Сборник глупеньких зарисовок с фелаями/достогоголями

Юноша в длинных черных одеждах стоял напротив алтаря, закрыв свои темно-фиолетовые глаза. В его руках болтались деревянные четки, отсчитывая молитвы, которые он шептал себе под нос, шевеля губами. Напротив него на алтаре лежала книга, в которую он подглядывал. Воздух в церкви был тяжёлым — пахло ладаном, старым деревом и воском. В тишине раздавался скрип половиц. — Святой Отец, можно? — застенчиво послышалось сзади, и он повернулся, с удивлением глядя на прелестного, словно ангел, молодого человека. Тот стоял в дверном проеме, светлый, почти прозрачный в лучах солнца, которые пробивались сквозь замысловатые витражи и окрашивали его волосы в золотисто-алые оттенки. Белая рубашка, светлые волосы, заплетенные в длинную косу, голубые глаза с поволокой. Ангел. Настоящий ангел. — Да, заходите, секунду, — священник отвернулся к алтарю, закрывая книгу, но не успел он оглянуться, как плечи накрыли сильные руки, с нажимом массируя затекшие мышцы. Они спустились ниже, поглаживая его грудь и живот через ткань сутаны. На шее сзади Федор почувствовал горячее дыхание, прерывистое от тихого и наглого смеха. — Фе-едо-ор, — заискивающе и немного игриво протянул молодой человек, отчего священник вздрогнул, стискивая зубы. Разумеется, он узнал этот голос и этот смех. И корил себя за то, что не смог сразу разобраться, кто в очередной раз пожаловал к нему. Демон. Тот самый, который являлся ему каждую ночь в снах и в самых неподходящих моментах — когда Федор стоял перед алтарем, читал проповедь прихожанам, когда лежал в своей узкой келье и пытался заснуть. И каждое утро Федор просыпался в липком поту и, стоя на коленях перед иконами, до рассвета вымаливал прощение за грехи, которые совершал только во снах. — Повелись да? Как я вас, а? Как поживает мой дорогой друг? — голос Николая сочился насмешкой, от чего у Федора внутри всё переворачивалось. — Ты мне не друг, дьявол, изыди, — Федор попытался развернуться, чтобы посмотреть демону в лицо, но его держали очень крепко. Длинные пальцы впились в плечи почти больно, и священник чувствовал, как его тело предательски расслабляется в этой хватке, а голова наклоняется, подставляя чувствительный загривок. — И перестань донимать меня, Николай, ты не сможешь меня сломать. — Ага, все так говорят, — дьявол наигранно скучающе зевнул, крутя между пальцами свою длинную светлую косу, и Федор зажмурился, прогоняя это наваждение, возвращаясь к молитвам и игнорируя демона ему на зло. Он вздохнул, сосредоточиваясь, шевеля губами, перебирая четки. «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небесного водворится…» — но слова путались, потому что он чувствовал дыхание Николая на своей шее — горячее, влажное, с легким привкусом чего-то сладкого, что кружило голову сильнее любого фимиама. Он чувствовал, как грудь Николая прижимается сильнее к его спине, как пальцы демона сжимают его талию, как тепло и твердость чужого тела проникает сквозь ткань сутаны и заставляет кожу гореть. — Ну, Отец, поговорите же со мной! — Николай фыркнул, обхватил его руками за грудь и положил подбородок ему на плечо, глядя через него на алтарь и на раскрытый молитвенник. — Разве вы не этим тут занимаетесь каждый день? Разговариваете с теми, кто приходит к вам за советом. Вот и я пришел за советом… Или за чем-то другим… — он хихикнул, повернул голову и выдохнул прямо в ухо Федору. Федор не отвечал. Он смотрел прямо перед собой, на крест распятия, и читал молитву — вслух, отчетливо, чтобы этот черт отстал от него. «Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи и от словесе мятежна...» — но когда пальцы Николая легли ему на кадык, а губы коснулись загривка — коротко, невесомо, почти благоговейно, — голос священника дрогнул, и молитва превратилась в бессвязный шепот, а потом в тихий стон. — Вы же знаете, что я сильнее вашей веры? — прошептал Николай уже серьезнее, и его губы снова коснулись шеи Федора, а руки огладили худую грудь сквозь одежду. — Сильнее любых ваших молитв. Сильнее даже вашего бога. Я здесь, я настоящий, вы ведь чувствуете? А он просто бездушная картинка на стене. Что он может вам дать, м? — Прекрати! — выкрикнул Федор, но голос его сорвался, и в этом крике не было силы. Была только мольба о пощаде или о том, чтобы демон не останавливался, Федор и сам не знал, чего он хочет. И это его пугало. — Ой, да бросьте, что в этом такого? — Николай усмехнулся, и его уверенные пальцы начали расстегивать пуговицы на сутане Федора — медленно, одну за другой, с каким-то почтительным любопытством, как будто он разворачивал драгоценный подарок. — Вы же сами этого хотели. Я слышал, как вы звали меня во сне почти каждую ночь. — Это мерзко, — прошептал Федор, но его тело уже подавалось назад, навстречу этим рукам, и он ненавидел себя за эту предательскую слабость. — То, что ты делаешь… это мерзко. — Я вижу вас насквозь, — Николай прижался к его спине, игнорируя эти слова, и Фёдор почувствовал, как что-то твердое упирается ему в поясницу. Через ткань сутаны, через брюки он чувствовал член демона, горячий, пульсирующий, прижатый к его ягодицам. — Чувствуете мое желание, Святой Отец? Чувствуете, как я хочу вас? — Д-да, — сипло выдохнул Федор, и это признание сорвалось с губ прежде, чем он успел его проглотить. — И то, как вас потряхивает, это не страх, — продолжал Николай, вжимаясь членом в его ягодицы через ткань сильнее, дразня, надавливая, и Федор чувствовал, как от этого давления у него подкашиваются колени. — И что же это? — выдохнул Федор, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, горячий узел, как кровь приливает к щекам, к шее, к тому месту, которое должно было быть мёртвым для греха, но вместо этого уже пульсировало в такт сердцебиению от одних только прикосновений. — Вожделение, — горячо прошептал Николай ему на ухо, и его губы коснулись мочки, и Федор вздрогнул всем телом. — Желание открыться, подчиниться, дать мне насладиться вашим телом, дать волю тому, что вы так долго подавляли. Я знаю, вы хотите этого. — Господи, — выдохнул Федор, закрывая глаза, потому что смотреть на распятие было невыносимо. Он чувствовал себя жалким предателем, но не мог остановить Николая и не мог остановиться сам. — От вас так сладко пахнет грехом, вам это нравится, не так ли? Вы уже такой твердый, — прошептал Николай, и его пальцы скользнули по животу Федора, обводя пупок, спускаясь ниже, к ремню брюк, поддразнивая медленными поглаживаниями. — Ничего не могу с собой поделать, вы так невинны, но вместе с этим в вас разгорается похоть от одних только моих касаний. Вам ведь нравится… — Это грех, это большой грех… — Федор мотнул головой. — Шшш… В этом ведь нет ничего плохого, это так приятно, обещаю… Вряд ли ваш бог когда-либо даст вам почувствовать такое, а я могу, я сделаю вам хорошо. Я доставлю вам такое удовольствие, какое вам и не снилось, Отец. — Вера и единение с богом — это высшая степень удовольствия, — упрямо прошептал Федор. — Правда? — усмехнулся демон за его спиной, продолжая крепко держать его в руках так, что не выбраться. — Поэтому вы так дрожите от моих рук? — Изыди, бес… — А это даже заводит, — продолжал демон, и его руки скользнули ниже, к поясу, поглаживая живот Федора через ткань. — То, как вы пытаетесь карабкаться вверх, когда вас тянет на дно. — Прошу, не надо, — голос священника дрожал, и он ненавидел себя за эту дрожь. — Зачем тебе я? Я ведь ничего тебе не сделал. Я просто молюсь и верю… — В том-то и дело, — Николай прижался сильнее, и его губы снова коснулись шеи Федора, оставляя влажный след. — Вы верите, искренне верите. И от этого вы становитесь только слаще. Вы даже не представляете, как я люблю таких, как вы. Святых и невинных, тех, кто дрожит от одного моего прикосновения, но продолжает молиться, надеясь на несбыточное спасение. Я люблю ломать таких, смотреть, как вы сдаётесь, предаетесь грехопадению. Федор стоял, не поворачиваясь, со стыдом и мольбой о помощи глядя прямо перед собой на крест распятия. Он не мог повернуться. Он боялся, что если повернется и увидит лицо Николая, то окончательно потеряет контроль, и тогда уже точно не будет пути назад. — Знаете, Святой Отец, — прошептал Николай, расстегивая последние пуговицы на его сутане, и Федор чувствовал, как ткань сползает с плеч, — я искушал многих священников. Многие из них ломались после первой же ночи. Они плакали, они молили меня и своего Бога о пощаде, они обещали всё, что угодно, лишь бы я остановился. А потом они сами умоляли продолжать и становились моими падшими игрушками. Но вы, Федор… вы особенный. Он сглотнул, чувствуя, как пальцы демона бережно берут черную ткань и тянут ее прочь, скидывая на пол. — Я приходил к вам каждую ночь, — продолжал Николай, отстраняясь, чтобы полюбоваться, и Фёдор стоял теперь перед ним в одной тонкой рубахе, которая почти ничего не скрывала под собой. — Шесть месяцев я искушал вас во сне. Я показывал вам такие образы, от которых любой другой священник давно бы сломался. Но вы продержались дольше всех. Вы очень стойкий, Федор, и от этого ломать вас куда приятнее, чем остальных. — Я… я же молился, — выдохнул Федор, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Я просил у бога защиты. Я… — Вы молились, — тихо и вкрадчиво согласился Николай, и его пальцы начали расстёгивать пуговицы на рубашке Федора, медленно, почти нежно, и это нежность была для него страшнее любой жестокости. — Но разве это принесло вам пользу? Разве это имело какой-то смысл? Больший, чем смысл моих рук на вашем теле? Рубашка упала на пол. Федор стоял перед демоном в одних натянутых в паху брюках, бледный и дрожащий. Он прикрылся руками, но Николай мягко убрал их, удерживая за запястья, и развернул Федора к себе лицом, любуясь румянцем и блестящими глазами. — Не прячьтесь, — прошептал он, и его голос был низким, ласковым, почти гипнотическим. — Вы так красивы, Святой Отец. Ваша кожа как фарфор, а плечи такие хрупкие... Я хочу целовать каждый сантиметр вашего потрясающего тела. Вы даже не представляете, как я ждал этого момента, как сильно я хотел увидеть вас таким открытым и беззащитным… абсолютно беспомощным, брошенным вашим Богом. Федор закрыл глаза, чувствуя, как пальцы Николая гладят его грудь, сжимают соски, царапают ногтями живот, спускаются к поясу брюк. Ему было стыдно и страшно. Но его тело — его предательское, грешное тело — тянулось навстречу этим рукам, выгибалось, требовало большего. — Видите, как вы прекрасны? Посмотрите на себя, — прошептал демон, расстегивая его брюки, и Фёдор, упорно глядя вперед куда-то демону за спину, почувствовал, как ткань скользит вниз, как он остаётся в одних боксерах, с мокрым пятном на ткани. — Вы прекрасны в своём падении, Святой Отец. Вы прекрасны, когда сдаетесь. — Я не сдаюсь, — упрямо прошептал Федор, пытаясь доказать себе, что это не ложь. — Вы сдались, как только я вошел в эту церковь, — Николай стянул с него трусы, и Федор остался полностью обнаженным — бледный, дрожащий, с твердым членом, прижатым к животу, с капелькой влаги на головке, пытающийся прикрыться руками, но их было недостаточно. — Вы сдались, когда не оттолкнули меня, когда сами прильнули ближе, когда позволили мне раздеть вас. Вы сдались, когда поняли, что хотите этого больше, чем повторять молитву за молитвой. Ваше тело выбрало меня, Святой Отец. Оно выбрало грех. — Это неправда, — выдохнул Федор, чувствуя, как слезы отчаяния и стыда потекли по щекам. — Я не хочу этого. Я не должен… — Вы хотите, — Николай уверенно взял его за руки и легонько подтолкнул к алтарю. — Вы хотите этого больше всего на свете. Вы просто боитесь признаться. Боитесь, что ваш бог отвернётся от вас. Но посмотрите на него, — он кивнул на распятие. — Он молчит. Он не поможет вам, а я помогу. Он снова подтолкнул Федора к алтарю, и тот почувствовал, как холодный камень касается его бёдер. Николай ждал. Он не приказывал, не тащил насильно, а просто стоял перед ним и терпеливо ждал, давая Федору время сделать выбор. И Федор сделал его. Он развернулся сам. Сам, без приказа и принуждения. Лег на алтарь животом, нагнулся, уткнувшись лицом в сложенные руки. Он раздвинул ноги неумело и шире, чем было нужно, открываясь, подставляясь, сдаваясь окончательно. Он чувствовал, как холодный камень впивается в кожу, как край алтаря давит на бедра, а его частое и прерывистое дыхание отражается от сложенных ладоней. Николай замер на секунду за его спиной. Федор не видел его лица, но слышал, как изменилось его дыхание — стало глубже, тяжелее, как будто демон сам сдерживал себя из последних сил. — Вот это я называю раскрепощением, — прошептал Николай, подходя ближе и вставая сзади. В его голосе было восхищение. — Вы даже не представляете, как это красиво, Святой Отец. Священник на алтаре, обнаженный, открытый, ждущий. Я так рад, что вы выбрали меня. Он провел рукой по худой, бледной спине Федора от шеи до копчика, медленно, почти благоговейно, оглаживая каждый выступающий позвонок, и Федор вздрогнул, чувствуя, как от этих прикосновений мурашки разбегаются по коже. — Я хочу, чтобы вы запомнили это ощущение, — прошептал Николай, и его пальцы скользнули между ягодиц Федора, дразня, надавливая на вход, но не входя. — Запомнили, как это — быть открытым перед демоном, чувствовать мои пальцы в самом сокровенном месте. Кто-нибудь трогал вас там, Святой Отец? Вас когда-нибудь кто-нибудь имел? — Н-нет, — выдохнул Федор, и его голос дрожал. — Никогда… Эт-то грех… — Девственник, — усмехнулся Николай, и в его голосе было что-то первобытное, животное. — Девственник на алтаре своего бога, и я стану тем, кто лишит вас этой невинности. Потрясающе, я чувствую себя таким особенным… Вы будете помнить меня всегда. Фёдор слышал, как Николай расстегнул ширинку, как зашуршала ткань, как член демона — горячий, твёрдый — уперся в его вход. Он зажмурился, вцепившись в край алтаря, готовясь к боли и вторжению. — Чувствуете, Святой Отец? — прошептал Николай, и его член надавил сильнее, входя на самую малость, только головкой, дразня, растягивая тугие мышцы. — Чувствуете, как я хочу вас? Как я готов войти в вас? Скажите, что вы хотите этого. Скажите, что вы готовы. — Я… — Федор запнулся, чувствуя, как стыд обжигает лицо, как слёзы текут по щекам, капая на каменную поверхность алтаря. — Я не знаю… я боюсь… — Я знаю, — Николай поцеловал его в плечо, и этот поцелуй был неожиданно нежным и утешающим. — Но вы справитесь. Вы сильный. Вы держались шесть месяцев. А теперь просто расслабьтесь, примите меня в свое нутро. Я не сделаю вам больно, я сделаю хорошо. Федор кивнул маленьким, едва заметным движением и выдохнул: — Да. Николай вошел медленно, плавно, очень осторожно, давая Федору время привыкнуть. Федор чувствовал каждый миллиметр, каждое движение, биение пульса, передающееся через горячую, твердую плоть. Он чувствовал, как его тело раскрывается, как мышцы сжимаются вокруг члена демона, а внутри разгорается огнем не боль, а что-то другое, что не имело для него названия. — Ох… — выдохнул он, и этот выдох был похож на стон, на молитву, на имя демона, которое он так долго боялся произносить вслух. — Николай… — Да, — прошептал демон, замирая, давая Федору время привыкнуть. — Да, Святой Отец. Я здесь. Я внутри вас. Чувствуете? — Я… — выдохнул Федор, и слезы текли по его лицу, но не от боли, а от облегчения, от того, что он наконец перестал сопротивляться. — Чувствую. Николай начал двигаться медленно, плавно, и Федор чувствовал, как каждый толчок отдаётся в позвоночнике, как каменный алтарь холодит грудь и живот, как свечи дрожат от их движений. Он стонал — тихо, сдавленно, вжимаясь лицом в сложенные руки. — Не сдерживайтесь, — прошептал Николай, ускоряясь. — Я хочу слышать вас. Я хочу, чтобы ваш бог слышал, как вы стонете от моего члена, чтобы он знал, кому вы на самом деле принадлежите. Николай наклонился, кусая его в плечо — не больно, но ощутимо, оставляя след, и прошептал на ухо, тяжело дыша: — Я хочу, чтобы вы запомнили эту ночь навсегда. Я хочу, чтобы вы чувствовали меня внутри даже тогда, когда я уйду, чтобы вы кончали от одного воспоминания о том, как я трахал вас на этом алтаре. Федор чувствовал, как внутри нарастает что-то огромное, горячее, как напряжение достигает предела, как его тело сжимается вокруг члена Николая, требуя разрядки. Он не знал, что это оргазм, о котором он так много слышал на исповедях, но никогда не испытывал сам. Он не знал, как это называется, знал только, что больше не может сдерживаться. — Я… — выдохнул он, и его голос сорвался на всхлип. — Николай, я… Это… — Я тоже, мой хороший, — прошептал демон, и его голос был низким, рваным, прерывистым от каждого толчка. — Вы позволите мне кончить внутрь, Святой Отец? Позволите мне осквернить ваше тело? — Да, — отчаянно выдохнул Федор, чувствуя, как член внутри него пульсирует. Николай кончил с низким, протяжным стоном, вцепившись в бедра Федора, замирая. Он чувствовал, как чужое семя течёт по внутренней стороне бёдер, как капает на алтарь и смешивается с потом и пылью. И он кончил сам с протяжным стоном впервые в жизни от того, что он наконец сдался своим порочным желаниям. Он сполз с алтаря на колени, обмяк на полу голый и разгоряченный, тяжело дыша. Николай опустился перед ним, взял его лицо в ладони и нежно, почти благоговейно поцеловал. Это было так ново для него и так стыдно, что он застонал в поцелуй, прижимаясь ближе, впуская язык демона глубже, потому что он уже пал, и обратной дороги не было. — Вы теперь мой, — прошептал Николай, отрываясь от его губ. — Я буду приходить к вам каждую ночь, являться вам во сне. Я буду трахать вас на этом алтаре, пока вы не забудете все свои молитвы. А вы будете ждать и молить меня прийти. Вы будете моим. — Буду, — прошептал Федор, чувствуя, как слезы снова текут по щекам — от стыда, от облегчения, от того, что он наконец перестал бороться. — Тогда закройте глаза, — сказал Николай. Федор закрыл глаза. Он чувствовал тепло рук на своих щеках, дыхание на губах, сладкий, терпкий, дьявольский запах. А потом — ничего. Когда он открыл глаза, церковь была пуста. Только догорающие свечи и влажные пятна на алтаре напоминали о том, что произошло. Федор сидел на холодном полу, привалившись спиной к алтарю, и смотрел на распятие. Он чувствовал себя грязным. Оскверненным. Использованным. Он чувствовал, как семя вытекает из него, как оно засыхает на голых бедрах. Он чувствовал запах на себе, на своих руках и губах. Запах демона. Он просидел так долго, не в силах пошевелиться, не в силах молиться и думать, отчаянно обнимая себя руками. Он чувствовал только пульсацию внутри там, где недавно был демон, и стыд, который обжигал его изнутри сильнее любого огня. — Прости меня, Господи, — прошептал он наконец, и его голос сорвался. — Прости меня, потому что я не могу простить себя. Он поднялся на дрожащих ногах, кое-как натянул одежду и сутану. Встал на колени перед оскверненным алтарём, сложил дрожащие руки в молитвенном жесте. — Помилуй мя, Боже… — начал он тихо, почти шёпотом, заученные наизусть слова молитвы. — По велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое... Слова застряли в горле, потому что он больше не хотел очищения. Он хотел повторения.