Лиминальность

      Улицы здесь никогда не были особо оживлёнными, сейчас так и вовсе опустели целиком. Когда-то они пугали своей неопрятностью, ощущением ветхости и забытости. Тусклая изнанка мира, к которому он привык, который когда-то считал домом. Далеко не самое приятное место для времяпрепровождения, особенно, если оказаться здесь не по своей воле.       Теперь атмосфера вокруг вызывает странное чувство умиротворения. Ничего не может случиться с ним, пока он здесь. Отсюда нет выхода, как нет и стремления его искать. Нельзя было точно определить, сколько раз он тут побывал, никто не ведёт счёт подобного рода вещам. Но он по прежнему не знает, что ждёт его за следующим поворотом. Здесь не существует севера и юга, иногда даже путаются право и лево. Эти улицы однотипны, их детали деформируются и размываются, стоит взгляду лишь мельком скользнуть по ним. Сандей даже не пытается их разглядывать. Это лишь декорации, ничем не лучше театральных картонок. Всё, что ему известно – конечный пункт назначения. Обыкновенная, ничем не примечательная скамейка, на которой ему однажды довелось очнуться. Он садится на неё, складывает руки себе на колени. Почему он нервничает, если проходил через это столько раз? Приходится сделать над собой усилие, чтобы снова не вздрогнуть от звука знакомого голоса за спиной.       – Опять пришёл меня навестить?       – Это мой сон. И гость здесь только ты, – спокойно отвечает Сандей.       Галлахер непринуждённо усмехается, облокачиваясь на скамейку.       – Давненько тебя тут не было.       – Пом Пом затеяла перестановку на экспрессе, мне поручили планировку. Мысли только этим были заняты. Спал как убитый всю неделю.       – Так тебе начинают доверять. Всё не так плохо, как тебе казалось.       – Думаешь? Я иногда замечаю, как Март и Стелла косо на меня смотрят и перешёптываются. Я для них всё ещё чужой, что отнюдь не удивительно.       – Дай им время, они привыкнут. И выходи из комнаты почаще. Ускоришь процесс.       Сандей смотрит куда-то вдаль, его пальцы невольно сжимают край скамейки.       – На экспрессе есть пианино, я бы хотел сыграть им, но мне как-то неловко.       – Скажи об этом Вельту. Он оценит идею.       – Не хочу пользоваться его добротой. У него явно куча других дел.       Галлахер нарочито тяжело вздыхает, отрывается от скамейки и куда-то направляется. Сандей машинально устремляется за ним. У них никогда не было определённого маршрута. Порой они бродили по слабо освещённым дворам, в другие дни просто поднимались и спускались по, казалось, бесконечным лестницам, от которых совсем не уставали ноги, иногда неспеша прогуливались вдоль железных перил протяжных мостовых.       – Куда ты меня ведёшь?       – На крышу. Там, вроде, ещё не были.       В голову закрадывается неприятная мысль о том, что образ этого места в его памяти скоро совсем иссякнет и начнёт неизбежно искажаться. Даже если он снова окажется на Пенаконии, вряд-ли ему хватит смелости навесить Риф потока сновидений. Сколько бы людей его сейчас не заполняли, для Сандея он остаётся невыносимо пустым.       С крыши открывается детальный обзор на большую часть пространства, законы которого не имеют никакого практического смысла. Отсюда видно даже ту злосчастную скамейку, с которой всё всегда начинается. Бред. Теперь она слишком далеко, едва ли бы им удалось дойти сюда за такой короткий промежуток времени.       – Интересно, как теперь тут всё без меня.., – задумчиво изрекает Галлахер, окидывая город взглядом, – Тебе бы стоило проявить фантазию, слишком тут всё уныло. На улицах ни души.       – Мне нравится, когда здесь тихо.       – Отговорки. Ты просто хочешь быть со мной наедине.       – Может и так, – тихо выдыхает Сандей, тут же ощущая, как чужая рука опускается ему на плечо. Большой палец слегка касается шеи, чуть задевает дрогнувшее крыло.       – Не стоит, – холодно реагирует он, стряхивая с себя прикосновение. Его инициатор поверженно отступает.       – Разве ты не хочешь этого?       Сандей молчит, складывает руки на груди и смотрит куда-то в сторону.       – Ты ненастоящий.       – Я никогда таковым и не являлся.       Суждение ошибочно и необоснованно цинично. Оно режет слух и вызывает лишь раздражение.       – "Я мыслю, следовательно, существую". Слышал о таком?       – Кто ж не слышал то?       – У тебя ведь были свои мысли. Ты даже наверно о чём-то мечтал, строил планы на день. Ел приторные леденцы, курил свои отвратительные сигареты. Изобретал новые коктейли различной степени сомнительности. Ты существовал и этому есть свидетельства.       – Почему так хочешь меня видеть, если понимаешь, что я не я?       – Я...Я не знаю. Здесь у меня нет полного контроля над своими сновидениями.       – Ты боишься забыть, как я выглядел, не так ли?       К горлу медленно подступает ком. Сандей опускает взгляд и снова молчит, не в силах дать на это ответ.       – Ты не обязан меня помнить. Я своё дело сделал, на большее никогда и не рассчитывал. Просто дай мне расствориться. Как всё и было задумано, – безмятежно продолжает Галлахер.       Сандея резко окатывает волной негодования. Чужая непринуждённость кажется ему бессовестным притворством.       – Ложь. У тебя были свои желания. О них было проще не думать, ведь исход был предопределён за тебя, но это лишь избегание осознания своей беспомощности.       – Мы точно обо мне сейчас говорим?       Полушутливый комментарий остаётся без внимания. Слова слетают с губ сами, наконец оказавшись на воле после долгих месяцев болезненного томления где-то в самых дальних и мрачных уголках разума.       – Чего ты хотел? О чём сожалел, перед тем как исчезнуть?       Галлахер добродушно улыбается, но его взгляд ощущается как никогда тяжёлым.       – Что тебе нужно от меня услышать? Что я хотел тебя? Что чувствовал себя живым рядом с тобой? Мы оба знаем, что я не могу дать тебе этот ответ. Уже никто не сможет.       Сандей не выдерживает.       – Замолчи! – раздаётся резко и гневно, с плохо скрываемой обидой в голосе.       – Вот таким я тебя и запомнил. Не жалеешь, что потратил отведённое нам время на отторжение? Прокручиваешь в голове всё, что не успел мне сказать?       Всё начинается с лёгкого подрагивания мышц лица. Горечь сдавливает горло, горячая солёная влага обжигает щёки. Сандей отчаянно хватается за чужие плечи, пытается прижаться как можно ближе, неумолимо задыхается и безутешно рыдает. Его обнимают, гладят по спине, целуют в висок, шепчут что-то ласковое. Это лишь доламывет окончательно, пинает под дых, закручивает душу в тугой жгут. Этот Галлахер такая же картонка, лишь пустая проекция стенающего сознания.       Он внезапно отстраняется, Сандей безуспешно пытается притянуть его обратно. Чувствует ладони на своих щеках, прикосновение лба ко лбу. Он закрывает глаза, изнывает в мучительном ожидании. Чужое дыхание опаляет ему губы, голова начинает кружиться.       – Тебе пора просыпаться, птенчик, – шёпотом доносится до его ушей.       Отрешённый взгляд упирается в потолок недавно предоставленной ему комнаты. Завтра он попросит Пом Пом дать ему больше работы и на несколько дней забудет о том, что такое видеть сны. Впрочем, когда сновидение наконец посещает его, в нём не обнаруживается ничего особо интересного. Это воспоминание из детства, которое почему-то плавно перемещается на экспресс и это абсолютно не кажется чем-то из ряда вон выходящим. Сюжетом в нём служит какой-то незамысловатый бред, его подробности ускользают из памяти, стоит первым нотам будильника вырвать его из оков сна. Позже они с Вельтом пробуют играть на пианино в четыре руки и это оказывается довольно весёлым занятием. Он обещает себе в следующий раз поинтересоваться у Робин, как идут дела в Рифе потока сновидений.