Без права на желания

***

Гермиона очнулась от звенящей пустоты. Было ощущение, что её тело существует отдельно от разума, а дыхание идёт как-то само. Веки тяжело разлепились, и в глаза ударил яркий свет, слишком чужой и правильный. Потолок был гладким, а белые стены расплывались вокруг. Она попробовала пошевелиться, но что-то холодное и твёрдое удерживало её руки. Не сразу пришло осознание: ремни. Кожа под ними саднила, словно от ожогов, которых не было видно. Паника не накрыла её – сначала было лишь странное оцепенение. Она не знала, где находится, не знала, как сюда попала. В голове зияли пустоты, как вырванные страницы в книге, где между строк остались только чёрные пятна. Она попыталась вспомнить лица, голоса, запахи, но память отвечала рваными обрывками: тёмный коридор, свист заклятия, чей-то крик, кровь на камне. А потом – ничего. Повернув голову, она заметила на тумбочке тонкую склянку, в которой оставались следы зелёной жидкости. Запах зелий витал в воздухе, терпкий, сладковатый. Больница Святого Мунго. Но понимание этого не принесло облегчения. Потому что дверь её палаты была заперта, окна закрыты, а палочки при ней не было. Ремни на руках и ногах не оставляли сомнений: это не лечение. Это надзор. Она снова дёрнулась – безуспешно. Сердце ускорилось, и только теперь страх, настоящий, плотный, начал подниматься в груди. Она не понимала, что сделала. Почему её держат здесь и не дают выйти. Почему тело помнит боль и жар, а разум только пустоту. Гермиона не знала, сколько времени прошло с того момента, как она открыла глаза. Свет в палате был всё таким же ровным, без намёка на утро или вечер. Ни часов, ни окон, только стены, слишком гладкие, слишком пустые, будто нарисованные специально, чтобы стереть ощущение времени. Дверь щёлкнула тихо, и в комнату вошла женщина в белом халате. Она двигалась механически, как часы: шаги мягкие, беззвучные, движения выверенные. В руках она несла поднос с миской и склянкой с очередным лекарством. — Где я? — голос Гермионы сорвался. Но ответа не последовало, женщина даже не подняла глаз. Она поставила поднос на тумбочку и, словно действуя по инструкции, набрала ложку густой тёплой каши и поднесла ко рту Гермионы. Та дёрнулась, но ремни всё ещё держали её. Выбора не было, пришлось открыть рот. Еда была пресной, вязкой, но не это тревожило. С каждым глотком всё сильнее ощущался горьковатый привкус чего-то усыпляющего, липкого, растекающегося по венам, как туман. — Что вы мне дали? — она попыталась снова завести диалог, но медсестра никак не отреагировала. Только кормила дальше, ложка за ложкой, пока миска не опустела. Затем подняла склянку – прозрачное лекарство с серебристым отливом. Поднесла к её губам, и Гермиона выпила, хотя горечь этого раствора ударила куда глубже, чем простое снотворное. Женщина так же молча вытерла её губы уголком полотенца, собрала пустой поднос и направилась к двери. И в этот момент, когда створка чуть приоткрылась, Гермиона увидела то, что лишило её последних сил спорить: за порогом стояли двое мужчин в мантиях мракоборцев. Их силуэты были слишком чёткими, чтобы быть случайными посетителями. Они стояли на страже. Мир перед глазами поплыл. Снотворное действовало быстро, вязко, не оставляя пространства для сопротивления. Последняя мысль, что зацепилась в её сознании перед тем, как темнота накрыла её целиком, была простой и страшной: если их поставили охранять её палату, значит, она действительно натворила что-то ужасное. И сон сомкнулся над ней, тяжёлый, как двери её новой тюрьмы. Сначала были лишь звуки: далёкий гул, будто шаги множества людей по каменному полу; звон металла, тяжёлый, резкий, словно кто-то ронял мечи; смех, в котором слышался скрежет, похожий на хрип. А потом – вспышки. Бледное лицо Беллатрикс, слишком близкое, искажённое яростью, зрачки расширены, а губы обнажают зубы, словно у зверя. Резкий запах палёной кожи, будто воздух сам горел. Крик не её, чужой, но пронзающий уши так, будто он рвёт перепонки изнутри. Гермиона не видела, чьё это было лицо, но ощущала металлический привкус на языке, будто кровь попала прямо в горло. Она метнулась во сне, но вместо спасения наткнулась на новый образ: чья-то рука, мужская, тяжелая, давящая на её плечо, тянущая вниз. Вспышка зелёного – и тело рядом падает, распластавшись, как сломанная кукла. Имя застряло на краю сознания, но оно не рвалось наружу, будто язык отказывался его выдать. И снова Беллатрикс. Её глаза теперь не гневные, а удивлённые. На миг рука, будто тянущаяся к ней, пальцы полусогнутые, как в вопросе. Потом – резкий толчок, удар, хруст, и тишина. Образы перемежались, как рваная плёнка. Вот горящий зал, стены в копоти и огне. Вот чьи-то глаза – безжизненные, широко раскрытые, с отражением красного пламени. Вот знакомые силуэты, но лица расплываются, не дают вспомнить, кто именно это был. И везде кровь. Капли на полу, на пальцах, на её руках. Гермиона пыталась закричать, но во сне голос не слушался, лишь беззвучный рваный выдох, будто сама тьма забрала слова. И в этой безмолвной череде кошмаров её собственный облик мелькнул отражением в зеркале, треснувшем, покрытом чёрными прожилками. Волосы спутаны, глаза чужие, расширенные, с безумным блеском, а на губах… улыбка. Холодная, оскаленная. Не её. «Нет…» — шептала она мысленно, но отражение не исчезало. А потом внезапный, оглушительный удар, будто её собственное сердце сорвалось с места и грохнуло о рёбра. Тьма сомкнулась ещё плотнее, и сон провалился в черноту без образов, оставив после себя лишь гул в висках и ощущение, что всё это не кошмар, а воспоминание, которое она пыталась вытеснить. Она дёрнулась, словно пытаясь вынырнуть из под ледяной воды. Дыхание рвалось наружу, лёгкие сжимались, и теперь в память ударили запахи. Горелой плоти, железа, копоти. Веки распахнулись – белый потолок, ровный, чистый, а в носу всё ещё стоял дым, и потому сердце заколотилось ещё сильнее, будто стены палаты сейчас рухнут в пламени. Гермиона зажмурилась, но звуки не уходили. Где-то за ухом будто шуршал чей-то смех, разрезаемый сухим хрустом костей, она обернулась, но там была лишь тишина. Ей хотелось закричать, но голос не поднялся выше хриплого шёпота. Она успела только приподняться, ощутив жгучую слабость в теле, как дверь скрипнула, и шаги вломились внутрь. Два мракоборца – высокие, широкоплечие, в тёмных мантиях, их лица оставались в тени, но руки двигались чётко, без лишних жестов. Один к ремням, туго удерживающим её к кровати, другой к запястьям, где всё ещё синели полосы от кожаного крепления. — Что вы делаете?.. — её голос прозвучал резко, почти панически. Они молчали. Металлическая пряжка щёлкнула, кожа разжалась, оставив красные полосы на её теле. Её подняли так, будто она не весила ничего, и ноги коснулись холодного пола. Тонкий больничный халат, почти прозрачный, чужой. Волосы спутаны, лицо усталое, губы пересохшие. — Куда вы меня ведёте? Я имею право знать! — она вырвалась, но хватка была железной, обхватив плечо так, что она ощутила боль. — Я должна одеться… хотя бы привести себя в порядок! — слова почти срывались на крик, но мужчины не отвечали. Ни одного взгляда или слова. Они вели её, как заключённую, и единственным звуком были их шаги, равномерные, тяжёлые. Гермиона снова дёрнулась, пытаясь остановить их, но силы уходили, как песок сквозь пальцы. Она поняла: их молчание было приказом. И потому единственное, что оставалось – дрожащий, разорванный шёпот: — Скажите хоть что-то… хоть одно слово… Но в ответ, только гул коридора и чужие холодные руки. Их шаги отдавались в коридоре эхом, словно сама больница превратилась в пустой каменный тоннель. Гермиона спотыкалась, пытаясь сохранить равновесие на босых ногах, и каждый раз хватка мракоборцев становилась крепче, не позволяя замедлиться. Она всё ещё задавала вопросы, голос срывался, становился резче, но молчание стражи было плотным, глухим, как стена. Они свернули раз, другой, и чем дальше они уходили, тем сильнее менялся воздух: тёплый, насыщенный лекарственными парами, уступал место холодному, сухому, словно из подвалов. Гермиона поймала своё отражение в одном из мутных стёкол: бледное лицо, потухшие глаза, тёмные круги под ними – и чужое выражение, будто не она, а тень, которая когда-то читала книги, учувствовала в сражениях, имела друзей и могла любить. Дверь впереди отворилась коротким резким взмахом палочки, и её втолкнули внутрь. Комната была маленькой, лишённой всего, кроме стола и двух стульев. Каменные стены давили своей серостью, воздух был неподвижен, а тишина ещё тяжелее, чем в коридорах. Она остановилась на пороге, сердце колотилось слишком громко. Всё в этой комнате было слишком знакомым, даже если она не сразу смогла это осознать. Холодный металл ножек стула, сквозняк из невидимой щели, тусклый свет из-под потолка. Её привели на допрос. Пальцы дрогнули, и она обернулась к мракоборцам, но те уже отступили к дверям, не глядя на неё, словно она была не человеком, а объектом. — Значит… всё-таки суд, — выдохнула она почти неслышно, и в этом полушёпоте было больше ужаса, чем в крике. Дверь закрылась с тяжёлым звуком, словно отсекла не только коридор, но и весь остальной мир. Замок щёлкнул, и тишина упала, как глухой колпак, под которым невозможно дышать. Гермиона осталась стоять посреди комнаты, не решаясь сесть. Внутри всё звенело, будто её нервы натянулись до предела. Она знала, что должна собраться, но сил не хватало даже на то, чтобы выпрямиться. Осторожно, будто под чужим взглядом, она опустилась на стул. Металл был холодным и жёстким, и от этого мелкая дрожь прошла по её телу. Она обхватила себя руками, но теплее не стало. Время тянулось вязко, как густое зелье. Ни шагов, ни голосов за дверью, только ровный, мёртвый свет под потолком и собственное дыхание. Мысли приходили обрывками: цеплялись за лица, за события, за крики, кровь, обрывки заклинаний. Память выдавала картины, как рваные страницы из книги, но они были слишком яркими, слишком страшными. Беллатрикс, кровь, стены, её собственная палочка… Она закрыла глаза, вдавливая ногти в ладони, будто так могла удержать себя здесь, а не там. Но в темноте становилось хуже: тени сгущались, голоса оживали в ушах, и тогда она снова открывала глаза, лишь бы остаться в этой пустой, мёртвой комнате. Каждая секунда превращалась в пытку. Она знала – скоро дверь откроется, и начнутся вопросы. И страшнее всего было не то, что её будут судить. Страшнее было то, что, возможно, она сама не сможет ответить, кто она теперь. Она тихо прошептала, не замечая, что слова сорвались вслух: — Пожалуйста, пусть это будет сном. Но комната оставалась холодной и неподвижной, как сама реальность. Дверь скрипнула и медленно распахнулась, пропуская внутрь фигуру в тёмной мантии. Мужчина вошёл без лишних движений, как будто заранее отмерив каждый шаг. Его лицо оставалось закрытым тенью капюшона, лишь холодный блеск глаз выхватывался светом. За ним в дверях на мгновение мелькнула фигура ещё одного мракоборца – он остался снаружи, а дверь снова закрылась. В комнате стало теснее, хотя в ней было только двое. Мужчина не сел сразу, лишь обошёл стол и, не торопясь, положил на поверхность тонкую папку. Бумага прошуршала, и звук этот прозвучал громче, чем хотелось бы. — Гермиона Джин Грейнджер, — произнёс он ровным голосом, без интонации, будто перечислял факты. — Вы понимаете, где находитесь? Её дыхание перехватило. — Больница, — выдохнула она, и голос прозвучал хрипло, словно чужой. — Палата Святого Мунго… — Не совсем, — отозвался он. — Сейчас вы находитесь в изолированном крыле Министерства Магии. Слова упали, как камни в воду, и тишина зазвенела от их тяжести. Гермиона чуть подалась вперёд, пальцы вцепились в край стула: — Почему?.. Почему я здесь? Он, наконец, сел напротив. Папка осталась закрытой. Его взгляд был ровным, почти безучастным, но в этой безучастности чувствовалась власть, которая уже вершила её судьбу. — Потому что у Министерства есть вопросы, на которые должны быть даны ответы. Она сглотнула, горло саднило, будто в нём всё ещё стояла пыль разрушенного зала. — Вопросы? — тихо повторила она, и внутри начало холодеть. Он наклонился чуть ближе. — Да. О том, что произошло в Малфой-Мэноре. Она сидела, не сводя глаз с папки на столе, словно в этих тонких листах уже была написана её судьба, и от того, откроет ли он её сейчас или нет, зависело, останется ли она человеком или превратится в нечто, лишённое имени. В горле стоял горький привкус зелья, и мысль о том, что её привели сюда прямо из постели, без возможности даже умыться или привести себя в порядок, жгла унижением, мелким, но отчётливым, словно она снова оказалась чьей-то куклой, которую таскают за нити. — Начнём, — сказал мужчина, наконец, размыкая пальцы и раскрывая папку. Его голос не был резким, но в нём не было и мягкости: просто ровная поверхность, об которую бились её слова. — Вы находились в Малфой-Мэнор до самого конца войны. Подтверждаете? Слова, казалось, упали в воздух, как камни в воду, и круги от них долго расходились в голове Гермионы. Она моргнула, будто не расслышала. Губы дрогнули, но голос не сразу нашёлся. — Что… что вы сказали? — она тихо рассмеялась, но смех прозвучал сухо, надтреснуто, и тут же оборвался. — Нет. Нет, вы лжёте. Война не могла закончиться. Она была… вчера. Или… недавно — пальцы её судорожно впились в ткань на коленях. — Лорд Волан-де-Морт мёртв. Его сторонники почти все уничтожены или взяты под стражу. Вами были убиты несколько человек, — он произнёс это почти буднично, и в висках у неё тут же вспыхнуло: несколько… как будто речь идёт о десятке, а может, и больше, но она ведь не считала, не могла считать, потому что каждый миг был похож на другой, и кровь была одинаково тёплой, и лица одинаково пустыми. Гермиона вскинула голову, глаза блеснули влажно и пусто одновременно. — Мёртв… — повторила она и вдруг улыбнулась, но улыбка вышла не радостной, а острой, как трещина в стекле. — Я тоже мертва. Вы что, не видите? — она откинулась на спинку стула, опуская веки. — Я давно умерла там, в Малфой-Мэноре. Мужчина замолчал, отмечая что-то на пергаменте. — Расскажите, что произошло в ту ночь, когда погибла Беллатрикс Лестрейндж, — произнёс следователь, не поднимая глаз от пергамента. Гермиона моргнула. Слова дошли до неё с опозданием, как звук грозы, что гремит далеко за горизонтом. — Погибла?.. — она повторила, и губы дрогнули, будто произнесли чужое, непонятное слово. — Нет… этого не может быть. Она замерла, глаза расширились, дыхание стало прерывистым, как у человека, вдруг увидевшего пустоту там, где ещё миг назад был фундамент. — Я бы… — она стиснула пальцы в кулаки, словно пытаясь удержать ускользающую мысль. — Я бы запомнила. Но вместе со словами в неё ворвалась вспышка: обрывок смеха Беллатрикс, искажённого яростью, резкий запах гари, сухой треск удара о камень. И вместе с этим – тишина. Но затем глаза её затуманились, в них не было ни признания, ни отрицания, только потерянность. — Я не помню, — наконец прошептала она. — Я… не знаю. Следователь всмотрелся в неё дольше обычного. В его взгляде не было жалости, только холодная оценка. — Потеря памяти? Удобно. Но вы же понимаете, мисс Грейнджер, что Министерство располагает свидетелями. Сердце ударилось о рёбра слишком резко, и ей показалось, что воздух в комнате стал вязким, как сироп, липким и душным. Свидетели… значит, кто-то видел, кто-то помнит, кто-то выжил. Она подняла глаза, встретилась с холодным взглядом чиновника и почувствовала, как губы сами собой дрогнули, пытаясь найти слова, но вместо этого вырвался только сиплый шёпот: — Кто… кто дал показания? Он не ответил сразу, просто медленно перелистнул страницу, и этот жест оказался мучительнее, чем прямой удар. — До этого мы ещё дойдём, — сказал он спокойно. — Сначала вы расскажете, что помните сами. И Гермиона поняла, что её снова будут ломать не пыткой, не кандалами, а вот этой бесконечной тишиной между вопросом и ответом, в которой её собственная память будет самым страшным врагом. Гермиона сглотнула, чувствуя, как горло пересохло, будто она пила песок. Пальцы её всё ещё дрожали, сжимая ткань, а слова чиновника, сухие, ровные, били в виски. — Я… — голос сорвался, и она закашлялась, с трудом выдавив шёпот. — Я помню… только тьму. И смех. Он был везде. Он… не кончался. На губах мелькнула усмешка, неровная, болезненная, больше похожая на судорогу, чем на улыбку. — Может быть, это был мой смех. Может, чужой. Я уже не различала. Следователь кивнул, будто отмечая что-то для себя, но не перебивал, позволяя словам падать, как каплям, медленно разъедающим тишину. — А потом кровь, — продолжила она, и глаза её вдруг наполнились странным, мутным блеском. — Много крови. Но я не знаю, чья. Может, их. Может, моя. Там все стены были одинаковые. Все тела одинаковые. Я… — она резко замолчала, будто слова застряли, и провела ладонью по лицу, оставив на коже дрожь. — Это всё? — мягко уточнил мужчина, и это «всё» прозвучало как насмешка. Гермиона выпрямилась, и в её взгляде мелькнуло что-то острое, отчаянное. — Вы думаете, я скрываю? — голос стал выше, дрожащий, но не слабый. — Думаете, я лгу, чтобы… спасти себя? Мне нечего спасать! — она ударила ладонью по столу, и звук разнёсся, как выстрел. — Я уже мертва! Я умерла там. Он не моргнул, дождался, пока её дыхание хотя бы чуть выровняется, и только тогда произнёс: — И всё же, мисс Грейнджер, — его голос оставался ровным, но слова были тяжелее железа, — как вы объясните, что среди убитых были не только Пожиратели? Как объясните, что в списках значатся имена ваших союзников? Людей, которые пришли туда спасать вас? Она резко вскинула голову, и на миг её глаза расширились, будто слова ударили о самую глубину памяти. Губы её дрогнули, и вместо ответа вырвался сухой, болезненный смешок. — Союзников… — выдохнула она, и смех перешёл в кашель. — Вы думаете, они… спасали? Нет… Нет. Никто не пришёл. Никто! — в голосе зазвенела истерическая нота. — Если бы пришли, я бы не стала… я бы не… — она осеклась, судорожно обхватив голову руками. — Но они пришли, — холодно возразил он. — Мы имеем показания выживших. Почему вы атаковали своих? — Потому что… — она рванула воздух, словно задыхалась, и глаза её метнулись куда-то в сторону, будто она видела то, что было лишь внутри неё. — Потому что не было «своих»! Все были одинаковые! Все лица, руки, голоса… — слова срывались, обрывались, — я не различала! Они все смеялись, и я… — она сжала зубы, но всё же выдохнула — я просто хотела, чтобы всё прекратилось. Тишина повисла вязкая, липкая. Следователь наклонил голову, всматриваясь в неё с холодной, почти медицинской любознательностью, как в редкий эксперимент. — Значит, вы признаёте, что убивали без различия, — тихо заключил он. Гермиона закрыла глаза, и по её лицу скользнула безумная улыбка. — А разве у смерти есть различие?.. Следователь откинулся назад, положил перо на папку и закрыл её мягким, но окончательным жестом, словно ставя точку в разговоре, которому не суждено было продолжиться. — На сегодня достаточно, — сказал он. Голос его был всё таким же ровным, безжизненным, но теперь в нём слышалась лёгкая усталость. — Вас проводят обратно. Гермиона открыла рот, но слова так и не вышли, только сиплый вдох, будто воздух в лёгких стал тяжёлым, как камень. Два мракоборца вошли почти бесшумно, подняли её с жёсткого стула так легко, будто она и правда превратилась в куклу, лишённую собственного веса и воли. Она попыталась обернуться, хотя понимала, что там, за столом, её уже никто не слушает. Следователь даже не смотрел в её сторону – его взгляд был прикован к аккуратно закрытой папке, которая, казалось, хранила её судьбу плотнее, чем любые решётки. — Куда вы меня… — голос сорвался, но стража не ответила, только подтолкнула её к двери. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре, и каждый был возвращением в ту же клетку, в ту же тьму. Когда её снова уложили на холодную постель палаты, пристегнув ремнями, она почувствовала не столько злость, сколько пустоту. Мир вокруг снова сжался до белых стен, до ровного и до тишины, в которой уже не было вопросов. И только в последний миг, когда замок щёлкнул и дверь закрылась за спинами мракоборцев, Гермиона прошептала в пространство, почти не открывая губ: — Я бы не хотела жить. Но ответа, как и прежде, не последовало.

***

Она спала рваными клочками, как будто сознание то падало в темноту, то снова всплывало, захватывая с собой обрывки чужих голосов. Иногда слышался смех Беллатрикс, и тогда казалось, что воздух в палате пахнет гарью и кровью. Иногда – спокойный, ровный голос Нарциссы, но слова были такими размытыми, что она не могла уловить их смысла, только ощущение тепла, которое тут же исчезало. Проснулась она не сразу, а как будто вынырнула из глубокой воды, хватая ртом воздух, слишком тяжёлый и липкий. Белые стены снова смотрели на неё безжалостной пустотой, ремни на запястьях жгли кожу, и от этого было трудно поверить, что война действительно закончилась – всё выглядело так, будто она по-прежнему пленница. Через какое-то время дверь скрипнула, и вошла медсестра. Она молча подносила ложку к губам Гермионы, заставляя глотать густую сладкую жидкость, после чего дала запить водой. На этот раз Гермиона не уснула: долго смотрела на щель под дверью, где иногда двигались тени. Когда дверь снова открылась, вошёл мужчина – не в форме, не похожий на мракоборцев. Высокий, сдержанный, с палочкой в руке, которую он не держал в атакующей позиции, но и не убирал. Его взгляд был спокойным, но в нём читалась внимательность врача, ищущего трещины в чужом сознании. Он подошёл к её кровати и произнёс негромко: — Гермиона Грейнджер? Она прищурилась, язык, словно не слушался, но всё же ответ сорвался: — Я… да. Мужчина слегка кивнул, садясь на стул рядом. — Моё имя вам ничего не скажет, но сейчас это и неважно. Я колдопсихолог. Мне поручено… — он сделал паузу, подбирая слово, — поговорить с вами. Гермиона невольно усмехнулась, и эта усмешка вышла острой, надломленной: — Поговорить? Здесь… с ремнями на руках? — Именно здесь, — спокойно подтвердил он. — Потому что вы для Министерства ценная свидетельница и опасный участник войны одновременно. Мы должны понять, что в вас осталось живого, а что… сломано. Он говорил без обвинений, но каждое слово резало, как холодный скальпель. Гермиона отвела взгляд к потолку, и в горле сжалось, будто она снова падает в чью-то тень. — А если во мне ничего не осталось? — выдохнула она. — Что тогда будете делать? Колдопсихолог молчал так долго, что тишина между ними стала гуще воздуха. А потом тихо сказал: — Тогда придётся решать, для кого вы опаснее: для других или для себя. Он не стал сразу задавать вопросы, лишь положил палочку на колено, так что она была всё ещё в его руках, но не направлена на неё. В его жестах не было угрозы, только внимательность, как у врача, который привык слушать тишину, прежде чем прикоснуться к ране. — Скажите, — начал он мягко, — вы понимаете, что война закончилась? Гермиона прикусила губу, взгляд её был рассеянным. — Вы все говорите одно и то же, — ответила она, и голос её дрогнул. — Но вчера… или позавчера… — она запуталась в собственных словах и вдруг усмехнулась, надломленно, как будто смеялась не над ним, а над собой. — Вы не можете сказать, что войны нет, если я ещё здесь, всё ещё в ремнях, которые жгут мою кожу. Он чуть склонил голову, взгляд его был всё так же спокойным, но в этой спокойности ощущалось давление, как если бы его слова могли проникнуть глубже, чем ей хотелось бы. — Война удерживает ваш разум куда крепче, чем простые ремни для вашей безопасности, — сказал он негромко. Она усмехнулась, почти беззвучно, губы дрогнули. — А вы думаете, что от моего разума ещё что-то осталось? — Я думаю, — мягко отозвался он, — что то, что связывало вас с Беллатрикс Лестрейндж, не даёт вам отпустить ни её, ни войну. Имя прозвучало, как холодный металл по стеклу. Гермиона резко отвернулась, будто от удара. — Не произносите её имя, — прошипела она. — Почему? — его голос оставался ровным, почти ласковым. — Вы ведь знали её лучше, чем кто-либо. По показаниям свидетелей, она держала вас рядом с собой дольше всех. Он сделал паузу, позволяя словам осесть. — Кем она стала для вас за столь долгое время? Врагом? Или всё же… кем-то другим? Гермиона сжала губы, пальцы натянули ремни до боли. В глазах мелькнула тень – воспоминание или чувство, которое она не хотела называть. — Она… — дыхание сбилось, будто слово застряло между зубами. — Она была всем – моей тюрьмой и моей свободой, моей смертью и моим дыханием. — Значит, связь была, — тихо произнёс он, и в его голосе не было осуждения, лишь констатация. — Скажите, Гермиона… эта связь была телесной? Или духовной? Губы её дрогнули, она прикусила их до крови. — Если бы вы знали, сколько рук прикасались ко мне, — прошептала она, — вы бы не стали задавать этот вопрос. — А она? Беллатрикс прикасалась к вам? — Да, — прошептала она, отворачиваясь, словно это признание далось ей нелегко — связь была. Психолог медленно записал что-то на пергаменте, но взгляд его всё это время оставался на ней. — Спасибо, — сказал он спокойно. — Это важно. Пауза. Мужчина в очередной раз записывал её показания. — А когда вы закрываете глаза, что вы видите первым? Гермиона дёрнулась, будто от удара. — Лица. Мужчины. Их слишком много, чтобы запомнить. Они все одинаковые. — Она втянула воздух, но губы сами собой искривились в улыбке. — Они пахнут лишь потом и вином, а некоторые мокрой псиной. А кожа у всех одинаково грубая и… — она запнулась. — Я не хочу это помнить. — Но помните, — мягко сказал он и снова сделал краткую пометку. — А Нарцисса? — Что Нарцисса? — Она ведь тоже была рядом с вами. — Это она вам так сказала? Действительно использовала слово «рядом»? Голос Гермионы сорвался в нервный смешок, сухой, как треск. — «Рядом»? — она повторила, и в этом слове прозвучала то ли жалость, то ли издёвка. — Она всегда была на расстоянии. Смотрела, держала руки при себе, не прикасалась, даже когда я сама хотела… чтобы кто-нибудь… — дыхание её оборвалось, и слова перешли в шёпот. — Я ненавижу её. Ненавижу, потому что она единственная, кто не сделал мне больно. И этим она сделала хуже всех. Она резко дёрнула плечами, словно пыталась вырваться из ремней, и смех, истеричный, надломленный, вырвался из её горла. — Смешно, да? Беллатрикс брала меня, когда хотела. Мужчины брали, потому что могли. А Нарцисса не взяла. Она дала мне возможность выбирать. А я ведь больше не умею выбирать. Я даже смерть себе выбрать не смогла. — Её голос стал низким, сдавленным. — Это не жизнь, это пытка. Психолог не отводил взгляда. — И всё же… вы живы. Гермиона облизнула пересохшие губы и усмехнулась. — Нет, — сказала она, и глаза её блеснули тем блеском, от которого стынет кровь. — Живы – это вы. А я… я, лишь руины того, что когда-то называлось Гермионой Грейнджер. Она запрокинула голову, глядя в потолок, и в этой позе было что-то одновременно уязвимое и страшное. — Знаете, что самое ужасное? — она шептала, но каждый звук был отчётлив. — Я скучаю по ней. По Беллатрикс. Скучаю по её смеху, по её рукам, по её безумию. Потому что рядом с ней моё собственное безумие было не так одиноко. Психолог долго молчал, словно сам не решался делать пометки. Его перо зависло в воздухе, а взгляд задержался на её лице, где улыбка и слёзы перемешались в пугающе хрупкую маску. — Но вы убили её, — наконец сказал он тихо, будто повторял вслух то, что ещё только укладывалось в его голове. Гермиона коротко и резко засмеялась, словно от неожиданного толчка. — Иногда любовь и смерть идут рука об руку. Иногда это одно и то же, — сказала она, и смех тут же оборвался. — Она меня этому научила. Её плечи затряслись, и это было что-то изнутри, напоминающее судорогу. — Всё, что вы сейчас сказали, показывает, что вы опасны и для себя, и для других. Он аккуратно свернул пергамент, словно запечатывая услышанное. — И пока не появится уверенность, что вы способны отличить жизнь от смерти, любовь от разрушения, а память от безумия. Вам лучше остаться под наблюдением. Гермиона резко втянула воздух и закрыла глаза, будто услышала приговор. — Значит, тюрьма, — прошептала она. — Всегда тюрьма. Только стены меняются. Психолог не ответил. Он лишь поднялся, и звук его шагов прозвучал громче, чем слова, оставляя её одну – связанную, сломанную, но всё ещё дышащую в темноте своей новой клетки. Когда дверь за ним закрылась, и замок щёлкнул коротко, как выстрел, в палате снова воцарилась вязкая тишина, как сон, из которого невозможно проснуться. Гермиона лежала, не открывая глаз, но внутри неё всё бурлило, как чёрная вода, в которую бросили камень. «Опасна…» – слово вспыхнуло, как искра. Опасна для себя и для других. Ей вдруг показалось, что где-то рядом хохочет та самая смехотворно знакомая, надломленная нота – звонкая, безумная, и она едва не вскрикнула, распахнув глаза. Но палата была пуста, только стены и ремни на её запястьях. «Я убила её…» – мысль прорезала голову, но за ней тут же пришла другая: «…или она убила меня?» Где-то в этой путанице границ лежала правда, но Гермиона уже не могла различить, чьё дыхание до сих пор стоит у неё в груди – её собственное или Беллатрикс. Глаза защипало, и слёзы скатились по вискам, впитываясь в подушку. Но это были не слёзы освобождения, скорее яд, который не находил выхода. «Всегда тюрьма» – прошептала она беззвучно. А в темноте, за закрытыми веками, ей снова мерещилось, что тонкие пальцы осторожно гладят её волосы, почти нежно. Но она не знала, чьи это были пальцы.

***

Наутро дверь отворилась без стука. В палату вошли две ведьмы в одинаковых строгих мантиях, с лицами, где не отражалось ни капли человеческого. Одна держала на подносе аккуратно сложенные одежды, другая – миску с парящей кашей и кружку горячего чая. — Встаньте, — сказала первая. Не просьба, а приказ. Гермиона не пошевелилась. Ремни всё ещё держали её за запястья, и она слабо усмехнулась: — Вы, наверное, в курсе, что я не могу? Ведьма кивнула охраннику у двери. Тот шагнул вперёд и освободил её от кожаных креплений, но не отодвинулся: стоял рядом, как тень, давая понять, что свобода лишь на мгновение. Одежду бросили на край кровати. Простая белая блуза, строгая серая юбка. «Чтобы выглядела прилично», — холодно сказал кто-то из них, даже не глядя на неё. — Поешьте. И выпейте всё до капли. Каша пахла молоком и корицей, но во вкусе было что-то металлическое. Гермиона глотала, чувствуя, как по щекам течёт липкая униженность. Когда посуда исчезла, её заставили подняться. Женщина с холодными пальцами стала поправлять её волосы, расчёсывая спутанные пряди, туго затягивая их в косу. Каждое движение было резким, безучастным, словно она приводила в порядок куклу перед выставкой. — Так будет лучше, — произнесла ведьма. — Лучше для кого? — выдохнула Гермиона. Ответа не последовало. Через несколько минут на неё уже смотрела чужая из зеркала, поставленного на тумбочку: аккуратная, приличная, даже спокойная девушка в скромной одежде. Только глаза выдавали в ней то, что скрыть было невозможно – пустоту, трещины, которые никакая коса и белая ткань не могли замаскировать. И когда двери снова распахнулись, внутрь вошли мракоборцы. Они не смотрели на неё как на человека – только как на объект, который нужно перевезти. — Готова, — коротко сказала ведьма, убирая расчёску. Гермиона поднялась, чувствуя, что идёт не сама, а её ведут. В животе тяжело легло предчувствие – сейчас её впервые выведут наружу. К журналистам, к толпе, ко всем, кто жаждет увидеть, во что превратилась героиня войны. Она не помнила, как именно её вывели в коридор, не помнила лестниц, лифтов, длинных коридоров Министерства. Всё это выскользнуло из головы, как в бреду: холодный металл на запястьях, чьи-то крепкие руки, тянущие её вперёд, отрывки слов, сказанных чужими голосами. Воспоминания рвались и обрывались, оставляя только пустые белые провалы. А потом – резкий удар звуков. Стоило двери распахнуться, как на неё обрушился гул – будто мир закричал разом сотней глоток. В ушах звенело от переполняющего воздуха: щелчки камер, грохот вспышек, голоса, перекрикивающие друг друга, визг вопросов. Всё это было слишком ярко, слишком громко, слишком много. Гермиона инстинктивно зажмурилась, но свет пробивался даже сквозь веки, резал их алыми молниями. Её толкнули чуть вперёд – и она оказалась на границе двух миров: тёмного коридора за спиной и безжалостного океана света и звука впереди. — Гермиона! Правда ли, что вы убили несколько десятков человек?! — Считаете ли вы себя вменяемой?! — Кто дал показания в вашу защиту?! Вопросы летели градом, касаясь кожи, как острые иглы. Гермиона попыталась закрыть уши, но руки оставались сжаты в железных наручниках. Её дыхание сбилось, и на миг показалось, что шум – это не толпа, а снова Малфой-Мэнор, где стены гудят от магии и криков. — Двигайтесь, — сухо сказал один из мракоборцев, крепко ведя её за локоть. Она пошатнулась, ноги слушались плохо, и мир плыл. Только одно оставалось ясным: эта толпа была жива, голодна, и все они жаждали одного – увидеть, как она сломается прямо перед их глазами. Она почти не заметила, как гул толпы остался позади, дверь с сухим щелчком закрылась, и мир будто провалился в другую тишину. Но это не была настоящая тишина: зал суда дышал сдержанным шумом, низким гулом голосов, скрипом скамеек, перешёптываниями. Всё здесь походило на древний театр, где зрители ждали развязки трагедии, и каждый взгляд был обращён на неё. Её вели по проходу между рядами – шаги отдавались в каменном полу гулко, как удары молота. Взоры цеплялись к ней жадно, словно к диковинному зверю за решёткой: одни горели ненавистью, другие любопытством, третьи холодной оценкой. Гермиона опустила голову, но это не спасло, она чувствовала, как тысячи глаз прожигают кожу, пробираются под ребра. Высокие стены давили своей монументальностью, массивные каменные арки казались слишком тяжёлыми, будто вот-вот обрушатся на неё. Факелы вдоль стен горели ровно, и их жёлтый свет дрожал на мраморных плитах, отбрасывая резкие тени, от которых зал выглядел ещё более суровым. В центре возвышался судейский помост, массивный, тёмный, с резными гербами Министерства. Несколько магов в строгих мантиях уже сидели там, их лица были бесстрастны и замкнуты, словно маски. Перед помостом стояло кресло с металлическими фиксаторами. Гермиону подтолкнули к нему, и ремни холодно заскрежетали, принимая её запястья. Сухой щелчок застёжек отозвался в голове громче толпы за дверью. Она подняла глаза, и дыхание перехватило: впереди, тянулись ряды скамей, заполненные чиновниками и другими министерскими крысами. Она не узнавала никого. Мир плыл, всё смешивалось: запах горящей смолы, шелест пергамента, тяжесть взглядов. И ей вдруг стало ясно – здесь её не будут судить. Здесь её будут рассматривать как доказательство, как экспонат, как напоминание о войне. А внутри, где-то на самом дне, эхом отзывалась мысль: «Они хотят, чтобы я выглядела живой. Нормальной. Вменяемой. Только затем, чтобы убить меня официально». Взмах палочки судьи, и зал стих так резко, будто воздух вырвали из лёгких. — Заседание начинается, — прозвучало сухо, механически. — Обвиняемая: Гермиона Джин Грейнджер. Гулкий звук её имени разнёсся по залу, словно это не имя человека, а номер дела, зачитанный в протокол. Перо само собой скрипнуло, занося слова в протокол. — Обвинения: соучастие в преступлениях Пожирателей смерти, убийство представителей Ордена Феникса и иных лиц, чья идентификация продолжается. Слова «идентификация продолжается» ударили особенно мерзко, как будто десятки тел, были лишь «материалом», чьи имена и вовсе не стоило хранить в памяти. — Подсудимая, — голос судьи стал громче, — вы признаёте свою вину? Гермиона подняла глаза. Горло сжало так, что слова прозвучали шёпотом: — Я… Но её тут же перебили: — Прошу отвечать чётко: «да» или «нет». В зале прокатился лёгкий смешок, словно от скучающих зрителей, которым хотелось быстрее увидеть развязку. — Я не помню… — начала она, но щелчок молоточка заглушил её голос. — Это не ответ, — сухо констатировал судья. Она стиснула зубы. Всё внутри горело желанием закричать, но каждый раз, когда слова поднимались к горлу, их перерезали как ножом. Следующий маг, сидящий по левую руку от судьи, поднялся и развернул свиток. — Согласно показаниям очевидцев, мисс Грейнджер, — произнёс он, не глядя на неё, — вы не только участвовали в уничтожении сторонников Лорда Волан-де-Морта, но и направили магию против своих соратников. Как вы это объясните? Она рванулась вперёд: — Они оставили меня! Никто не пришёл! Я была одна… — слова срывались, в голосе дрожал надрыв, но очередной резкий взмах палочки пресёк её, и в зале вновь воцарилась искусственная тишина. — В протокол, — отозвался кто-то равнодушно. — Обвиняемая подтверждает использование магии против членов Ордена. — Нет! — выдохнула Гермиона, голос её сорвался в хрип. — Это не так! Я… я не хотела… Но её снова перебили. — Замечания подсудимой не вносятся. Снова скрип холодный пера. Она поняла: всё, что она скажет, будет либо искажено, либо проигнорировано. Слова превращались в пустоту. Суд был предназначен не для справедливого решения, а словно пьеса что уже написана до конца. И в какой-то миг ей показалось, что зрители – журналисты, чиновники, случайные слушатели, все смотрят не на неё, а сквозь, как на предмет, на живое доказательство, которое должно лишь подтвердить: закон исполнен. Судья слегка наклонился вперёд, и глаза его сверкнули не интересом, а холодной усмешкой. — Согласно отчёту колдопсихолога, у вас была интимная связь с Беллатрикс Лестрейндж и с другими Пожирателями. Это так? Гермиона побледнела, губы дрогнули. — Я… это было… — слова вязли, как в трясине. — Так, — резко оборвал судья. — Иными словами, ваше поведение вовсе не похоже на поведение жертвы Империо. Человек под заклятием не способен на длительные эмоциональные и телесные связи, не способен на выбор. А вы… выбирали. Зал глухо загудел, журналисты наклонились ближе, перья заскрипели. — Нет, — голос Гермионы стал пронзительным. — Нет! Она сняла Империо. Она сама сняла его с меня! Несколько голосов в зале разом прыснули в смех, раздался чей-то громкий, почти издевательский смешок. Судья дождался тишины, и его следующий вопрос был произнесён с нарочитым спокойствием, которое звучало хуже ярости: — Вы хотите сказать, что Беллатрикс Лестрейндж, Пожирательница смерти, сама, по собственной воле, освободила вас? И оставила в живых? — Да! — выкрикнула Гермиона. — Да, она… — И вы не сбежали, — перебил её судья, и в его голосе впервые зазвучала открытая насмешка. — Вы остались. Добровольно. Смех снова пробежал по залу. Кто-то даже негромко захлопал, но аплодисменты тут же стихли под тяжёлым взглядом председателя. Гермиона, вся дрожащая, почувствовала, как слова застряли в горле. Она хотела кричать, объяснять, что «осталась» – значило жить в цепях, что каждый её шаг был выбором без выбора. Но протокол не слышал таких оттенков. Суд был заранее написанной пьесой, где её роль сводилась к одному слову: «виновна». Гермиона почти не слышала, как за её спиной распахнулись двери – слишком громко щёлкало перо по пергаменту, слишком хрипло билось сердце. Но гул в зале изменился, словно сквозняк пронёсся по рядам: кто-то вошёл, и вошёл тот, кого не ждали. — Леди Малфой, — громко объявил один из писцов, и это имя разрезало зал, как ножом. Гермиона дёрнулась. Имя ударило в виски сильнее молоточка судьи. Нарцисса вошла медленно, выверено, будто шествовала по бальному залу, а не по трибуне суда. На ней было чёрное платье с высоким воротником, тонкие шпильки и жемчуг в ушах. В её походке не чувствовалось ни смущения, ни страха: она знала, что каждый её шаг видят, и знала цену этой видимости. — Вы не были приглашены, леди Малфой, — голос судьи дрогнул, но быстро обрёл сухость. — И всё же я здесь, — отозвалась она ледяным тоном. Шум в зале поднялся, словно стая птиц разом вспорхнула. Судья ударил молоточком: — Тишина! Нарцисса шагнула вперёд. Её взгляд скользнул по Гермионе мимолётно, и в нём было всё – и холодная сдержанность, и еле заметная тень, которую могли уловить только они вдвоём. — Перед вами, — произнесла она, — ведьма, которая не добровольно присоединилась к Пожирателям смерти, а стала их пленницей. — Голос её не дрогнул, и каждое слово падало в зал, как камень в воду. — Я видела это, потому что была там. Потому что это мой дом. И странно, что меня не пригласили, как свидетеля. Судья нахмурился: — Ваши показания не будут внесены в протокол. — Будут, — Нарцисса едва заметно улыбнулась, и эта улыбка была из тех, что ломают стены. — Вы можете их не записывать, но вы их услышали. Ропот в зале стал сильнее. — Я подтверждаю, что Гермиона Грейнджер находилась под властью Беллатрикс Лестрейндж. Что её действия были следствием пыток, заклятий и принуждения. Я также подтверждаю, что в ту ночь, когда пали многие, именно она стала решающим фактором победы в магической войне. И спасла, быть может больше, чем убила. В зале раздался ропот. Судья ударил молоточком. — Тишина! — выкрикнул он. Гермиона смотрела на Нарциссу, не мигая, губы её дрожали. «Зачем? Зачем ты это делаешь? Я не просила» – хотелось крикнуть, но голос застревал в горле. — Леди Малфой, — произнёс один из магов с левой стороны, — вы понимаете, что подобные заявления могут быть истолкованы как попытка оправдать убийцу? — Я не оправдываю, — перебила Нарцисса, и голос её стал холоднее камня. — Я свидетельствую. И позвольте заметить: если Министерство решит, что слова очевидцев можно игнорировать только потому, что они неудобны, то это не суд, а фарс. Кто-то из магов справа резко отозвался: — Ваше имя давно скомпрометировано. Ваш муж и сын были Пожирателями смерти, ваш дом… вы полны предвзятости. Нарцисса медленно повернула голову, и её ледяной взгляд уткнулся прямо в говорящего. — И всё же именно я в ту ночь стояла рядом и видела, как эта девушка сражалась не за Лорда, а против него. Мой муж мёртв, мой дом разрушен, моя репутация осквернена – и именно потому мне незачем лгать. Она сделала шаг ближе, и весь зал будто замер. — Если вы желаете посадить эту девушку в Азкабан, знайте: это будет казнью за преступления, которые она совершила не по своей воле. Это будет судилище, а не суд. И ещё… — её голос стал тише, почти шёпот, от которого зал напрягся сильнее, чем от крика, — в ваших руках судьба ведьмы, чьё имя останется в хрониках. Гермиона Джин Грейнджер. Ученица Альбуса Дамблдора. Героиня «Золотого трио». Вы действительно хотите, чтобы завтра все заголовки кричали: «Министерство убивает своих героев»? В зале прошёл нервный шорох, словно кто-то дёрнул за струну, протянутую сквозь каждое сердце. Судья кашлянул, переглянулся с коллегами. Один из них что-то быстро прошептал другому. Несколько перьев замерли над пергаментом. — В таком случае, — наконец произнёс судья, — Министерство рассмотрит вопрос об альтернативной мере. Гермиона сидела, всё ещё привязанная ремнями, и чувствовала, как в груди копится не облегчение, а новый, липкий слой ненависти. Всё это было не спасением, а новым приговором: жить. Молоточек ударил в третий раз, и шум в зале стих, словно его действительно разрезали заклятьем тишины. Слова судьи о передаче Гермионы под надзор целителей и дальнейшее медицинское заключение разлетелись по воздуху холодными формулировками, за которыми пряталось главное: она не отправится в Азкабан, но и свободной её никто не видел. — Заседание окончено. Писцы тут же склонились к своим пергаментам, маги с трибун зашептались. Мракоборцы подняли Гермиону с места, и в тот миг, когда стул с глухим скрипом отъехал в сторону, её взгляд невольно рванулся вперёд – туда, где стояла Нарцисса.  Они встретились глазами. Всё вокруг будто смазалось, обрушилось в гулкий фон, и остались только две женщины, связанные чем-то слишком сильным и невозможным. Взгляд Нарциссы был холоден, как лёд на поверхности озера, но под этим холодом теплилось что-то острое, почти болезненное, будто тень того, что она не имела права показать никому. Её глаза, безмятежно ясные, держали Гермиону так, словно могли остановить саму стражу. Гермиона же смотрела на неё с таким отчаянием, что оно граничило с ненавистью. В её глазах мелькнули сразу сотни несказанных слов – крик и просьба, обвинение и благодарность, злость и невозможное признание. И всё это сжалось в одну немую фразу: «Ты не дала мне умереть». Губы Нарциссы дрогнули, еле заметно, так, что это движение могло показаться случайностью. Но Гермиона уловила его, как ловят последний вдох перед тем, как уйти под воду. В этом дрожании было слишком много: признание вины, ирония судьбы, молчаливая клятва. В груди Гермионы что-то рвануло – так сильно, что она едва не пошатнулась. Её выворачивало изнутри: она ненавидела эту женщину за то, что та вырвала её из лап смерти, оставив жить; и в то же время тянулась к её взгляду так, будто только в нём оставалась нить, связывающая её с миром. Мракоборцы дёрнули её вперёд, и нить оборвалась. Взгляд погас, исчез в шуме голосов, во вспышках камер и щелчках перьев. Но в ушах у Гермионы всё ещё стоял отголосок взгляда, острого, как удар заклятия. И она вдруг поняла, что ненавидит Нарциссу не только за спасение. Она ненавидит её за то, что та осталась – стояла, смотрела и держала её на краю пропасти одним лишь взглядом, не позволяя сорваться вниз. Гул в зале постепенно стихал, словно вместе с удаляющимися шагами Гермионы исчезал и нервный накал. Но для Нарциссы ничего не изменилось – мир продолжал греметь внутри неё, как пустой колокол. Она стояла, ровно выпрямившись, удерживая на лице ту самую маску, которая десятилетиями спасала её от чужих догадок: ледяное спокойствие, безупречная осанка, безразличие, доведённое до искусства. Только пальцы предательски сжимали перчатки, так, что ногти впились в мягкую кожу. Этот отчаянный и горящий взгляд Гермионы ещё стоял перед глазами. В нём было столько боли, что от одного воспоминания у Нарциссы подступила тошнота. Она видела – девочка ненавидела её, и в тоже время было что-то иное, помимо ненависти. Что-то, чего Нарцисса боялась больше. Она знала, почему. Потому что в одну из тех бесконечных ночей в Малфой-Мэноре, когда запах крови и вина уже сводил с ума, она отмывала с худого тела следы чужих прикосновений, не позволяя себе думать, что делает это слишком бережно. Потому что стояла в стороне, когда Беллатрикс рвалась к новой забаве, и едва заметным движением останавливалась, вмешивалась – не словами, не приказом, но взглядом, жестом, холодной рукой на плече сестры. И потому что на суде сегодня, несмотря на все риски, именно её слово оказалось решающим. Фамилия Малфой – всё ещё слишком весомая монета, чтобы ей пренебрегли даже после краха Лорда. Стоило Нарциссе ступить в коридор, как на неё обрушился ослепительный свет фотоаппаратов. — Леди Малфой! — визгливо окликнул кто-то, и сразу несколько голосов слились в хор. — Почему заседание прервалось после вашего прихода? — Вы вмешались в ход процесса? — Что связывает вас с Гермионой Грейнджер? — Это месть за смерть вашей сестры? Она остановилась лишь на секунду – ровно настолько, чтобы Рита Скитер, чьи жёлтые коготки всегда находили брешь в чужой броне, смогла протиснуться ближе других. — Леди Малфой, — пропела она масляным голосом, от которого у Нарциссы всегда появлялось ощущение грязного следа на коже, — неужели вы защищаете ту, кто, как утверждают свидетели, собственноручно убила вашу сестру и мужа? Слова ударили точно – Рита никогда не промахивалась. На миг в глазах Нарциссы мелькнула тень, но уже в следующую секунду она подняла подбородок, холодно скользнула взглядом по толпе, словно та была не людьми, а снующими насекомыми. — Вы, как всегда, путаете слухи с правдой, мисс Скитер, — сказала она тихо, но так, что слова прорезали шум. — Моё присутствие здесь было необходимо. А причины известны только мне и Министерству. — Значит, вы действительно вмешались? — подхватили тут же другие. — Вы имеете личный интерес? Нарцисса не ответила. Она медленно повернулась и пошла вперёд, словно шум толпы не имел к ней никакого отношения. Но внутри, за холодной маской, сердце било гулко, как в ту ночь в Малфой-Мэноре, когда она впервые осознала: спасая девочку, она впутывается в историю, которая будет преследовать её до конца жизни.

***

Когда война закончилась, мир продолжал шуметь в ушах отголосками заклинаний, жить в пальцах, которые всё ещё помнили дрожь палочки, пахнуть гарью и железом, как будто стены старого дома на площади Гриммо впитали в себя смерть. Орден собрался здесь спустя всего несколько дней после битвы, и в комнатах было тесно от усталости, густой, вязкой, обволакивающей каждого. Никто не говорил громко: даже когда голоса повышались, в них не было силы, только сорванные связки и гнев, за которым стояла боль. На длинном, исцарапанном столе догорали свечи, и их копоть ложилась на лица собравшихся. В этих лицах не осталось привычных выражений: Люпин выглядел старше на десяток лет, Тонкс молчала, уставившись в дерево столешницы; близнецы впервые за долгое время сидели не рядом, и каждый держал руки в карманах, словно боялся показать дрожь пальцев. Гарри не мог усидеть – он ходил по комнате кругами, как загнанный зверь, а Рон следовал за ним взглядом, краснея всё больше. — Мы должны что-то делать! — выкрикнул Гарри так, что огонь свечей дрогнул. — Она там одна! Они обращаются с ней, как с преступницей, а она наш друг, чёрт возьми! — Она пыталась убить меня, — вдруг произнёс Рон, и голос его дрогнул так, что даже Гарри обернулся. — Ты забыл, Гарри? Забыл, как она на меня набросилась? Как будто я один из них. Если бы Римус не успел поднять щит… — он осёкся, кулаки сжались, и рыжие волосы на лбу упали в глаза. — Понимаешь? Гарри медленно выпрямился, плечи его поднялись, будто он снова стоял перед армией дементоров. — Я видел её лицо, Рон, — он говорил негромко, но в каждом слове билась сталь. — Там не было Гермионы. Это был кто-то другой. Ты хочешь обвинять её в том, что они сделали с ней? Хочешь сказать, что она сама выбрала всё это? — А если выбрала? — выкрикнул Рон и тут же захрипел, будто слова обожгли горло. — А если в ней что-то… сломалось ещё тогда, когда мы бегали по лесам и думали, что можем всё исправить? Ты знаешь, я любил её. — Его голос дрогнул. — Но в ту секунду я увидел глаза, которые смотрели на меня, как на врага. Тонкс, до этого молчавшая, резко подняла голову. Её волосы были бесцветны, будто сама магия покинула их. — Ты думаешь, тебе одному досталось? Забыл, сколько там было трупов, когда мы зашли? А скольких мы потеряли, пытаясь её остановить? — голос её сорвался, и она снова уткнулась взглядом в стол. Холодное дыхание тишины пронеслось по комнате. Все помнили. Даже те, кто не был в том зале, слышали о том, что произошло. И память об этом жгла. — Хватит, — прервала их Макгонагалл, но голос её был не сталью, как прежде, а старым металлом, уставшим, изъеденным временем. — Мы можем спорить до бесконечности. Но факт остаётся фактом: она жива. И её будущее решается не нами. — Но мы должны, — почти выкрикнул Гарри, и его кулак ударил по спинке стула. — Она спасала нас десятки раз! Она тащила нас сквозь лес, пока мы сходили с ума от страха! Она знала больше, чем мы все вместе! Если бы не она, мы бы… — он замолчал, но глаза его горели так, что близнецы впервые подняли взгляды от пола. — Она не заслужила Азкабан. — Министерство ищет козла отпущения. И Гермиона – слишком удобный вариант, — тихо произнёс Люпин. Хагрид шумно втянул носом воздух, утирая рукавом глаза, и пророкотал, не поднимая головы: — Она ж девчонка ещё… маленькая… им стыдно должно быть. Но Рон резко обернулся к нему: — Она не маленькая, Хагрид! Она сама знает, что сделала. Она всегда знала. — Знала, — тихо подхватил Гарри, и в его голосе была боль, которую он не пытался скрыть. — Но в тот раз – нет. Ты не понимаешь, Рон. Я видел. Это была Беллатрикс, что-то от неё, её смех, её жесты… Она поселилась в Гермионе, как тень. И все замолчали. Потому что каждый понял – он сказал вслух то, что боялись думать. Тишина опустилась так тяжело, что даже дыхание казалось слишком громким. Каждый избегал взгляда другого, будто в глазах товарищей можно было увидеть собственные сомнения. — Всё это не нам решать, — наконец сказала Макгонагалл, голос её прозвучал сухо, словно перо царапнуло пергамент. — Мы можем спорить, можем проклинать Министерство, но именно там будут поставлены вопросы. И именно там прозвучат ответы. — Ответы, — повторил Гарри, и губы его искривились. — Но ведь они уже всё решили. Они не слушают её. Они слушать не умеют. Рон отвёл взгляд, и только пальцы его всё ещё судорожно сжимали край стола. — Может, так и лучше, — глухо сказал он. — Если бы ты видел, Гарри, как она смотрела на меня тогда… Ты не забудешь таких глаз. Никогда. — Но это были не её глаза, — жёстко возразил Гарри. — Ты видел только тень. — Перестаньте, — вмешался Кингсли, и его глубокий голос перекрыл дрожащие интонации остальных. — Решение будет принято не здесь и не нами. Но, — он перевёл взгляд на Гарри, Рона и остальных, — если кто-то из вас действительно верит, что она погибла там, в том доме, то позвольте мне напомнить: тело перед вами живое, и оно требует защиты. Эти слова, спокойные, без пафоса, повисли в воздухе, словно заклятие, которое никто не решался развеять. Гарри крепко сжал кулаки и тихо произнёс: — Я буду защищать её, даже если больше никто не станет. Рон дёрнулся, будто хотел возразить, но не нашёл слов и только отвернулся к окну, где за стеклом тянулся тусклый, серый рассвет. Макгонагалл поднялась, её мантия скользнула по полу тяжёлыми складкам. — На сегодня достаточно. Всё станет ясно в ближайшее время. Она ушла первой, и остальные медленно поднялись, каждый унося с собой собственное молчание. В комнате остался лишь Гарри, сидящий прямо, с глазами, в которых пылала упрямая решимость. Он не шевелился, только тихо, едва слышно, повторял: — Я не позволю. Я не дам им сломать её окончательно. Дни, последовавшие за этим разговором, показали: слова Гарри не имели той силы, которую он сам в них вкладывал. Министерство оказалось глухим, и каждый его шаг упирался в стены, построенные не из камня, а из холодных, бездушных формулировок. Он приходил в Министерство почти ежедневно, требуя встречи с Гермионой. Сначала официально, с просьбами и настойчивыми письмами. Потом лично, стоя в приёмной министра, настаивая, что имеет право хотя бы увидеть её, хотя бы поговорить в присутствии психолога или целителя. Его голос срывался, он бил кулаком по столу, но в ответ звучала лишь одна и та же фраза: — Подсудимая находится под арестом. Свидания исключены. Гарри сжимал зубы до боли и уходил только затем, чтобы вернуться снова. Он пытался достучаться до Кингсли, своего союзника в войне. Но тот теперь сидел по другую сторону стола, и его слова были лишены прежнего тепла: — Гарри, пойми. Решение суда ещё не вынесено. Если ты вмешаешься, это будет расценено как давление. Мы не можем позволить этого. Гарри рванулся к нему ближе, едва ли не схватил за мантию. — Она мой друг! Хотите, чтобы она встретила всё это одна? Хотите, чтобы она поверила, что мы её бросили? Но Кингсли лишь устало закрыл глаза. — Иногда помощь в том, чтобы не мешать. Эти слова звучали так, словно он уже давно решил, что судьба Гермионы будет решаться чиновниками. Тогда Гарри попробовал иначе: ночью он попытался пробраться в Министерство, используя невидимую мантию. Его сердце гремело в груди, как в детстве, когда они крались по коридорам Хогвартса, но теперь ставки были другие. Каждый шаг был отчаянной надеждой увидеть её, хотя бы издалека. Он дошёл до лестницы, ведущей в Отдел Тайн, но там его встретил сторожевой патруль авроров. Палочки были подняты, и Гарри впервые ощутил, что на него смотрят не как на героя войны, а как на нарушителя порядка. Его остановили, вывели силой, и единственное, что он услышал на прощание, холодное предупреждение: — Попытки проникновения будут рассматриваться как преступление. С того дня Гарри не смог приблизиться к ней. Гермиона была рядом – в том же городе, за стенами того же Министерства, и в то же время дальше, чем когда-либо. И когда его известили о том, что прошёл суд, он понял: его слова о том, что он «не даст им сломать её окончательно», рассыпались, как пепел. А уже на следующее утро лавки газетчиков были завалены свежими номерами, каждый из которых кричал о Гермионе Грейнджер, но не как о спасительнице, а как о скандале века. Толстые заголовки чернели и пестрели, словно дрались друг с другом за внимание: «Любовница Беллатрикс Лестрейндж?», «Героиня или убийца?», «Кто владел телом Гермионы? Скандальные признания на суде!», «Любовь за решёткой: тайная страсть Грейнджер и леди Малфой». Кто-то писал о страсти между Гермионой и Нарциссой, приписывая им целые сцены, которых никогда не было; кто-то смаковал «грязные подробности» отношений с Беллатрикс, выдумывая то, чего никто не мог подтвердить. Её имя тянули по страницам, словно по грязной мостовой, и каждый новый абзац звучал как приговор. Гарри, читая эти строки, чувствовал, как внутри всё горит от бессилия: он хотел порвать газеты, хотел закричать, что всё это ложь. А в тени газетных киосков толпились люди, обсуждая, перешёптываясь, смакуя каждую строчку, и в их голосах слышалась та же жадность, что когда-то была в криках толпы у трибун суда.

***

В это же утро, когда город гудел заголовками, словно растревоженный осиный улей, в особняке Малфоев царила иная тишина. Она была вязкой, почти неживой, тишиной дорогих ковров, скрывающих шаги, и зеркал, которые отражали лишь холодный свет рассвета. Нарцисса сидела в бледно-голубом будуаре, тонкая чашка с кофе дымилась на краю стола, и единственным звуком был шелест крыла, ударившего в стекло. Крупная серая сова, с блестящими янтарными глазами, уронила на колени хозяйки свежий номер «Ежедневного Пророка». Чернила ещё пахли сыростью типографии, и когда Нарцисса развернула газету, первый разворот ударил её в глаза так резко, что пальцы предательски дрогнули. На всю страницу раскинулось фото из зала суда: она сама – чёрное платье, жемчуг, прямая спина и холодный взгляд. И рядом, в кадре, Гермиона, привязанная к стулу, с лицом, полным непонимания и боли. Этот кадр редакторы заморозили в самой театральной позе, будто специально выдернули миг, где их фигуры кажутся связанными невидимой нитью. Подпись под фото жирными буквами кричала: «Леди Малфой защищает свою любовницу? Скандал в зале суда!» Ниже – ещё язвительнее: «От Лестрейндж к Грейнджер: извращённые прихоти семьи Малфой?» Нарцисса смотрела на жирные буквы так долго, что строки начали расплываться. В висках стучало, будто сами слова пытались высечься в её память, и впервые за много лет её пальцы дрогнули не от усталости, а от ярости. Она сжала газету так, что хрустнул пергамент, а потом быстрым, резким движением разорвала разворот надвое. Чёрно-белое лицо Гермионы, изломанное в позе обвиняемой, треснуло вместе с её собственным изображением. Но этого оказалось мало. Она подняла палочку, и пепельное пламя взметнулось, поедая остатки мерзкой бумаги, словно Нарцисса кормила огонь своими чувствами. Комната наполнилась запахом жжёной типографской краски. В груди гулко отдавалось одно-единственное ощущение: её затрагивают. Гермиону выворачивают на показ, и её тоже. И она не может просто стерпеть это. — Тварь, — выдохнула Нарцисса, и впервые позволила себе назвать вслух имя Риты Скиттер, вложив в это слово больше ненависти, чем в десятки безмолвных проклятий, произнесённых прежде. Рука с палочкой дрожала. На миг ей даже захотелось не просто уничтожить газету – выследить источник этой грязи, стереть её, как пятно, как слабость, как оскорбление, которое не имеет права существовать. Но она закрыла глаза, вдохнула глубже и заставила себя остановиться. Злость, пусть и горячая, вернулась внутрь, где ей было положено место. Маска снова сомкнулась, только пепел и обожжённый воздух напоминали, что она позволила себе сорваться.