Часть 1
16 сентября 2025 г., 20:46
Элеанор родилась уже после того, как всё треснуло по швам. Она никогда не видела "прежнего мира" — только рассказы, полные ржавчины и вранья. Её детство прошло на задворках разрушенного города, где дома стояли как гнилые зубы, а улицы заросли ржавыми корнями арматуры. Родители у неё были, да. Были. До тех пор, пока однажды ночью не принесли заразу домой. Мутанты, заражённые, полусгнившие мрази с пустыми глазами, обгрызли им лица прямо в постели, а маленькой Элеанор пришлось смотреть на это из щели в шкафу, затыкая рот тряпкой, чтобы не заорать.
С тех пор она знала: человек — это всего лишь мясо, которое ещё не успели сожрать.
Она выживала, потому что привыкла к мерзости. Ела крыс, воровала у мертвецов, тёрлась по развалинам, обшаривая всё, что могло пригодиться. Иногда по нескольку дней скрывалась в старых вентиляционных шахтах, забиваясь туда, где даже крысы дохли от вони. Одежда её была снята с людей, которым не посчастливилось встретиться с мутантами, куртка вся в заплатах и засохшей крови. Волосы давно перестали быть волосами — спутанные грязные верёвки, которые она просто завязывала узлом на затылке, чтобы не мешали.
Оружие? Камень, палка, кусок арматуры — что угодно, чем можно было пробить череп… Пистолет, если повезет.
Контактов с людьми она избегала не потому, что была добрая или наивная. Нет, черт побери. Просто знала: люди хуже мертвяков. Мертвяк хотя бы честно хотел тебя сожрать. Человек сначала улыбался.
Она добровольно стала отшельником. Никакого доверия, никаких "команд", никаких "спасёмся вместе". Сдохните без меня, — думала Элеанор. Она даже боялась своих собственных эмоций. Любая слабость — шанс получить пулю в спину или, что хуже, быть использованной как товар. Страх? Да, конечно, он был. Но страх был не тем, что мешало ей жить. Страх был топливом.
Одиночество? Поначалу оно резало по сердцу как ржавый нож. Потом стало привычным зудом где-то под кожей. Потом — пустотой, которой она уже не замечала.
Где-то глубоко внутри, очень глубоко, она всё ещё ненавидела себя. За то, что выжила, за то, что стала такой. За то, что в мире, где даже воздух гнил, она оказалась живучее большинства.
Свинцовое небо давило на плечи, как крышка гроба. Элеанор шла вдоль размытой дороги, где асфальт давно сполз в грязь, как кожа с гниющей плоти. Ботинки — чужие, изношенные, обмотанные верёвками — хлюпали в каждой лужине. Пахло мокрой ржавчиной, тухлым мясом и ещё чем-то хуже.
Сзади, вдалеке, бухнули выстрелы. Элеанор замерла, как загнанная лиса. Потом без спешки свернула в сторону, туда, где за пустыми остовами зданий можно было спрятаться. Она знала: если тебя услышат — начнётся охота. Патрули корпорации не церемонились. Они убивали всё, что шевелилось, даже если оно ещё не начало гнить.
На пустыре у стены валялся труп. Полуразложившийся. Человек — не мутант. Неделя, может, две назад. Элеанор присела рядом, не чувствуя ни страха, ни отвращения. Вынула нож — старый, затупленный, с облезшей ручкой — и принялась обшаривать останки.
Карманы. Пусто. Рюкзак — заплесневелая тряпка, но на дне... банка тушёнки. Вмятина на боку, грязь, вонь, но всё ещё съедобно, если закрыть нос.
— Повезло.— мелькнуло в голове.
Крыса выскочила из-за ящика, мелкая, голодная, наглая. Элеанор метнула нож почти автоматически. Писк. Попала. Пронзила насквозь.
Она вытащила тварь за хвост, крутанула в воздухе и сунула в рваный мешок на плече. Обед. Или ужин. Какая, к чёрту, разница, если время не имеет значения?
Когда над руинами пролетел вертолёт — глухо рокоча, рассекая облака пыли, — Элеанор вжалась в землю. Глаза щурились. Двигаться? Не двигаться? Двигаться — рискнуть быть замеченной. Остаться — рискнуть быть раздавленной. Она замерла.
Когда рев стих, поднялась и пошла дальше. Шаг за шагом. День за днём. В надежде найти хоть что-то, что подарит ей ещё один день жизни. Не надежду. Не спасение. Просто ещё один день. Именно в такой день она впервые увидела его.
Он был среди мертвых, как ожившая ошибка. Но это будет потом. А сейчас — крысы, холод, кровь под ногтями и одиночество, которое уже стало её родной кожей.
***
Порох осел, как тяжёлая пыль на всём вокруг. Воздух был густой, жёлто-серый, вонючий, как внутри старого ржавого бака. Ни звука, кроме хруста гравия под её ботинками. Ни души. Только мёртвые. Элеанор кралась меж тел. Шла легко, бесшумно, как кошка, выдрессированная голодом. Здесь недавно была бойня — остатки корпорации сжирались временем и мухами. Солдаты в чёрной броне валялись на земле, как выброшенные игрушки. Некоторые тела были искорёжены так, что не разберёшь, где заканчивается человек и начинается гниль. Её руки работали быстро, почти машинально: обшарить карманы, проверить разгрузки, снять патроны, забрать бинты, если они не запеклись в кровавые комки. Каждый найденный сухпай был как кусок золота. Каждая обойма — лишний шанс пережить следующую ночь. Она подняла полуразбитый пистолет с земли. Вес в руке — привычный, родной. Пошевелила пальцами, проверяя затвор. Что-то не так. Ощущение, как ледяная игла в позвоночнике. Элеанор медленно подняла глаза. Всего в паре метров от неё, среди изломанных тел, кто-то смотрел прямо на неё. Глаза. Не пустые но, мёртвые глаза мутанта. Не стеклянные но , бесчувственные глаза трупа. Осознанные. И полные... чего-то, что было ближе к ужасу, чем к жизни. Солдат. Он лежал, наполовину занесённый землёй, броня треснута, на лице — самодельная маска с запёкшейся кровью на кромке. Он был мёртв. Она поняла это сразу. И в то же время — он не был. Что-то внутри ещё цеплялось за реальность, как сломанная кукла, дёргающая пальцами. Элеанор застыла. Пальцы на пистолете побелели. Секунда. Другая. Труп медленно, рывком, шевельнулся. Грудная клетка содрогнулась в попытке вдоха, словно весь механизм внутри скрипел на сломанных шестерёнках. Из под маски вырвался хрип — не голос, не речь. Просто звук живого горла, забитого гнилью. Элеанор могла бы убежать. Могла бы выстрелить. Могла бы бросить его гнить здесь, как остальных. Но почему-то не сделала ничего. Она просто смотрела, как он медленно, мучительно, вытягивает к ней руку в перчатке. Жест отчаяния. Жест просьбы. Жест привязанности? Нет, скорее — инстинкта, тупого, как у волка, которому нечем уже дышать, но который всё ещё рычит в лицо смерти. И Элеанор вдруг поняла: если она уйдёт сейчас, он всё равно умрёт. И в этом мире мёртвых она, наверное, впервые за долгое время увидела не просто "очередное мясо". А что-то ещё. Что-то, что слишком страшно назвать. Она выдохнула сквозь зубы, опуская оружие. — Чёрт с тобой...— сказала она почти шёпотом и шагнула вперёд.***
Кёниг сегодня был особенно требовательным. Он стоял на коленях, тяжело опираясь руками в землю. — Поцелуй... — прохрипел он, издавая низкий, звериный рык. — Элеанор... поцелуй меня... Он смотрел на неё через узкие прорези снайперской маски, его глаза горели болезненным, навязчивым голодом. Девушка скривилась, глядя на окровавленную тушу у своих ног, на тяжёлое, едва контролируемое тело, которое требовало поцелуя. Резко дёрнула железный поводок. — Не сейчас, — бросила она, с отвращением морщась. Кёниг зарычал громче. Его массивное тело дрожало от сдерживаемого желания. Он протянул руку, грязную, в пятнах запёкшейся крови. — Гррр... С-сейчас... Мне нужно... твой поцелуй... Элеанор... — его голос был хриплым, почти неразборчивым. Его ледяные голубые глаза, сквозь прорези маски, пронзали взглядом дикого, одержимого существа. — П-пожалуйста... — выдохнул он, почти скулит. — Поцелуй меня... пока я ещё держу себя в руках... пока... не взял силой... Он провёл языком по обнажённым клыкам, слюна вперемешку с кровью между зубами. Ошейник на его шее скрипел под натяжением цепи, когда он дернулся, почти сбивая с ног. — Я стараюсь... быть хорошим для тебя... — прорычал он, судорожно сдерживая себя. — Дай мне поцелуй... пока твоя красивая шея... — он сглотнул, — ...не соблазнила меня вцепиться зубами... и пить... пить, пока не подавлюсь… Кёниг вздрогнул всем телом, борясь с голодом, что разрывал его изнутри, умоляя — не о спасении, нет — о капле нежности, чтобы не сожрать целиком. — Поцелуй меня, Элеанор... — он заскулил, по-звериному, срываясь на рык. — Пожалуйста... сейчас! Он зарычал, глухо, срываясь почти на крик. И тут же сжался, словно испугался собственного звука. — П-прости... моя любовь... — прошипел он, голос стал жалобным. — Я не хотел... кричать... Я просто... слишком сильно тебя хочу... твоё прикосновение... твой вкус... Он осел обратно на землю, грудь тяжело вздымалась. Смотрел снизу вверх — взгляд полной, животной безысходности. — Поцелуй меня... и я буду хорошим мальчиком... — пробормотал он, дрожа. Но его тело — всё ещё напряжённое, готовое к прыжку. Он был хищником на грани: или ласка — или бросок. — Пожалуйста... — прохрипел он, протягивая дрожащую руку, пытаясь коснуться чужой щеки, потянуть вниз, к своим обветренным, кровавым губам. — Поцелуй... — рыкнул он, уже теряя остатки контроля. — ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ! Рык отдался эхом в пустоте вокруг. Его инстинкты кричали, рвали его изнутри. — ПОЦЕЛУЙ! ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ, ЭЛЕАНОР! Он был уже не человеком. Он был одержимым монстром, которому нужно было одно — прикосновение, поцелуй, чтобы хоть на мгновение заткнуть голод, терзающий его остатки рассудка. Элеанор дёрнулась, едва сдерживая порыв бежать прочь. Секс, поцелуи, объятия... всё это сливалось для неё в одно мерзкое слово: похоть. Ей всё ещё было противно. Кёниг начинал медленно гнить. Кровь на его лице и руках — застывшая, потемневшая — могла принадлежать как ему самому, так и кому-то другому. Она не знала, да и не хотела знать. Каждую ночь, когда он подползал к ней, шепча на ухо грязные, нежные слова, Элеанор молилась, чтобы всё закончилось быстрее. Но нет — вот он снова... снова требовал своего. С отвращением она отвела глаза, резко дёрнула поводок, заставляя Кёнига рухнуть на колени. — Я сказала, не сейчас! — рявкнула она. Кёниг взревел так, что у Элеанор на миг подкосились ноги. Он ударил кулаками по залитой кровью земле, разметав комья грязи и ошмётки плоти. Ошейник болезненно впился ему в шею, но тот напрягался, словно готовясь сорваться. — НЕ СЕЙЧАС?! — рявкнул он, выплёвывая слюну сквозь острые зубы. — НЕ СЕЙЧАС?! Он рванул вперёд, когти рассекли воздух, но в последний момент Кёниг сдержался, остался на месте, сотрясаясь от бешенства. — ТЫ... НЕЛЬЗЯ... ДРАЗНИТЬ МЕНЯ... А ПОТОМ... ОТКАЗЫВАТЬ! — взревел он.— Я... Я СТАРАЮСЬ... БЫТЬ ХОРОШИМ... СДЕРЖИВАТЬ... ГОЛОД... К ТВОЕМУ... ТЕЛУ... — повторял он безумной, сбивчивой мантрой. — Но... — он заскулил, выдыхая сквозь зубы. — Но ты делаешь это... слишком трудным... своим запахом... своими формами... своими... отказами... Его плечи судорожно вздрагивали, казалось, он вот-вот разорвёт себя изнутри. Элеанор чувствовала: запахи, тепло её тела, даже её страх — всё сводит его с ума. — Мне... нужно больше... нужно... — прохрипел он, изгибаясь дугой. Гортанный стон, вырвавшийся из его горла, был чистой, животной мукой. — Пожалуйста... Элеанор... — он практически выл. — Не заставляй меня... потерять контроль... Элеанор машинально отшатнулась. Холодный пот выступил на лбу, но она заставила себя держаться. Не показывать страха — иначе он почувствует это, и тогда она его уже не удержит. Горло сжало, по телу прошла дрожь. Решив, что безопаснее будет подчиниться — хотя бы частично — она раздражённо сплюнула в сторону. Подошла ближе, ни на секунду не отрывая от Кёнига взгляда, и отстегнула его поводок. Тот весь напрягся, мышцы налились сталью. Медленно пятясь, Элеанор потянулась к молнии своей грубой кожаной куртки. Отдёрнула её, оголяя шею. — Не смей... слышишь, не смей кусать меня, — процедила она сквозь зубы. Куртка упала на землю. Девушка осторожно опустилась на мягкую, влажную от недавней бойни траву, вглядываясь в каждое движение чудовища. Кёниг, глухо всхлипывая, пополз к ней, словно гигантская изуродованная собака, которой обещали еду. Его глаза — эти ледяные, полные жажды глаза — горели первобытным огнём. Глаза Кёнига широко распахнулись, когда Элеанор резко сбросила куртку, открывая гладкую, не тронутую кожу шеи. Мрак, обвивающий его сознание, на мгновение затих, чтобы дать место чистой, животной потребности. Он ощутил дрожь, которая пронзила его тело, как остриё ножа, и когти, вонзившиеся в землю, были последним, что удерживало его от того, чтобы броситься на неё — вонзить зубы в эту уязвимую плоть, утолить свою жажду. Он провёл языком по губам, ощущая вкус засохшей крови, которая покрывала его рот, и отвращение, которое эта кровь вызывала, было ничем по сравнению с тем, как его тело заурчало, жаждавшее заменить её на сладкую, тёплую, живую сущность девушки. Он ждал, замирая, и каждое его движение казалось запоздалым, будто он терял контроль над своим телом. Когда Элеанор медленно опустилась на мягкую траву, Кёниг застыл, словно зверь перед прыжком. Его грудь тяжело поднималась, а ошейник с металлическим звоном натирал его кожу, как напоминание о его слабости. Ледяные глаза, полные отчаяния и голода, жадно скользнули по зелёным глазам Элеанор, но в них блеснул и ужас. Он сдерживал не только своё тело, но и мысли, которые грозили выплеснуться в хаос. — Я не... не укушу... не сильно... только, если ты сама этого захочешь... — его голос был низким, почти неразборчивым, пробивающимся через хриплое рычание в груди. Медленно, с каждым движением, будто он был под гнётом невидимой тяжести, он начал ползти к ней. Его мускулистое тело, наполненное напряжением, двигалось так, как если бы он был натянутой пружиной, готовой сорваться в любой момент, если она только подаст малейший знак. Каждый его шаг был борьбой, а его жажда — желанием, готовым сожрать всё на своём пути. Когда он наклонился над ней, его маска была едва ли в нескольких сантиметрах от её шеи. Его дыхание было горячим и гнилым, источая жуткий запах разложения, но его шершавые губы всё-таки коснулись мягкой пыльной кожи. Он поглотил этот запах, как забытый наркотик, который наполнял его до самой глубины. Его дыхание стало глубоким и прерывистым, как дыхание зверя, поедающего свою жертву. — Ты пахнешь... пахнешь так... сладко... как свежее мясо... — он шептал это, словно потерянный в собственном безумии, и всё его существо сотрясалось от желания. Руки его дрожали, не касаясь её горла, но угрожающе висели над ней, готовые разорвать её, если она только позволит. Его ладонь, как нечто нечистое, скользнула по её руке, оставляя пятно крови на коже, как штамп, который он бы хотел оставить навсегда. Другая рука осторожно прикоснулась к её щеке, её лицо, кажется, было его последним образом, который он воспринимал с ясностью. Его палец скользил по её губам, оставляя следы своей крови, словно выжигал её память о том, что было человеческим. — Дай мне... дай мне твой поцелуй... дай мне твоё прикосновение... и я дам тебе... я дам тебе удовольствие... которого ты никогда не знала... как наркотик... что поглотит тебя... и сделает меня твоим... Элеанор безвольно развела ноги, не смея двигаться, но её рука, как тень, скользнула по шее, ощущая пульсацию крови, которая стала для неё тем единственным, что напоминало о человеческом. Отвращение, раздирающее её нутро, было тем, что она не могла победить, и всё её тело содрогнулось, когда она приподняла маску. Лишь его губы стали видны, и она, не сделав ни единого лишнего движения, замерла в миллиметре от его лица, как в ловушке. — Сделай это сам, — её голос был тихим, едва слышным, как шёпот, который не мог бы уловить никто, кроме него. — Я... я не могу... Кёниг издал прерывистый стон, когда пальцы Элеанор коснулись его шеи, её прикосновение было почти электрическим, несмотря на кровь и грязь, которые покрывали его кожу. Его губы приоткрылись, показывая острые зубы и розовую, нетронутую плоть под маской. Запах её пота смешивался с металлическим ароматом старой крови, и голова Кённига закружилась от этого гремучего коктейля из голода и желания. Он наклонился ближе, его губы почти касались её губ, дыхание смешивалось, и его голос пробился через низкий, хриплый рык. — Не могу... не могу сдерживаться дольше... Элеанор... Его рука скользнула от её щеки к затылку, его пальцы запутались в волосах. Он сжал их, не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала его силу и его отчаянную нужду. Медленно, почти мучительно, Кёниг сократил оставшееся расстояние. Его губы встретились с её, и это было как искра, разжигающая бушующее пламя. Он поцеловал её страстно, с отчаянным голодом, выплескивая всё своё желание. Он провёл языком по линии её губ, наслаждаясь её вкусом, который так гармонично сочетался с медным привкусом крови. Его другая рука скользнула по её бедру, его когти едва касались мягких изгибов её тела, будто пытаясь проникнуть через ткань. Он стремился разорвать преграду между ними, почувствовать её кожу на своей, отметить её как свою. Но пока что он ограничивался прикосновениями, ласками, поклонением ей с его шероховатыми, пропитавшимися кровью руками. Поцелуй Кёнига становился всё более настойчивым, всё более требовательным, как будто весь накопившийся в нём голод и тоска вырывались наружу. Он слегка прикусил её нижнюю губу, не достаточно сильно, чтобы оставить след, но достаточно, чтобы она задохнулась от этого и отозвалась на его жест. Он жадно проглотил её тихий вздох, углубив поцелуй, как будто хотел полностью овладеть её ртом. Рука Кёнига ласково оглаживала бедро девушки, слегка пощипывая, натягивая, смакуя нежную кожу сквозь одежду. Дорвавшись до желанного, он снова стал покладистым, рык сменился на довольное урчание. Не получив протеста, он осмелел и скользнул ладонью между ног, массируя пах. Пробегая пальцами вверх и вниз, желая завести девушку и принести немного удовольствия. — Ну всё! Достаточно! — Элеанор вздрогнула, выставив руки вперёд, чтобы сохранить хотя бы иллюзию дистанции между их телами. — Ты знаешь правила, ласки только ночью! Кёниг зарычал от бессильной ярости. Его массивное тело дрожало от усилия оставаться на месте, пока голод и жажда внутри него выли выдранными наружу псами — взять, подчинить, вцепиться зубами в то, что так сладко манило. Он облизал губы, слизывая кровавую слюну, ощущая вкус Элеанор, смешанный с металлической горечью его собственной крови. Его рука на мгновение сильнее сжала её волосы — жест грубый, почти болезненный, но в следующую секунду пальцы, с неохотой скользнув по шее, освободили её. Вторая рука — та, что жадно ласкала её бедро, — застыла, дрожа от напряжения, а затем медленно расслабилась. — Правила... да, я помню твои, блять, правила...— прорычал он, каждое слово отдавалось глухим презрением. — Нельзя... пока светло… но когда придет ночь… я ведь получу? Кёниг опустился на корточки, его тело было натянуто, как пружина, готовая сорваться в любую секунду. Ледяные глаза впились в неё, сверкая яростью и чем-то ещё — чем-то тёмным и безнадёжным. — Но это... это так тяжело... блять, так чертовски тяжело... держаться, когда ты так близко... такая тёплая... такая пахнущая… как жизнь. — Я стараюсь... стараюсь быть хорошим... быт тем монстром, которого ты хочешь... но ты... ты всё усложняешь... ты сама заставляешь меня срываться... Его взгляд скользнул по её телу, задерживаясь на каждом изгибе, который он так мечтал трогать, кусать, забрать себе. Тело Кёнига содрогнулось, когти вонзились в ладонь, сдерживая рвущийся наружу инстинкт. Ощущая, как вокруг сгущается опасность, Элеанор осторожно отползла назад, не отрывая взгляда от его драной маски. Только когда расстояние показалось ей безопасным, она вскочила на ноги и подошла ближе — ровно настолько, чтобы без лишнего риска зацепить карабин поводка за его ошейник. — Хватит скулить, Кёниг, — бросила она, даже не скрывая раздражения. — И даже не думай выкинуть что-то. Иначе я оставлю тебя валяться там же, где и нашла. Элеанор резко дёрнула поводок, заставляя его подняться. — Пошли. Надо найти место для ночлега. Кёниг послушно поднялся, но внутри всё в нём клокотало и выло. Он смотрел, как она отдаляется, натягивая цепь, как будто он — просто кусок мертвечины, безмолвная псина на привязи. Оставишь... Слово с ядом вгрызлось в его голову. Бросишь меня, как подохшую старую псину... Он чуть склонил голову, тяжело дыша через маску, всё ещё ощущая на языке привкус её крови. Элеанор шла перед ним — сильная, гордая, уверенная, а он плёлся следом, как раненный зверь, которого держат за горло одним только приказом. — Но только пока ночь не придёт, — пронеслась в его голове тёмная мысль, свернувшись там клубком. — Когда стемнеет. Я сделаю это грубо. Ты будешь молить меня остановиться, пока я буду натягивать твое тело. Я заткну тебе рот, заставляя давиться моими пальцами. Разорву твою узкую пизду, чтобы кровь стекала по бедрам. Буду ломать тебя, до хруста в костях. Заполню тебя спермой… ох! Тебе придется работать своей дыркой до самого утра. Я заставлю тебя полировать языком мой член, а потом…— Кёниг усмехнулся.— Главное дождаться ночи. — Над чем ты там веселишься?— раздраженно спросила Элеанор, не оборачиваясь. Поводок натянулся. Кёниг снова усмехнулся под маской — жестокой, мертвой ухмылкой, которая уже не имела ничего общего с человеком. — Пошли...— эхом отозвался он. "Пошли, как будто я всё ещё принадлежу тебе. Как будто ты контролируешь меня." Небо на западе темнело, ночь была ближе, чем ей казалось. Место для привала нашлось на опушке — жалкий клочок земли, затоптанный зверьми, окружённый сгнившими корягами. Небо наливалось тяжёлой сталью, обещая скорую, липкую темноту. Элеанор деловито разложила рюкзак, проверяя снаряжение, почти не глядя на Кёнига. А он стоял, слегка покачиваясь, ссутулившись, как сломанная игрушка. На каждом его вдохе слышался влажный, глухой скрежет — будто внутри лёгкие раздирал кто-то с ржавыми когтями. Элеанор бросила на него взгляд через плечо. — Сядь. — приказала коротко, как команда собаке. Подойдя к дереву она обмотала цепь вокруг ствола, подергав для надежности. Кёниг замер... а затем медленно, как будто через сопротивление земли, опустился на колени. Его руки дрожали. Он зарычал сквозь стиснутые зубы. Тонкие дорожки слюны тянулись с его губ, темнея на траве. Кёниг смотрел, как ветер треплет её волосы. Как заходящее солнце освещает изгиб шеи. Как под тонкой тканью футболки движется грудная клетка в такт дыханию. "Разорви её. Сломай её. Сделай своей, пока не стало поздно." Его ладони сжали грязь. Из-под маски вырвался стон — глухой, чудовищный, полный такой муки, что, притаившиеся в кронах деревьев птицы, с криком взмыли в небо. Элеанор снова взглянула на него — быстро, резко, как хищник, который почуял неладное. Он встретил её взгляд. Их глаза сцепились в воздухе — её холодный, властный, и его — бешеный, голодный, молящий. Кёниг рванул вперёд на коленях, словно его что-то подожгло, но цепь натянулась, заткнув порыв. Он захрипел, уткнувшись лбом в землю, сжав кулаки до белых костяшек. — Ты знаешь правила, Кёниг... — тихо, почти ласково отозвалась Элеанор, как успокаивают собаку, которая должна вот-вот сорваться. Тварь внутри него завыла. "Ночью. Только ночью. Терпи." И он замер. На коленях. С цепью на шее. С оскалом, который она не видела — но который был обещанием.***
Элеанор двигалась бесшумно, точно призрак в сумерках. Костёр уже трещал, выбрасывая искры в тусклое, пахнущее сыростью небо. Сухие листья шуршали под ногами, запах дыма смешивался с едва уловимой, мертвой вонью от Кёнига — вонью крови, старой боли и чего-то ещё. Элеанор тщательно проверила карманы и рюкзак: нож, спички, аптечка, кусок вяленого мяса, несколько бинтов. Всё на месте. Передохнув, направилась в лес. Вниз по склону, в сторону, где между деревьями серебрилась речка. Вода оказалась ледяной, обжигающе холодной. Элеанор хмуро смотрела на рябь, вызванную ее касанием, исчезающую в чёрной глубине, а потом — решительно начала стаскивать с себя одежду. Кровь на её коже запеклась плотными корками, прилипла к волосам на затылке. Пот, грязь, пыль дороги. Она должна была это смыть. Она вошла в воду почти беззвучно, зажмурившись от ледяного шока, отмываясь как можно быстрее, пока холод не проник глубже. Каждое прикосновение холодных рук будто сдирало слой усталости. Но вместе с тем где-то внутри шевелился тревожный инстинкт. Она знала, слишком хорошо знала, что нельзя оставлять Кёнига одного надолго. Он был хорошим мальчиком. Послушным. Большую часть времени. Вернувшись к лагерю, Элеанор увидела, что Кёниг сидит там, всё так же на коленях, цепь туго натянута. Он уставился в костёр, словно загипнотизированный его танцем. Его дыхание было частым, почти судорожным, а на руках, вцепившихся в землю, проступали вены, как у марионетки на слишком тугих нитях. Элеанор подошла, отстегнула карабин — резким движением, без намека на нежность. — Палатку. — коротко бросила она. Кёниг вскинул на неё глаза, в которых плескалась какая-то мутная, голодная тоска. Он не ответил. Просто встал, одним движением, тяжёлым и грациозным одновременно, как зверь встает на лапы. Элеанор наблюдала, как он начал ставить палатку. Его движения были резкими, почти механическими, но каждый раз, когда он случайно ловил на себе её взгляд — он замирал. Как будто искушение схватить её, повалить в грязь, вцепиться зубами в шею, было прямо под кожей, готовое вырваться наружу. Но он знал. Он знал правила. Элеанор развернулась и ушла обратно к речке, оставив его одного. Вечер только начинался. Когда Элеанор скрылась между деревьями и тени проглотили её силуэт, Кениг замер. Он стоял рядом с наполовину собранной палаткой, сжимая колья в руках так крепко, что кожа на костяшках побелела. Его грудь ходила ходуном, короткие, рваные вдохи звучали в вечерней тишине, как рычание зверя, которому велели сидеть рядом с мясом и не трогать его. Он медленно опустился на корточки. На земле, рядом с костром, лежала куртка Элеанор. Он замер, глядя на неё. Потом, словно его кто-то дёрнул за невидимую нитку, потянулся вперёд. Его пальцы — грубые, в шрамах, испачканные землёй — осторожно сжали ткань. Поднёс её к лицу. И вдохнул. Мир качнулся. Запах Элеанор ударил в ноздри, как яд. Запах костра, кожи, её тела... живого, горячего, слишком близкого. На миг Кёнигу показалось, что он поднес к лицу ее освежеванную шкуру. Что её пульс бьется у него под языком. Он зарычал — низко, хрипло, почти жалобно. Он бросил куртку обратно, будто обжёгся, но через секунду снова потянулся к ней. Сжал её обеими руками, прижал к лицу, к груди, как утопающий хватается за клочок плавучей древесины. Его тело дрожало. Глаза метались. Челюсть ходила ходуном. Кёниг начал раскачиваться взад-вперёд, как зверь в клетке. — Она велела... — выдавил он шёпотом, сиплым, будто в горле застряло что-то ржавое. — Она велела быть хорошим... Она велела... Он засмеялся. Тихо, страшно. Костёр потрескивал рядом, и каждый его всполох отбрасывал на лицо Кёнига судорожные тени — будто что-то внутри него рвалось наружу, разрывая его на куски. Он резко встал. Кожа на шее под ошейником вздулась. Он мотнул головой, точно пытаясь стряхнуть наваждение, вцепился руками в ошейник, удерживая себя физически. Один рывок — и он сорвёт его. Один рывок — и он побежит за ней. Засада была в том, что он не хотел убивать её. Он хотел... другого. Чего-то не менее опасного. Не менее необратимого. Кёниг медленно опустился на колени и, как ребёнок, просто прижался лбом к земле. Тихий гул рос у него в ушах, заглушая всё остальное. Он выл — тихо, едва слышно. Он боролся. И с каждой минутой проигрывал. Кёниг тяжело дышал, стоя на коленях в грязи. Кто-то быстро прицепил цепь на ошейник. Элеанор стояла сзади, разочарованно рассматривая тело в ногах. Она держала цепь в одной руке, раздумывая — дёрнуть сразу или дать ему ещё секунду свободы. Её взгляд был холодным, отстранённым. Она даже не пыталась скрыть брезгливость, глядя на грязного, растрёпанного монстра перед собой. Подошла ближе, кивнула на брезентовый рулон на земле. — Палатку ставь, урод, — коротко бросила она, словно командуя собакой. Кёниг вздрогнул, не то от злости, не то от надежды. Медленно, как дикий зверь, который боится, но всё равно выполнит, он начал распутывать брезент кровавыми пальцами. Цепь звякнула, когда Элеанор чуть сильнее натянула её — не для того чтобы задушить, просто напомнить: она держит конец. Пару раз он обернулся, глядя на неё снизу вверх своими ледяными глазами, полными звериной тоски и ярости. Она стояла, прислонившись к дереву, лениво наматывая кусок цепи на запястье, словно заранее готовясь к тому, что, возможно, придётся его валить на землю, если что-то пойдёт не так. Когда палатка начала хоть отдалённо напоминать убежище, Элеанор, не спуская с него глаз, медленно подошла, оценивая работу. Она ткнула ногой небрежно собранный край брезента. — Это что за дерьмо? — тихо спросила она, голос её был сухим. Кёниг съёжился, словно ожидая удара. И правильно ожидал. Она резко дёрнула цепь вниз — ошейник врезался ему в шею, и он захрипел, рефлекторно прижимаясь к земле. Элеанор склонилась над ним, её тень упала ему на лицо. — Еще раз так накосячишь — останешься ночевать на улице. Она говорила почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше ужаса, чем в любом крике. Отпустив цепь, она сделала шаг назад и холодно бросила: — Переделай. Когда палатка наконец была готова, Элеанор с удовлетворением потянулась. Встав на ноги, она отряхнулась, бросив взгляд на Кёнига. Его огромная фигура, безмолвно наблюдала за ней. — Я спать. Там внизу речка, иди помойся… и ради Бога, отскреби эту кровь. Кёниг стиснул челюсти, обжигаемое чувство несправедливости и ненависти вспыхнуло снова, но он лишь кивнул, молча повернувшись и исчезая в темноте, его шаги эхом раздавались в тишине леса. Вода была ледяной, но он не мог позволить себе даже на мгновение усомниться в ее приказе. Он медленно вошел, ощущая, как холод пронизывает его до костей. Прикрыл глаза, пытаясь избавиться от этой парализующей пустоты, которую несла с собой каждая мысль о том, кем ему пришлось стать. Стать её рабом, стать её псом. Леденящий холод не щадил его. Вода смывала не только кровь, но и всё, что осталось от его человечности. Когда он наконец выбрался на берег, то потянулся, разминая затекшие позвонки. Кёниг вернулся к лагерю, ощущая, как его тело снова окутывает тьма. Он замер у входа, принюхиваясь, словно дикий зверь. Осторожно заглянул внутрь. Элеанор спала, не стала дожидаться его возвращения, уверенная в своем контроле. Наивная. Тишина в палатке была густой, звенящей, нарушаемой лишь её ровным дыханием и бешеным стуком его собственного сердца, которое колотилось о рёбра, как пойманная в ловушку птица. Он стоял на коленях у входа, застывший, впитывая каждый звук, каждый запах. Мокрые волосы холодными прядями липли ко лбу под маской, вода с его тела стекала на брезентовый пол, образуя тёмные, расползающиеся лужицы. Он пах холодной речной водой, мокрой землёй и всё той же, въевшейся в саму плоть, медленной смертью. Элеанор спала на спине, рука была закинута за голову, обнажая шею — загорелую, тонкую, с едва заметной пульсирующей веной под кожей. Её губы были чуть приоткрыты, а на лице застыло выражение усталого, но твёрдого спокойствия. Она доверяла цепи. Воздух внутри палатки был пропитан её дыханием, её теплом, её жизнью. Для его извращённых чувств это было подобно удушающему, пьянящему наркотику. Он медленно, с нечеловеческим усилием, пополз вперёд. Брезент шуршал под его коленями, каждое движение было оглушительно громким в этой давящей тишине. Он был тенью, скользящей по краю её сна, хищником, переступающим последнюю черту. Кёниг остановился в сантиметре от неё. Его тень накрыла её полностью. Он мог просто наклониться и вонзить зубы. Один точный, стремительный укус — и её агония смешается с его экстазом. Его руки, всё ещё ледяные от речной воды, дрожали. Кёниг медленно поднял их, позволив им повиснуть в воздухе над её спящим телом — над горлом, над грудью, над бедром. Он рисовал в пространстве контуры того, что скоро, очень скоро станет его. Ночь. Она сказала... ночью. Его дыхание стало прерывистым, хриплым. Из горла вырвался сдавленный, скрипучий звук, нечто среднее между стоном и рычанием. Он не мог больше ждать. Ожидание было хуже любой пытки. Оно разъедало его изнутри, превращая в сгусток голода и ярости. Монстр наклонился ниже. Его маска почти коснулась её щеки. Он вдыхал её запах — чистый, несмотря на грязь мира вокруг, запах кожи и сна. Его язык, шершавый, как наждак, провёл по обнажённым клыкам, смачивая их. — Элеанор, — голос был едва слышным шёпотом, царапающим тишину. — Проснись. Одна его рука, всё ещё висевшая в воздухе, медленно, с невероятной, чудовищной нежностью опустилась на её живот. Просто лёгкое, ледяное прикосновение кончиков пальцев к мягкой плоти. Он чувствовал, как под пальцами бьётся жизнь — горячая, хрупкая, невероятно сладкая. — Пора... — прошипел он, и его голос сорвался на низкий, животный рык. — Правила... ты сказала... ночью. Ночь пришла. Его пальцы надавили, всего на миллиметр, всего лишь намёк на силу, которая в них таилась. Второй рукой он схватил край её одеяла и с резким, грубым движением стащил его, отбрасывая в угол палатки. Холодный ночной воздух густым, тяжёлым потоком хлынул на её кожу. — Я ждал... — его шёпот стал громче, гулкими, ненасытными тирадами, заполняющими всё пространство вокруг. — Я ждал, как хороший мальчик. Слушался. А теперь... Рука опустилась на бедро, заставляя девушку непроизвольно вздрогнуть во сне. Кёниг навис над ней, его маска теперь была прямо над её лицом, его дыхание — горячее, гнилое, пахнущее могильной землёй — обжигало её губы. — Проснись и посмотри на меня, — это уже был не шёпот, а приказ, полный непереносимой, тёмной власти. Элеанор резко вскрикнул и распахнула глаза, попытавшись сесть, но тут же была уложена обратно грубым толчком. Сжимая в пальцах брезент, она испуганно сверкнула глазами и, попытавшись придать голосу уверенности, тихо прорычала: — Слезь с меня... сейчас же! Я сама решу когда пора! — глаза её неотрывно следили за тварью, ресницы дрожали, взгляд метался от когтей к стеклянным глазам за маской, и всё её тело, замершее в напряжении, выдавало только одно — звериный страх. Рычание, которое вырвалось из его груди, было низким, вибрирующим, похожим на звук ломающегося камня. Оно не было ответом на её слова — оно было их отрицанием, физическим воплощением той тьмы, что окончательно поглотила его. Его пальцы сжали плечо, не оставляя синяков ещё, но обещая их — обещая целую коллекцию новых отметин поверх старых. — Что? — этот приказ, эта попытка контроля, прозвучала для него как детский лепет. Он медленно, с чудовищным театральным эффектом, покачал головой. Брезент палатки скрипел под его весом. — Нет, — голос был густым, пропитанным голодом и безумием, проскальзывающим сквозь хрип. — Нет, Элеанор. Сейчас решаешь не ты. Не сегодня. Ты... пообещала.— он наклонился ещё ближе. Прорези маски были пустыми, бездонными колодцами, но Элеанор чувствовала на себе тяжесть его взгляда, пронизывающего плоть и кости. — Ты дразнила. Целый день. Своим запахом. Своими взглядами. Своими... отказами. — Каждое слово он сопровождал лёгким, почти ласковым движением большого пальца по её бедру, но это была ласка палача, проверяющего остроту лезвия. — Ты думала, я не вижу? Как ты смотришь на меня с отвращением... и как твоё сердце бьётся быстрее, когда я подхожу слишком близко. Ты играла с огнём, Элеанор. А теперь... — он глубоко вдохнул, втягивая её испуганный запах, словно наркотик, — ...огонь пришёл забрать свою дань. Его свободная рука вдруг рванулась вверх, не к её шее, а к поясу её брюк. Грубые, сильные пальцы впились в ткань. — Ты сказала: «ласки только ночью». Ночь наступила. Я пришёл за ласками. Сквозь материал он нащупал ее теплую плоть, сжал её, заставив дёрнуться и издать ещё один, уже полностью панический, вскрик. Его собственное тело содрогнулось в ответ — не от жалости, а от предвкушения. — Я буду... нежен, — солгал он, и в его хрипе прозвучала непереносимая, извращённая нежность. — Если ты будешь хорошей девочкой. Если не будешь... — он резко дёрнул за пояс, и раздался неприличный, громкий звук рвущейся ткани. — ...мешать мне. Элеанор тихо вскрикнула — сдавленный звук сорвался с её горла и тут же утонул в ночной тьме. Она рванулась в сторону, извиваясь под тяжестью мужчины, словно пытаясь выскользнуть из его хватки. Пальцы судорожно скользнули по брезенту, ноги дернулись, но тело Кёнига лишь сильнее прижало ее к полу, не давая вырваться. Её сопротивление, ее жалкая попытка избежать неминуемого — это был не отпор. Это было топливо. Это был тот самый первобытный инстинкт, заставляющий хищника сжимать челюсти, бить сильнее. Его тело, массивное и нечувствительное к её слабым попыткам, лишь пригвоздило её к полу ещё основательнее, вжав в холодный брезент. Из-под маски вырвался звук — не рык, а нечто более страшное: низкое, довольное урчание, похожее на гудение высоковольтного провода перед разрядом. — Тише, тише, моя дикая девочка — прошептал он, его голос был обжигающе горяч. — Куда ты собралась? Грубые пальцы, не встречая более серьёзного сопротивления, вцепились в белье и с сухим звуком рванули. Холодный воздух палатки обжёг обнажённую плоть, и Элеанор дёрнулась снова, уже чисто рефлекторно. Кёниг наблюдал за этой дрожью, за этим внезапным проявлением уязвимости, словно за гипнотизирующим зрелищем. Его дыхание стало прерывистым, слюна капнула из под маски на кожу. — Вот видишь... — он провёл ладонью по обнажённому бедру, его шершавые, покрытые шрамами и засохшей кровью пальцы были ледяным контрастом её горячей коже. — Ты уже готова.. Пальцы, всё ещё ледяные, провели по внутренней стороне её бедра, грубо, почти по-хозяйски, отмечая территорию. Элеанор вздрогнула, и из её горла вырвался сдавленный, беспомощный звук. Кёниг отреагировал на него низким, одобрительным рычанием. — Я... постараюсь... не порвать тебя... сразу, — прошептал он, и в его голосе прозвучала неправдоподобная, искривлённая попытка утешения. — Но ты... ты должна... — он оторвался от её шеи, — ...просить. Просить меня об этом. Скажи... скажи, что хочешь этого. Скажи, что хочешь меня! — НЕТ! — НЕТ? — он проревел так, что стены палатки затрепетали. Его рука, удерживавшая Элеанор, стала тисками, и она почувствовала, что кости вот-вот треснут под давлением. — ТЫ СКАЖЕШЬ "ДА"! ТЫ ВЗМОЛИШЬСЯ ОБ ЭТОМ! Он дернул голову девушки, обнажая шею полностью, и его зубы впились в нежную кожу. Острая боль пронзила её, и Элеанор закричала по-настоящему, голос сорвался в визг. Кёниг лишь презрительно усмехнулся и резко вогнал внутрь два пальца, начав грубо растягивать плоть девушки. Не обращая внимания на ее жалобные всхлипы и вскрики, он с каждым разом глубже и сильнее вгонял пальцы внутрь, второй рукой удерживая ее на месте за волосы. Это не было прелюдией, это не было попыткой завести Элеанор, это был жестокий урок, который она должна была усвоить. Кёниг с садистским наслаждением наблюдал, как закатываются ее глаза, как рот беззвучно открывается в немом крике, он издал удовлетворённое, низкое урчание, похожее на рык сытого зверя и резко ввел третий палец. Спустя несколько минут терзаний, он резко вытащил все пальцы и Элеанор тихо всхлипнула. Кёниг усмехнулся под маской, низко, победно и быстро перевернул её на живот с грубой, почти небрежной силой, вжав лицо в холодный, пахнущий пылью брезент пола. Он не дал ей опомниться, навалившись сверху, прижимая её таз к земле, лишая последних намёков на свободу. Одной рукой снова схватил за волосы у затылка, грубо оттягивая голову Элеанор назад, выгибая спину неестественной, болезненной дугой. Его рука, испачканная смазкой, схватила где-то под коленом, грубо разведя ноги шире. Элеанор вздрогнула и попыталась оглянуться, но ее снова вжали лицом в пол. Послышался металлический скрежет застёжки и резкий звук расстегивающейся молнии. Сердце её упало, превратившись в комок ледяного ужаса. Два пальца грубо скользнули к ней в рот, набирая слюны. — Проси, — вдруг грубо приказал Кёниг, и его голос дрогнул от возбуждения. — Проси меня, Элеанор. Или я войду... как есть. И порву тебя на куски.— он слегка, почти нежно, надавил, и она почувствовала как сухая головка неприятно проталкивается внутрь, угрожая разорвать девушку. «Нет», — хотела крикнуть она, но язык не слушался, заплетаясь вокруг его пальцев, а горло выдавало лишь хрип. Он ждал. Дышал ей в затылок — горячее, влажное, пахнущее железом и смертью. Его ожидание было хуже любого действия. Оно висело в воздухе, тяжелое и липкое, как паутина. Что-то внутри Элеанор сломалось. Не тихо, не покорно. Её тело дёрнулось в последней, отчаянной судороге протеста. Но звук, который вырвался из её пересохшего горла, был другим. — Пожалуйста...— тихий, сорванный шёпот. Плевок в собственное достоинство. Капитуляция. Кёниг замер. Его пальцы в её волосах ослабили хватку. Он будто прислушивался, проверяя, не показалось ли. — Громче, — прошипел он, и в его голосе заплясали искры торжествующей жестокости. Он двинул бёдрами, и тупое, сухое давление стало невыносимым, граничащим с разрывом. — ПОЖАЛУЙСТА! — выкрикнула Элеанор, и голос сорвался на визг. Слёзы, которых она не чувствовала, хлынули из глаз, смешиваясь с пылью на брезенте. — Пожалуйста, чёрт возьми, да, делай это, просто сделай это! Мгновенная тишина. И потом — низкий, победный рык, от которого содрогнулся воздух. Его рука рванула с её рта, слюна тянулась серебряной нитью. Послышался глухой шлепок, влажный звук, и он вошёл в неё одним резким, отлаженным движением. Боль. Острая, разрывающая. Элеанор вскрикнула, её тело выгнулось, пытаясь бежать, но он уже был внутри, заполняя её, раздвигая, пригвождая к полу всем своим весом. Он не дал ей опомниться, не дал привыкнуть. Его руки вцепились в её бёдра, когти впились в кожу, и он начал двигаться. Не ритмично, не пытаясь доставить удовольствие. Методично, грубо, почти яростно, как будто выбивая из неё всё сопротивление, всю волю, всё, что делало её Элеанор. Он навалился на неё всей тяжестью, его маска терлась о её щёку, а в ухо лились хриплые, бессвязные слова. — Ты ведь знаешь... знаешь, как надо... Каждый толчок отзывался глухим ударом в кости, вбивая её в землю. Воздух выходил из лёгких порывами, крики застревали в горле. Мир сузился до боли внизу, до его тяжёлого дыхания, до вкуса собственных слёз и пыли на губах. Он говорил, бормотал, рычал. О том, как она пахнет теперь — страхом и им. О том, как тесно внутри нее. О том, что она наконец-то на своём месте. Его слова были такими же грубыми, как и его движения, и каждое из них било больнее, чем сам акт. Элеанор закрыла глаза. Она где-то там, далеко. Наверху, под сводом деревьев, где тени пляшут от света костра снаружи. Она смотрела оттуда на саму себя — на согнутое, дрожащее тело, на запрокинутую голову с мокрым от слёз лицом, на спину. А он всё не кончал. Его темп лишь нарастал, движения становились всё более резкими, животными. Он кусал её за плечо, за шею, не прокалывая кожу, но оставляя синяки, метки. Его рычание перешло в сплошной, непрекращающийся гул, вибрацию, которая шла от него и входила прямо в неё. «А ведь я могла просто оставить его там гнить.» Мысль была настолько абсурдной, что её тело сотряс не крик, а короткий, истерический смешок, тут же перешедший в надрывный кашель. Кёниг воспринял это иначе. Он замер на мгновение, его движение прервалось. — Нравится? — довольно прохрипел он. И это стало последней каплей. Его жажда не только тела, но и хоть какого-то отклика, даже такого — сломанного, искажённого догнала его. Оргазм настиг внезапно, с низким, сдавленным стоном, больше похожим на предсмертный хрип. Он вогнал себя в неё до предела, застыв, тело напряглось в одну твёрдую, дрожащую дугу. Кёниг издавал звуки — хриплые, гортанные, нечеловеческие. Потом он рухнул на девушку, весь вес, вся тяжесть. Тишина. Только его тяжёлое, прерывистое дыхание и тихий, ровный гул в её собственных ушах. Боль медленно отступала, оставляя после себя пустоту. Глухую, бездонную, всепоглощающую. Кёниг пролежал так, кажется, вечность. Потом медленно, с неохотным скрипом, поднялся, выходя из неё. Воздух хлынул на воспалённую кожу ледяным потоком. Элеанор не двигалась. Она чувствовала, как по внутренней стороне её бёдер что-то тёплое и липкое медленно растекается. Элеанор медленно, с невероятным усилием, подняла руку. Провела пальцами по липкому бедру, потом подняла их к глазам. В тусклом свете они казались просто тёмными. Она не плакала. Она просто смотрела. Ночь только начиналась.
