низкий, почти бархатный, но с надрывом, отдавался в стенах, как колокольный звон по мёртвому городу. Она шла, переступая через тела, и каждый шаг оставлял на камне тёмные следы, будто кровь сама бежала за ней, сливаясь в чёрную реку. Где-то вдалеке доносились крики – кто-то звал на помощь, кто-то проклинал её имя, но всё это тону́ло в сладкой тишине её безумия. И тогда, в конце коридора, она увидела фигуру. Высокая, в мантии, лицо скрыто тенью, но походка, наклон головы… что-то болезненно знакомое, как странный запах, который невозможно вспомнить, но от которого внутри всё стягивается в узел. Беллатрикс. Только Гермиона не назвала её так в мыслях – перед ней стояла просто очередная цель. Она не замедлила шаг, наоборот, ускорилась, палочка в руке дрожала от напряжения, в глазах плескалось что-то хищное и голодное. Первый удар Гермионы, острый и хищный, как клинок, обрушился на защиту Беллатрикс, отозвавшись сухим треском в воздухе, но та, скользнув в сторону, отразила его движением, лёгким и выверенным, словно заранее знала траекторию. — Остановись… — прошептала старшая ведьма, не смея подходить слишком близко. Второй удар, уже сильнее и стремительнее, пытался пробить невидимую стену, но наткнулся на холодную, глухую мощь заклятия, отлитого в воздухе, как сталь. Беллатрикс отступала плавно, шаг за шагом, не торопясь контратаковать, и в её движениях чувствовалась та самая безупречная защита, где каждый разворот запястья и каждый наклон головы были одновременно и элегантны, и смертельно точны. — Не делай этого… — проговорила Беллатрикс, голос дрожал, но она стояла твёрдо, отводя удары, не причиняя вреда. Гермиона бросалась вперёд, меняя темп, словно хищник, играющий с жертвой, её заклинания то рвались в световой вспышке, то становились почти бесшумными, как ядовитый шёпот, пробирающийся сквозь дым. Беллатрикс отвечала ей зеркально, но без агрессии, лишь уводя удары в сторону, гасила их, не давая зацепиться. Их палочки вычерчивали в воздухе сложные дуги, оставляя за собой горячие следы магии, что оседали на полу, словно раскалённый пепел. Они двигались по коридору, описывая окружности, вынуждая друг друга менять позиции; одежда, задеваемая потоками воздуха, развевалась, открывая линии тел, напряжённых в предельной концентрации. Гермиона – порывистая, резкая, непредсказуемая, Беллатрикс – плавная, гибкая, но не менее быстрая, её защита была почти танцем, где каждый разворот корпуса уводил её от удара, а каждый лёгкий шаг назад подчинял пространство себе. Взмахи палочек сливались в резкий, опасный ритм, похожий на стук сердца перед гибелью. Гермиона чувствовала, как магия обжигает вены, выкачивая силы, но не снижала напора, наоборот, ускорялась, врываясь всё ближе, заставляя Беллатрикс отклоняться всё чаще, прогибаться, отводить её руку с силой, но при этом ни разу не нанести удара в ответ. Беллатрикс же ощущала нарастающую тяжесть дыхания, жар, подступающий к вискам, и всё же продолжала этот танец, словно хотела остановить Гермиону, но не сломать. И каждый миг между ними был натянут, как струна, готовая оборваться от одного неверного движения. В какое-то мгновение, когда воздух между ними уже был настолько раскален, что каждый вдох резал лёгкие, Гермиона, словно угадав слабую ноту в ритме, рванулась вперёд, разорвав невидимую грань между атакой и столкновением. Поток магии сорвался с её палочки в ослепительной вспышке, пробив защиту Беллатрикс на мгновение, достаточное лишь для того, чтобы она смогла врезаться в неё, вбивая её спиной в каменную стену. — Гермиона… посмотри на меня… — тихо, почти молясь, произносит Беллатрикс чувствуя, как тяжело становится дышать. Палочка выскользнула из её пальцев, звякнув о пол, будто говоря: «я сдаюсь, я безоружна перед тобой». Пальцы Гермионы обхватили шею Беллатрикс, сжимая её так, как когда-то руки Лестрейндж сжимали её, и взгляд их встретился в опасной близости. Гермиона смотрела на неё так, словно пыталась прожечь насквозь, и в этом взгляде не было ничего человеческого, только тьма, замкнутая в бездне. И вдруг в её голове что-то вспыхнуло, ослепительно, обжигающе – «пальцы запутывающиеся в её волосах, шелест платья, медленно сползающего вниз по коже». Гермиона резко втянула воздух, зрачки расширились, словно комната потемнела, а единственным источником света стала эта память. Хватка на шее Беллатрикс стала ещё сильнее, но в висках уже билось что-то неровное, не дающее сосредоточиться. «Губы, скользящие вдоль её ключиц и задерживающиеся на её шее, чтобы оставить следы, тёплый выдох у самого уха… и требовательный бархатный голос, шепчущий о том, что это будет только их ночь». Гермиона помотала головой, словно могла вытряхнуть из неё этот звук, но он прилипал к коже изнутри, разливаясь по спине мурашками. Её ладони дрожали, и она уже не понимала, от ярости ли, или от этого чуждого, ненавистного тепла. «Тела переплетающиеся в ночи, влажные бёдра, двигающиеся в такт умелым рукам и собственные стоны, разносящиеся эхом по комнате». Она зажмурилась, пальцы вцепились в собственные волосы, прерывая хватку на горле Беллатрикс. Казалось, мир вокруг сузился до этих глаз, до этой улыбки, вырезанной на внутренней стороне её век, и каждый новый вдох только глубже вталкивал её в ловушку памяти. «Ты только моя… только моя…Никто не заберёт тебя. Никто». Её дыхание стало сбивчивым, неровным, и в груди разливалось ощущение, похожее на панику, но слишком сладкое, чтобы быть страхом. Её глаза метались, то впиваясь в лицо Беллатрикс, то закрываясь вновь, будто зрение мешало, а не помогало. «Ночь в которой была только бездна желаний, в которую они обе падали, зная, что пути назад нет». Гермиона согнулась, почти сложившись пополам, пальцы впились в виски так, будто она пыталась вырвать из головы боль вместе с воспоминаниями, но те лишь ярче полыхнули изнутри, ослепляя, ломая дыхание и сбивая ритм. Хватка на шее Беллатрикс ослабла, и та, на миг забыв о дуэли, осторожно протянула к ней руку, почти нерешительно, с той редкой нежностью, в которой угадывалось желание понять, что же разрывает изнутри другого человека. Перед внутренним взором Гермионы одна за другой вспыхнули новые сцены – холодный смех, металлический привкус крови на языке, изрезанные запястья, вонзённые в кожу ногти, голос Беллатрикс, тянущий слова медленно, с садистской сладостью, пока в комнате пахло страхом и гарью от проклятий. Лицо, склонённое слишком близко, дыхание, в котором всегда была тень безумия, и руки, что никогда не знали ни осторожности, ни жалости. Взгляд Беллатрикс в этот миг – стал её последней искрой. Гермиона выпрямилась и рванула палочкой почти наотмашь, волна заклятия ударила в Беллатрикс с глухим звуком, швырнув её назад. Тело скользнуло по полу, налетело на каменную стену, и короткий, сухой треск сообщил о силе удара. Голова её откинулась, а веки опустились, не дрогнув. Гермиона, тяжело дыша, шагнула к ней. Каждое движение было размеренным, но в нём не было колебаний – в глазах горел холодный свет, в котором не осталось места ни милосердию, ни сомнению. Палочка в её руке поднялась, словно продолжение ярости. И вдруг – тихий, но отчётливый звук из большого зала, что эхом прокатился по коридору: лязг опрокинутого кубка, торопливые шаги, приглушённые голоса, в которых угадывалось напряжение. Голова Гермионы дёрнулась в ту сторону, зрачки сузились, и в следующее мгновение она уже развернулась. Её шаги стали быстрыми, стремительными, как у зверя, что, сорвавшись с добычи, учуял новую цель. Взгляд был острым, как клинок, и каждый шаг отзывался хищной уверенностью в том, что там, за дверью зала, её ждёт ещё одна охота. Она шла быстро, почти бегом, и каждый её шаг отзывался в плитах пола тяжёлой вибрацией, от которой дрожали стены, а воздух становился плотнее и гуще, как перед грозой. Коридоры Малфой-Мэнора разворачивались перед ней, словно подчиняясь чьей-то неведомой воле – повороты вели туда, где ещё оставалась жизнь, где мелькали тени, где шевелилось что-то человеческое, и потому подлежащее уничтожению. Первым на пути оказался худощавый маг в мантии, который резко обернулся, уловив движение за спиной, Гермиона не дала ему ни секунды. Резкий, молниеносный жест и тело отшвырнуло в сторону, врезав в колонну с хрустом кости. Дальше двое мужчин в чёрных мантиях, увлечённо о чём-то споривших, обернулись слишком поздно: один рухнул с простреленной грудью заклятием, второй успел лишь взмахнуть рукой, прежде чем магическая петля сомкнулась на его шее, рванула, и тишину прорезал сдавленный хрип. Зал встретил её запахами тёплой крови, вина, расплесканного по полу, и едкого дыма. Здесь всё было в движении: кто-то пытался аппарировать, но заклятия перерезали траектории; кто-то кричал, кто-то стрелял в потолок сигнальными чарами, кто-то, обезумев, нападал на своих. И среди всего этого хаоса она двигалась, как чёрный, неконтролируемый сгусток тёмной магии. Её палочка мелькала в руке, а в глазах не было узнавания, только холодный, жёсткий блеск, в котором можно было утонуть. Она шла, поражая, роняя тела, и с каждым новым ударом магия в ней становилась тяжелее, плотнее, насыщеннее, пока почти не выжигала воздух вокруг. Когда двери зала с грохотом распахнулись, ворвавшийся Орден замер на пороге. Они были готовы к бою, но не к этому залу, где пол уже утопал в крови, где трупы были сброшены в углы, как ненужные вещи, а воздух был настолько густым от чар, что дышать становилось трудно. Их глаза быстро нашли её в центре, с развевающимися от магии волосами, в прозрачном платье, забрызганном чужой кровью, с губами, изогнутыми в хищной улыбке. — Гермиона! — выкрикнул кто-то, и это имя будто прорезало пространство, но она не откликнулась. Рон, сражаясь с кем-то по пути, пробился к ней, отбил чьё-то заклятие и, тяжело дыша, коснулся её плеча: — Мы тебя уводим, слышишь? Всё закончилось! Её реакция была мгновенной и беспощадной. Она обернулась так резко, что свет заклинаний блеснул в её зрачках, и в следующее мгновение волна магии ударила в него, сбив с ног. Палочка поднялась без колебаний, и если бы не выстрел встречного щита от кого-то из Ордена, Рон никогда бы уже не смог подняться. Она не остановилась. Два удара вбок, и двое в синих мантиях, те, что пришли её спасать, уже валялись неподвижно на полу. Здесь не было врагов или друзей, были только цели.

***

Всё происходило в одно из тех мгновений, когда реальность будто натягивается, как тонкая струна, готовая лопнуть от малейшего неверного движения. Беллатрикс лежала неподвижно в одном из дальних коридоров, и кровь, расплывшаяся вокруг её головы, медленно впитывалась в камень, становясь частью холодного пола. Нарцисса опустилась рядом, не думая, просто колени сами нашли опору в липкой луже, а руки коснулись уже застывающей кожи. Она не сразу поняла, что шепчет, что её губы прикасаются к уху сестры, отдавая то, что уже не имело смысла: «Прости… прости, что не смогла…». Она знала, что это могло случиться, чувствовала, но это предчувствие не подготовило её к пустоте, что разливалась внутри. Ей казалось, что сердце бьётся о рёбра, пытаясь вырваться наружу, но оно лишь глухо толкалось, оставляя в груди ноющую дыру. — Я должна была… — выдохнула она, касаясь пальцами линии челюсти сестры, — …должна была защитить тебя. Она провела ладонью по тёмным, спутанным волосам, последний раз, прежде чем пальцы дрогнули и сжались, будто пытаясь удержать то, что уже ускользнуло. На мгновение она закрыла глаза, вбирая в себя образ, в котором Беллатрикс всё ещё живая, всё ещё дышащая и колкая, как была всегда. Но через секунду Нарцисса уже поднималась на ноги, не позволяя себе остаться здесь дольше. Она почти вбежала в зал, где воздух был настолько насыщен магией и гарью, что каждый вдох отдавался металлическим привкусом на языке, но теперь в этом привкусе была ещё и кровь сестры. Перед ней, словно из центра этой бури, возвышалась Гермиона – волосы в беспорядке, платье в пятнах крови, глаза расширены, дыхание рваное, а рука с палочкой уже была поднята для очередного удара по своим спасителям. Нарцисса подняла свою палочку, и в тот же миг тонкая, едва заметная линия заклятия Гермионы ударила в воздух, но не достигла цели, распавшись в серебристую пыль от её блокирующего движения. — Довольно, — произнесла она, и это «довольно» услышали все, но только для Гермионы оно прозвучало так, будто кто-то впервые за долгое время накрыл её плечи плащом, защищая от ветра. Мир вокруг будто застывал. Орден, ещё мгновение назад метавший заклятия, медленно опускал палочки. Пожирателей в зале уже не было – кто-то бежал, кто-то падал на пути к спасению, оставляя за собой следы крови, мёртвые тела и дыхание тех, кто ещё не понимал, что живы лишь чудом. Гермиона смотрела на Нарциссу так, словно перед ней был враг, и только мельчайшее колебание в её зрачках выдавало, что что-то в ней дрогнуло. А Рон, очнувшийся в стороне и увидев блондинку, сделал резкий шаг вперёд, то ли с криком, то ли с замахом, но чья-то рука перехватила его плечо, удержала, и он замер, не понимая, что происходит и не осознавая, что любое его движение сейчас может стать последним для присутствующих. В зале наступила тишина. Нарцисса стояла напротив Гермионы, и в её глазах было то, что не требовало заклинаний – воспоминания, которые нельзя забыть. И в этот миг, как если бы кто-то распахнул все окна в памяти, ударило. «Вставай. Мы уходим» — слышит она холодный, но ровный голос. Вокруг неё лишь запах крови, пота и вина. В дверях тёмная фигура, из-за которой Фенрир отступает, натягивая штаны. Она чувствует мантию, накинутую на голое, изломанное тело, руку на плече не ласковую, но прикрывающая от взглядов. Гермиона дёрнулась, будто от удара током, её зрачки расширились. Второй световой всплеск стал ярче, болезненнее. «Влажная, мягкая ткань, скользящая вдоль её бёдер, тонкие пальцы, касающиеся кожи. В воздухе пахло бергамотом, а капли зелья шипели на ранах. Ощущение прикосновения к чужой талии и спине. Тихое «Не смей…». И мягкое отталкивание дрожащей рукой» Голова наклоняется вперёд, пальцы сжимаются в кулаки. Третий удар короткий, ослепляющий. Пламя камина, шелест ткани, голые плечи и слова: «Вы верите мне?» «Я боюсь этого больше всего» «Я хочу, чтобы вы увидели меня… не куклу и не орудие – меня». А затем тепло дыхания у лица, поцелуй, который не был ни принят, ни отвергнут. Острый взгляд и тихий голос на пороге: «Ты сказала, что хочешь, чтобы я увидела тебя. Но не заметила того, как давно я уже смотрю на тебя». Четвёртая вспышка резкая, как выстрел. Лёд в голосе и внимательность в глазах, когда Нарцисса стоит почти вплотную и говорит: «Ты стала похожа на неё… но ты ещё не чудовище». Пальцы едва заметно потянулись – неуверенно, почти инстинктивно, будто хотели коснуться чужого запястья и прижаться к ней хотя бы на миг. Плечи её вздрагивают, а рука ослабляет хватку на палочке. Пальцы поднимаются к лицу, и только теперь она осознаёт, что по щекам текут тёплые, непрошеные слёзы, как слабость, которой она себе никогда здесь не позволяла. — Гермиона… — в голосе Нарциссы не приказ, а тихое, тягучее «здесь». Мир вокруг сжимается до них двоих, а в груди поднимается что-то острое, рвущее на куски. Нарцисса подошла ближе, и тепло её тела пробилось даже сквозь холодный, пропитанный смертью воздух. Её ладонь поднялась медленно, с той редкой в её мире осторожностью, что больше похожа на вопрос, чем на движение. Легко коснулась её лица кончиками пальцев, как прикасаются к чему-то хрупкому, переживая, как бы не разбить. И Гермиона поняла, что за всё это время эта женщина была единственной, кто ни разу не брала даже то, что было ей предложено. Единственной, кто даже в аду сохранял границы. Той, кто не позволял даже касания, которое было бы чем-то большим, чем просто медицинская помощь. Гермиона никогда не просила её о помощи и ничем не могла бы ей отплатить. Палочка выскользнула из её рук и глухо ударилась о пол, откатившись к ближайшему мёртвому телу. Гермиона хотела бы что-то сказать, но слова упёрлись в горло, которое ощущалось так, будто его стягивал терновый венец. И тогда Нарцисса впервые сделала то, чего девушка не ожидала: обняла. Не крепко, не сдерживая, а так, что из этих рук можно было бы выйти в любую секунду. Не «ты моя», а «я рядом». Гермиона замерла, а потом всё внутри неё рухнуло. Она рухнула на колени, вцепившись в мантию Нарциссы, как в единственную опору в мире, который слишком долго был только болью. Нарцисса не говорила, только держала её, иногда проводя ладонью по спутанным волосам. И в этом молчании было больше прощения, чем могла дать любая исповедь. Нарцисса чувствовала, что держит сейчас не только Гермиону, но ещё и память о сестре. Держит их обеих, как будто способна уберечь от того, что уже случилось. — Ты в безопасности, — тихо, почти неслышно. — Гермиона, всё закончилось… И впервые за всё время она поверила, что это может быть правдой.