Сборник глупеньких зарисовок с фелаями/достогоголями

      Время перевалило за полночь. Гоголь заканчивал разбирать книжный шкаф, с остервенением швыряя книги, старые журналы и газеты в коробки. Хоть в доме и было градусов десять, Николаю было так жарко, что он снял толстовку и остался в одной тонкой футболке. Оттаскивая ко входной двери коробку за коробкой, он из раза в раз проходил мимо небольшого столика у окна, на котором лежало злополучное письмо, и старательно отворачивался.              Но выбросить почему-то так и не решался.              Других писем он нигде не нашел, хотя облазил дом с чердака до подвала, перерыл комоды и шкафы, заглядывал под половицы в поиске тайников, шарил рукой в печной трубе — вдруг бабка решила спрятать улики, как в детективе. Но ничего. Только этот один конверт, случайно забытый или специально оставленный, чтобы он ровно в нужный момент прожег ему душу насквозь.              Он ведь сам писал несколько раз Фединым родителям. В то первое, самое страшное лето, когда от Федора не пришло ни одного письма. Он писал им, умолял передать Феде, что Коля ждет, что Коля не понимает, что случилось. Ответа не было. Разве Достоевский не должен был спохватиться, когда не получил от него ответного письма? Разве не должен был понять, что что-то не так?              Может, Федор и сам не знал, что Коля ему писал? Может, все взрослые были заодно? Федина мама ведь тоже не была в восторге от него, смотрела с такой опаской и ледяным неодобрением, что Коле хотелось провалиться сквозь землю. Она пристально наблюдала за каждым их движением, за каждым взглядом, которым они обменивались с Федей.              Но чтобы вот так... чтобы сговориться и разлучить их?              Мысль была настолько чудовищной, что Коля не мог в нее до конца поверить. Но и отрицать уже не получалось. Он опустился на пол прямо посреди разбросанных книг, привалился спиной к пустому шкафу и закрыл глаза. И воспоминания потекли сами, липкие, тягучие, как смола.              Федя на перроне в тот последний раз, когда они виделись. Коля приехал к нему на майские, на четыре дня, и эти четыре дня пролетели как одно мгновение. Они почти не спали. Зачем, если можно целоваться до одури, лежать в обнимку и слушать, как за стеной шумит дождь и шумит автомагистраль, когда можно просто смотреть друг на друга и чувствовать, как сердце трепещет и выпрыгивает из груди?              На вокзале Федя стоял бледный, с красными глазами, но крепился. Сжимал его руку так, будто боялся, что Коля исчезнет. Коля запомнил каждую черточку его лица в тот момент. Родные до боли скулы, темные волосы, растрепанные ветром, фиолетовые глаза, в которых стояли слезы, но он их мужественно прятал. Федя поцеловал его на прощание — быстро, украдкой, чтобы никто не увидел.              Сколько же можно было думать об одном и том же? Коля открыл глаза и осознал, что за окном уже светает. Серый, мутный рассвет заползал в комнату через грязные стекла окон, подсвечивая пыль, стоящую в воздухе. Руки гудели от усталости, спина ныла, но спать не хотелось совершенно.              Он встал, подошел к столику и взял письмо в руки. В сотый раз всмотрелся в ровные строчки, в эти «я тебя люблю» и «навсегда твой», в размытое его собственной слезой признание. И вдруг его будто ударило током.              А ведь Федя звал его в гости в этом письме.              «Приезжай в гости, у нас скоро зацветет сакура, тебе понравится! Билеты готов тебе купить хоть прямо сейчас».              Пятнадцать лет назад. Но адрес-то остался.              Коля застыл, сжимая письмо в руках, и чувствовал, как внутри поднимается что-то отчаянное, почти безумное. Он ненавидел недосказанность всю свою жизнь. Он ненавидел быть в подвешенном состоянии, гадать, мучиться, придумывать причины. И сейчас у него был шанс — призрачный, идиотский, почти смешной, но шанс поставить точку. Или хотя бы узнать правду.              Удостовериться, что Федя не держит на него зла. Попросить прощения за то, что он сам столько лет держал зло на Федю. Увидеть его живым.              Он купил билет до Йокогамы, когда уже ехал в аэропорт. Палец сам нажал «оплатить», пока мозг судорожно придумывал причины этого не делать. С собой был только старый рюкзак, в который он покидал пару футболок, зубную щетку, кошелек, документы и то самое письмо. Даже носков лишних не взял.              Таксист всю дорогу рассказывал что-то из своей жизни, но Коля не слушал, только кивал головой как китайский болванчик, нервно теребил завязки толстовки и то и дело совал их в рот, грыз пластик, чувствуя, как от напряжения сводит челюсть.              «Я просто схожу с ума, — думал он, глядя на электронный билет в телефоне. — Я еду к человеку, который, возможно, уже мертв. Или женился. Или уехал. Или действительно никогда не хотел меня видеть».              Настолько тупо, что даже гениально.              Правильно ли он делает?              Кто ж его разберет.              Он ведь даже не написал, не позвонил. В век интернета, мессенджеров и социальных сетей он поступил как полный идиот: купил билет, собрал рюкзак и полетел на другой конец света, ведомый только жалкой, истлевшей надеждой и конвертом с размытыми слезами чернилами.       

***

             Япония встретила его липкой, влажной жарой и оглушительным стрекотом цикад. Этот звук стоял в ушах плотной стеной, от него никуда было не деться, он проникал под кожу, смешиваясь с бешеным стуком сердца. Воздух был таким густым и влажным, что его можно было пить. Коля чувствовал, как пот мгновенно проступает на лбу, как футболка под рубашкой прилипает к груди и спине, как по позвоночнику скатываются капли пота.              Гоголь чувствовал себя пришельцем. Или покойником, который по ошибке забрел в мир живых, где его возможно никто и не ждет.              Пахло морем и чем-то сладковатым, неуловимым. Коля вдыхал этот чужой, незнакомый запах и не мог поверить, что Федя дышал этим же воздухом каждый день.              Йокогама оказалась совсем не такой, как он представлял. Район, куда привел его навигатор, был тихим, старым, с узкими улочками и домами, прячущимися за аккуратными заборами. Асфальт плавился от жары, воздух дрожал и переливался маревом, и сквозь это марево дома казались миражами.              По нужному адресу оказался двухэтажный дом, с потемневшей от времени черепицей и цветущими кустами у входа. Деревянные стены потрескались от солнца, кое-где краска облупилась, но в этом была своя уютная, несуетливая красота.              Возле крыльца под навесом на скамеечке, сидела крошечная старушка в соломенной шляпке, застыв изваянием. В руках она держала секатор, а у ног стояло ведро с сорванной травой.              Гоголь замер. Сердце ухнуло в пятки, оставив в груди звенящую пустоту. В горле пересохло так, что язык прилип к нёбу.              — Здравствуйте, — сказал он по-русски, не сразу понимая всю абсурдность ситуации. Голос прозвучал хрипло, сипло, будто он неделю не разговаривал. — Я ищу Федора Достоевского.              Бабушка медленно повернула голову, посмотрела на него выцветшими, но очень внимательными глазами и произнесла что-то на гортанном японском. Николай осознал, что она его скорее всего не понимает или не слышит. Или все вместе.              — Черт, — выдохнул он, достав телефон с переводчиком. Пальцы дрожали так, что он промахивался мимо букв.              Началась пантомима, достойная цирка шапито. Коля тыкал в экран, показывал бабушке адрес, письмо и фотографию, тыкал пальцем в себя и в дом, изображая, как он приехал, как ищет. Бабушка внимательно изучала иероглифы на экране, кивала, потом снова тараторила что-то в телефон, от чего переводчик выдавал перлы вроде: «Цветы утром поливать нужно. Гость из снежной страны. Чай?».              — Да какой чай! — воскликнул Гоголь, чувствуя себя последним кретином. Он провел мокрой ладонью по лицу, размазывая пот и отчаяние. — Федор! Федор Достоевский! Здесь живет?              Бабушка закивала, заулыбалась беззубым ртом и затараторила что-то возбужденное, указывая секатором куда-то за калитку.              Коля ничего не понял.              Он уже почти отчаялся, готов был развернуться и уйти, навсегда оставив эту авантюру в списке своих самых позорных поражений, как вдруг боковым зрением уловил движение.              От калитки, заросшей плющом, отделилась тень.              Николай медленно, словно боясь спугнуть мираж, повернул голову.              Федор стоял в трех метрах от него.              Гоголь перестал дышать. Мир сузился до одной точки, до одного человека, который смотрел на него так, будто увидел привидение. И в какой-то степени так оно и было.              Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать.              Федор почти не изменился. Это был тот же Федя с фотографии, повзрослевший на пятнадцать лет, но оставшийся собой. Те же темно-фиолетовые глаза, смотревшие сейчас с ледяным недоумением. Только теперь в уголках этих глаз пролегли едва заметные морщинки — следы улыбок, а под ними уставшая синева от бессонных ночей. Темные волосы, которые Коля когда-то так любил перебирать пальцами, отросли еще сильнее и были небрежно стянуты в короткий хвост на затылке, несколько выбившихся прядей падали на лоб. Легкая небритость покрывала скулы и подбородок, делая его старше, жестче, взрослее, и Коле безумно захотелось провести ладонью по этой колючей щеке, почувствовать, какая она на ощупь.              Он был в простых светлых штанах и свободной рубашке с закатанными рукавами, открывающей загорелые предплечья, покрытые давно зажившими шрамами. Руки, которые Коля помнил такими юными, гладкими и бледными от бесконечного сидения дома, теперь были сильнее, жилистее, с проступившими венами. Таким Коля его никогда не видел. И от этого зрелища у него защипало в носу.              От Федора пахло потом, травой и чем-то неуловимо знакомым, до мурашек. Тем самым, что Коля против своей воли помнил все эти годы. Тем запахом, который он безуспешно искал в других людях, в случайных любовниках, в бывшей жене, в пустых попытках забыться.              Федор не двигался. Смотрел на Гоголя как баран на новые ворота — именно эта дурацкая, приземленная мысль пронеслась в голове Николая, когда паника сковала горло ледяным обручем. На лице Достоевского не отражалось ничего. Ни радости, ни гнева, ни удивления. Абсолютный ноль. Пустота.              — Федя… — выдохнул Коля. Голос прозвучал сипло, будто и не его вовсе. — Привет.              Тишина. Только цикады заливались, сходя с ума от жары, и где-то далеко тарахтел мотоцикл. Бабушка на скамейке замерла, превратившись в любопытную статуэтку, и переводила взгляд с одного на другого, забыв про секатор и про траву в ведре.              — Это я. Коля, — добавил он неуверенно, чувствуя себя полным идиотом.              Федор молчал. Его глаза, эти невероятные, пробирающие до дрожи глаза, медленно наполнялись чем-то тяжелым, темным. Он слегка наклонил голову вбок, и Коля вдруг с ужасающей ясностью понял, что происходит.              Он его не помнит. Или помнит, но ему все равно. Коля — чужой человек из прошлого, который ворвался в его спокойную, устоявшуюся жизнь, как снег на голову. Он ждал чего? Что Федор бросится ему на шею? Что обрадуется?              Какой же он дурак.              Глупый, наивный дурак, который поверил в сказку.              — Прости, — выпалил Николай, чувствуя, как от молчания Достоевского внутри все обрывается, падает в бездонную пропасть. В груди образовалась холодная дыра, и в эту дыру задувал ледяной ветер. — Я, наверное, зря… тут. Не знаю зачем я приперся. Просто хотел увидеть, наверное… Убедиться, что ты жив.              Он сделал шаг назад, споткнулся о какую-то корягу, едва не упал. Готов был бежать далеко-далеко, раствориться в этой удушливой жаре среди безмолвных домов, забиться в самый темный угол этого чужого города, лишь бы не видеть этого пустого взгляда. Лишь бы не чувствовать, как его сердце разрывается на куски.              И тут Федор ожил.              Его лицо исказилось. Та ледяная маска треснула, рассыпалась осколками, и наружу хлынуло такое, от чего Коля вжал голову в плечи. Столько боли, столько ярости, столько лет отчаяния — всё это плескалось сейчас в его глазах, кривило его губы, сжимало его кулаки.              — Ты… — голос Федора сорвался, превратившись в рык. Он сделал шаг вперед, и Коля инстинктивно отшатнулся от него. — Сволочь!              В следующую секунду его ладонь с размаху влепила Гоголю пощечину. Звонкую, обжигающую, от которой перед глазами вспыхнули искры, а щеку обожгло огнем. Коля даже не подумал уклоняться. Он заслужил тысячу таких пощечин.              — Гад! — закричал Федор, и в этом крике смешались ярость, боль и годы отчаяния. Голос его срывался, хрипел, звенел на грани истерики. — Ты где был, а? Где ты был пятнадцать лет, идиот?! Я писал тебе! Каждый месяц! Пока твоя бабка не прислала мне ответ, что ты женился! Что ты теперь не хочешь меня знать! Что я должен оставить тебя в покое и сдохнуть тут в одиночестве!              Он тряс Колю за грудки, вцепившись в рубашку так, что ткань жалобно затрещала. И Коля чувствовал, как дрожат его руки. Как дрожит он сам крупной, неконтролируемой дрожью.              — Я ждал! — голос Федора сорвался на хрип, на визг, на всхлип. — Каждый гребаный день! Думал, письмо потерялось, думал, адрес перепутал, думал, ну почему он молчит, почему?! А ты, сука, просто вычеркнул меня из своей жизни! Вычеркнул, как будто между нами ничего и не было! А теперь заявляешься и говоришь «привет»? Ты в своем, блять, уме?!              Его темные глаза заблестели от влаги, и Коля смотрел на них и не мог поверить, что он не один злился и ненавидел.              — Я не… я не получал, — только и смог выдавить из себя Коля. Голос прозвучал жалко, сипло, почти неслышно. — Она спрятала… я нашел его только сейчас, в книге, пока разбирал вещи. То самое, первое, которое ты прислал из Японии. С адресом. Федя, я не знал…! Я думал, ты бросил меня! Уехал заграницу и забыл, променял на кого-то другого! Я не знал…              Он замолчал, потому что горло сдавило спазмом. Слезы душили, жгли глаза, и Коля смаргивал их, смаргивал, не позволяя себе разреветься перед Федей.              Федор замер. Смотрел на него в упор, тяжело дыша, с диким, затравленным выражением лица. Его взгляд метался по Колиному лицу — искал что-то, проверял, не врет ли. И постепенно в этих глазах, в этой фиолетовой глубине, лед сменялся растерянностью. Растерянностью и чем-то еще. Чем-то таким, от чего у Коли защемило сердце.              А потом вдруг Федор рванул вперед и сгреб его в охапку так сильно, что хрустнули кости. Обнял, вжимаясь лицом в его плечо, в его мокрую от пота рубашку, и Коля почувствовал, как по его коже растекается горячая влага. Федя плакал. Плакал навзрыд, сотрясаясь всем телом, и Коля обнял его в ответ, прижимая к себе изо всех сил, зарываясь носом в его волосы, вдыхая этот запах — родной, забытый, сводящий с ума.              Пахло солнцем, травой, домом.              Бабушка на скамейке что-то пробормотала по-японски, явно одобрительное, и покачала головой с умилением.              

***

             В доме было прохладно и пахло деревом, старой бумагой, сушеными травами и еще чем-то неуловимо японским — то ли рисом, то ли соевым соусом. Они сидели на татами в маленькой гостиной за низким столиком, и неловкость висела в воздухе плотной, осязаемой завесой. Только что чуть ли не рыдали друг у друга на плече, а теперь молчали, не зная, куда девать глаза и руки. Коля крутил в пальцах край футболки, Федор смотрел в стену.              Татами под ногами был прохладным и упругим, пахло циновками и пылью. Где-то в доме тихо гудел кондиционер, и этот монотонный звук успокаивал, но недостаточно.              Федор возился с чайником, заваривая зеленый чай. Его движения были выверенными, спокойными, будто он занимался этим всю жизнь — налил воду, подождал, засыпал заварку, снова налил. Коля украдкой разглядывал его прямую спину, широкие плечи, то, как он завязывал волосы, когда наклонялся над чайником. Каждое движение отдавалось эхом где-то в груди.              — Я преподаю в университете, — не оборачиваясь, сказал Федор, чтобы разрядить тишину. Голос звучал глухо, с хрипотцой от недавних слез. — Русскую литературу. Представляешь?              — Ты всегда хотел стать писателем, — отозвался Коля.              — Писателем не стал, — Федор поставил перед ним маленькую чашку без ручки, дымящуюся терпким ароматом. Пальцы их на мгновение соприкоснулись, и Колю будто током ударило. Федя отдёрнул руку, сделал вид, что ничего не заметил. — Хотя рассказы иногда пишу. Для себя.              Он сел напротив на тонкий коврик, поджав под себя ноги. Вблизи морщинки у глаз были заметнее. И седина на висках — едва заметные тонкие серебряные нити в черноте. Коле захотелось до нее дотронуться, провести пальцами по этим прядям, почувствовать их жесткость и шелковистость.              — Я здесь уже давно не живу, — продолжил Федор, глядя в чашку, будто там было написано что-то важное. — Приехал помочь Кейко-сан с клумбами. Она старая, ей тяжело. А я иногда приезжаю, помогаю по хозяйству. У меня квартира в другом районе.              — Понятно, — кивнул Коля, не зная, что еще сказать. Он старательно избегал зрительного контакта, но краем глаза видел, как Федор иногда бросает на него быстрые, изучающие взгляды.              Повисла пауза, заполненная стрекотом цикад за окном и приглушенными шагами хозяйки дома. Она ходила где-то наверху, шаркала тапками, напевала что-то старческое. Коля сделал глоток. Чай был горьковатым и терпким, оставлял во рту долгое странное послевкусие. На языке поселилась легкая горчинка.              — Я, кажется, догадываюсь, что произошло. Ты не получал моих писем, а я не получал твоих. Пока мне не пришел ответ от твоей бабушки: что ты женился, что у тебя все хорошо, и не хочешь иметь со мной ничего общего. — Федор усмехнулся горько и криво, и эта усмешка резанула Колю по сердцу. — И фотографию прислала свадебную. Ты и какая-то девушка. Стоите такие счастливые, улыбаетесь.              У Коли внутри все похолодело. Чашка дрогнула в руке, чай выплеснулся через край, обжег пальцы, но он не почувствовал.              — Я развелся, — глухо сказал Коля. Голос сел окончательно, пришлось откашляться. — Давно. Это была ошибка. Я думал, если женюсь, если заставлю себя жить «правильно», как они хотят, если заведу семью, детей, дом, то все пройдет. Эта… эта тоска по тебе, — тихо признался он. — Что она рассосется сама собой, понимаешь? Что я проснусь однажды утром и пойму, что все прошло.              — И как? Прошло?              Коля покачал головой, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Глаза снова защипало.              — Нет. Все это время я ненавидел тебя, Федь.              Имя вырвалось само, и оно ощущалось на языке очень чужеродно, будто он произносил его впервые в жизни. Язык запнулся, губы обожгло.              — Всей душой. Думал, ты меня бросил. Предал. Променял на Японию, на новых друзей, на кого-то, кто ближе, удобнее, понятнее. Я злился столько лет, что чуть не сдох от этой злости. Она меня жрала изнутри, понимаешь? Я просыпался и думал: «Ну почему он так со мной?» А потом нашел письмо и понял, что ненавидел не того.              Голос его предательски дрогнул, и Коля замолчал, сжимая зубы до скрежета. Он чувствовал, как подступают слезы, и отчаянно боролся с ними.              Федор смотрел на него, не отрываясь. Его взгляд был каким-то пугающе задумчивым, изучающим, и от этого Коле становилось еще хуже. Что он там видит? Жалкого, раздавленного мужика? Дурака, который приперся через полмира, чтобы поплакаться?              — Тратил себя на ненависть, — продолжал Коля, не в силах остановиться. Слова лились сами, будто плотину прорвало. — А теперь… не знаю, что мне делать. Потому что я не вытравил тебя из себя. За пятнадцать лет — ни на грамм. Ты во мне, под кожей, в крови, в каждой гребаной клетке. И я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, зачем я здесь.              Федор молчал. Долго, очень долго. Смотрел на него, и в его глазах мелькало что-то нечитаемое.              — Ты не представляешь, как я тебя искал, — наконец сказал он тихо. — Когда понял, что письма перестали доходить. Я звонил твоим родителям, они бросали трубку. Я писал им снова — они возвращали письма нераспечатанными. Я даже хотел приехать. А потом я сдался. Решил, что ты действительно меня разлюбил, что тебе лучше будет с той девочкой. Правильнее.              — Федь…              — Нет, дай скажу. — Федор поднял руку, останавливая его. — Я привык жить без тебя. Я научился. Я выстроил себе жизнь здесь, маленькую, тихую, спокойную и одинокую. Преподаю, пишу свои рассказы, пью чай с Кейко-сан, помогаю ей по хозяйству. Иногда езжу в Токио, в театры. Иногда встречаюсь с друзьями из университета. И мне казалось, что я в порядке. Что все зажило. А тут ты приезжаешь, и я понимаю — нихрена не зажило. Нихрена.              Коля слушал, и каждое слово врезалось в него раскаленным тавром.              — Я не знаю, зачем ты приехал, — продолжил Федор. — И что мне теперь с тобой делать.              — Зря я вообще… — Коля дернулся, засобирался, чувствуя, что сейчас просто задохнется в этой маленькой комнате. — Мне не стоило. Прости.              Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, оттянул ворот в сторону, пытаясь впустить хоть немного воздуха, хоть глоток прохлады. Пальцы дрожали, никак не могли справиться с пуговицей.              Взгляд Федора упал на его ключицы. На ямочку между ними, на выступающие косточки, на тонкую кожу, под которой билась жилка. И замер. Прилип.              Коля заметил этот взгляд, и по коже побежали мурашки.              — Ты разочарован? — спросил он тихо, почти неслышно.              — А ты?              Коля не ответил. Он смотрел, как Федор медленно переводит взгляд с его ключиц обратно в глаза, и в этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны.              Федор помолчал, затем отпил из своей кружки, отвернулся к окну и подпер голову ладонью. За окном виднелись садовые деревья, колышущиеся на легком ветру. Солнце клонилось к закату, тени становились длиннее.              — Какова была вероятность, что мы сегодня встретимся? — задумчиво протянул Достоевский, глядя куда-то вдаль и одновременно в никуда. — Спустя пятнадцать лет, именно в этот день. Какова была вероятность увидеть тебя здесь? В месте, куда я и сам в гости приезжаю раз в год, а ты и подавно — раз в никогда. Какова была вероятность, что ты найдешь и прочитаешь то письмо? Знаешь?              — Ноль процентов?              — Ну, видимо, не ноль, раз мы… — Федор повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. Почти.              — Тебя это напрягает? Я могу уйти, если ты хочешь, я все понимаю. — Коля сцепил руки в замок, чтобы не выдать дрожи.              — Ничего ты не понимаешь. Балда. — Федор вздохнул и провел рукой по лицу, будто сгоняя усталость. — Я просто… давно отвык от мыслей о тебе. Так что я тебя понимаю. Все это будто сон.              — Похоже на то, — грустно усмехнулся Коля. В груди все ныло, болело, пульсировало. — Осознанный сон.              — Раз ты в моем сне, тогда…              Федор замолчал, бездумно провел пальцем по столу, пытаясь согнать солнечный зайчик, прыгающий по лакированной поверхности. Тень от его пальца металась за лучом, никак не могла поймать. Потом он поднял глаза на Колю. В них было что-то неуверенное, почти испуганное, но сквозь этот страх пробивалось другое — то, что Коля помнил так хорошо. Та самая нежность. Та самая тяга.              — Поцелуешь меня? — спросил Федор тихо. Так тихо, что Коля сначала подумал, что ему показалось.              Но нет. Федя смотрел на него и ждал.              У Коли остановилось сердце. А потом понеслось вскачь, заглушая цикад, заглушая гул кондиционера, заглушая весь мир.              Он перегнулся через столик, и в следующую секунду их губы встретились.              И мир взорвался.              Федор был другим. Совсем другим. Его губы пахли чаем, травой и всё тем же неуловимым «Федей», но теперь к этому примешивалась горечь взрослости, табака, может быть, одиночества. Они были мягче, чем Коля помнил, и в то же время тверже. И целовался он иначе: не так отчаянно-жадно, как в юности, а медленно, пробуя, изучая, будто заново знакомясь.              Но Коля помнил всё.              И когда язык Федора скользнул ему в рот, когда его пальцы легли на затылок, когда этот запах, боже, этот запах ударил в голову, Колю накрыло.              Он не целовал его, он падал в него, в прошлое, в их первое лето, тайные встречи, прощания на вокзалах. Падал в ту боль, которую носил в себе пятнадцать лет, и в ту любовь, которая, оказывается, никуда не делась.              Коля застонал ему в губы и притянул к себе, перешагивая через столик и опрокидывая Федю на татами. Чашки полетели на пол, расплескивая остатки остывшего чая, столик жалобно скрипнул, сдвинулся с места, но им было всё равно.              Федор оказался под ним, такой знакомый и одновременно новый, будто Коля видел его впервые и узнавал заново. Растрепанный, с разметавшимися по циновке волосами, с припухшими от поцелуя губами, с глазами, в которых горели те самые искорки доверия, желания, бесконечной нежности. Он смотрел на Колю снизу вверх и улыбался одними уголками губ.              — Если это сон… — начал Коля, задыхаясь.              Федор положил ладонь ему на щеку. Прямо так, как раньше. Погладил скулу большим пальцем, провел по губам, заставив Колю вздрогнуть. От этого прикосновения его повело так, будто он действительно вернулся в прошлое. Будто не было этих пятнадцати лет. Будто он снова семнадцатилетний мальчишка, который влюблен до беспамятства.              — Тогда пусть он будет потрясающим, — выдохнул Федор и сам потянулся к нему за поцелуем.              Коля целовал его жадно, исступленно, будто пытаясь наверстать все эти годы. Он целовал его губы, его щеки, его закрытые веки, его шею и чувствовал, как под губами бьется пульс, как Федор выдыхает его имя, как его пальцы впиваются в плечи и царапают спину.              Федор пах иначе. Коля понял это сразу, как только прижался носом к его шее. Тот прежний, юношеский запах ушел, смешался с чем-то новым, взрослым, глубоким. Пахло солнцем, въевшимся в кожу, легким потом, древесным одеколоном и всё тем же неуловимым «Федей», который, видимо, остался у него в крови. Коля вдыхал его и не мог надышаться, чувствуя, как кружится голова.              И воспоминания нахлынули — яркие, цветные, живые.              Вот они впервые целуются в летнем лагере, за старым сараем, пахнет скошенной травой и земляникой, и у Коли сердце выпрыгивает из груди. Вот Федя читает ему вслух Есенина, лежа на траве, и Коля смотрит на его губы, на его ресницы и думает: «Я умру без этого человека». Вот они прощаются на вокзале, вот Коля читает заветные строки в последнем письме: «Я напишу, как только приеду, жди».              Жди.              Коля зарылся лицом в его шею и всхлипнул, просто не смог сдержаться. Слезы потекли сами — горячие, соленые, отчаянные. Он целовал мокрыми губами его ключицы, его плечи, его грудь, путаясь в пуговицах рубашки, и плакал, и шептал что-то бессвязное, и не мог остановиться.              Федор не говорил ни слова. Он просто гладил его по голове, по спине, вплетал пальцы в его волосы, прижимал к себе, давая выплакаться. И его глаза тоже были влажными, Коля видел это сквозь пелену слез.              — Прости… прости меня, — бормотал Коля, размазывая слезы по его коже. — Я не знал… я думал…              — Тише, — шепнул Федор и поцеловал его в мокрый висок. — Тише, Коль. Я знаю. Я всё знаю и прощаю.              Потом были руки — везде и всюду, жадные и нетерпеливые. Коля стаскивал с Федора рубашку, гладил его грудь, его живот, проводил пальцами по шрамам, которых раньше не было: длинный на боку, маленький над губой, и в особенности — много одинаковых на запястьях, как от лезвия, и каждый отзывался болью в его собственном сердце. Федор раздевал его тоже, неуклюже, дрожащими пальцами, застревая на пуговицах, и тихо смеялся от собственной неловкости, и Коля ловил его смех губами.              — Я думал о тебе, — шептал Федор куда-то в его грудь. — Каждую ночь. Особенно когда не мог уснуть. Представлял, как ты здесь, рядом. Глупо, да?              — Не глупо, — выдыхал Коля, покрывая поцелуями его плечи. — Я тоже. Даже когда ненавидел.              Они сплелись на старой циновке, и жара вокруг стояла невыносимая, даже кондиционер не спасал. Кожа липла к коже, волосы прилипали ко лбу, дыхание сбивалось, смешивалось, становилось одним на двоих. Коля нависал над Федором, смотрел в его глаза — бездонные, фиолетовые, с огромными зрачками, поглотившими почти всю радужку, и чувствовал, как внутри всё переворачивается.              — Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без подготовки. — Я люблю тебя, Федь. Я не переставал.              Федор моргнул, и слеза скатилась по его виску в волосы.              — Дурак, — прошептал он. — Иди сюда.              Коля целовал его долго, глубоко, нежно. И дальше были только прикосновения, только дыхание, только шепот и тихие стоны, вплетающиеся в стрекот цикад за окном. Они любили друг друга медленно, исступленно, нежно, отчаянно. Каждое движение — «я помню», каждый вздох — «я скучал», каждый поцелуй — «ты мой».              Руки Федора на его спине, на пояснице, в волосах. Губы Федора везде, куда можно дотянуться. Глаза Федора, не отпускающие ни на секунду.              И когда всё закончилось, они лежали на разворошенных циновках, мокрые, обессиленные, счастливые до головокружения и напуганные до дрожи. За окном догорал закат. Розовые лучи просачивались сквозь шторы, рисовали на потолке причудливые тени, которые тихонько колыхались, танцевали, жили своей жизнью.              — Что теперь с этим делать? — прошептал Федор в тишину.              Коля повернул голову, чтобы посмотреть на него. Федор лежал с закрытыми глазами, и в розоватом свете его лицо казалось таким спокойным, таким умиротворенным. Ресницы подрагивали, грудь медленно вздымалась.              Но Коля знал — он не спит.              Он смотрел на него и понимал: Федя совсем не изменился. В нём было всё то же, во что Коля влюбился когда-то. Та же мягкость в линиях скул, та же нежность в изгибе губ, та же беззащитность, которую Федор позволял видеть только ему.              Коля осторожно, едва касаясь, поцеловал его в губы, как спящую красавицу.              Федор вздрогнул, открыл глаза. В них плескался закат.              — Я не знаю, — ответил Николай на его вопрос. Выдохнув, он уткнулся носом в Федины ключицы, вдыхая его запах, смешанный с запахом пота и близости. И чувствовал, как под его щекой медленно бьется сердце.              Федор рефлекторно вплел пальцы в его светлые растрепанные волосы, начал машинально приглаживать, распутывать колтуны.              — Чай, кстати, невкусный был, — буркнул Коля в его плечо.              Федор фыркнул. А затем его грудная клетка задрожала от беззвучного смеха. Смех перешел в тихое покашливание, потом снова в смех, и Коля чувствовал эту вибрацию всем телом, и она передавалась ему, заставляя губы растягиваться в улыбке.              — Это травяной сбор, — сказал Федор, всё еще посмеиваясь. — У меня есть вкусный дома. Двадцать видов. Могу показать и рассказать.              — Ты доктор чайных наук?              — Вообще-то я доктор культурологии. — Федор улыбнулся уже открыто, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. Такие красивые, такие новые.              — А ты времени зря не терял.              — И если ты еще не понял намека, — Федор повернул голову и коснулся губами Колиного лба, — я пытаюсь позвать тебя в гости.              Коля приподнялся на локте и замер. Вглядывался в лицо напротив, пытаясь найти подвох, скрытый смысл, попытку его пожалеть или мягко отшить. Но Федя смотрел неуверенно, почти испуганно собственной смелостью.              — Хочешь, чтобы я остался? — прошептал Коля.              — А ты хочешь?              — Не знаю.              — Я тоже не знаю. Я не знаю, что теперь делать, Коль. Мне самому страшно. — Федор отвел взгляд, уставился в потолок. — Это не из жалости к тебе и не ради прикола. Я правда не знаю. Но, может… Может, нам стоит…?              — Стоит что?              Федор не ответил. Только посмотрел на него так, будто боялся закончить фразу. Будто если он её закончит, то накличет беду или спугнет это хрупкое, только-только начавшееся.              Гоголь пожалел, что не умеет читать мысли. Он смотрел на Федора и видел перед собой того самого мальчика, который разрешал ему занимать всё пространство вокруг. Который смотрел на него с фотографии с такой нежностью, что дух захватывало. Только теперь этот взгляд был взрослым, уставшим, потрепанным жизнью, но таким же родным до умопомрачения.              В его голове проносились картинки: их первое лето в лагере, палатка, пахнущая брезентом и соснами. Записки, переданные тайком на уроках. Дрожь в пальцах при первой встрече после долгой разлуки. Запах Фединых волос после дождя. Его голос, читающий вслух стихи, которые они оба любили. Их поцелуи под навесом, когда никто не видит. И каждое письмо. Каждое слово, выведенное этим красивым, аккуратным почерком.              — Я останусь, — осмелившись, сказал Коля. — Можно?              Федор медленно повернул голову. Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. А потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Коли всегда подкашивались колени.              — Разве я когда-нибудь был против?              Шок всё ещё пульсировал где-то в висках, смешиваясь с недоверием и таким огромным, почти непосильным счастьем, что на его фоне боль прошедших лет казалась неглубокой царапиной. Им обоим оставалось только лежать, чувствовать тепло друг друга рядом и пытаться поверить, что все это взаправду.              За окном стрекотали цикады, и в этом монотонном звуке тонули все вопросы и все страхи. Они не знали, что будет завтра, и это больше не пугало, потому что сейчас, в этой маленькой комнате, у них был шанс вернуть всё, что у них украли, начать сначала и просто быть рядом. И пусть впереди у них неловкость и тысячи «что, если», сейчас они лежали, переплетя пальцы, и дышали в такт, и впервые за столько лет в их сердцах поселилась надежда.