Книга вопросов

*** Под тяжелыми лапами ели прохладно. Но колючие иглы колют в бок, н о сухая веточка царапнула по щеке. Надо выбраться из-под жесткого полога, туда, где мягко и зелено. Переждать, осознать. Почему я один? Или одна? Лийр всегда двое, он и она. А я? Ошибка. Кусочек живой материи в чужом мире. Глава 1                             Стоит ли бояться волны, если плывешь по течению реки времени?                                                                                       (Инайле Тог, "Книга вопросов")     Мутноглазая Ллеграхтен поднялась белесым туманом над высохшим лугом. Чернокрылы, отчаянно пища, пронеслись над заброшенным храмом и нырнули в пустые глазницы верхних окон. Бледным недопеченным блином выползла на темнеющее небо Саниат, тайная подруга Аррая-Солнца.      Раста сидит на крыльце. К ночи дело, а духота не уходит. Надо бы спешить, пока бабушка на другом конце деревни, там ребенок болен. Вернется - не выбежишь. Бабуля строга, не злая, но порядок любит. Настоящая лекарка, многознайка. Училась в городе, врачом была, вслед за сыном, отцом Расты, бросив все, ушла в глушь. А если к ней подольститься, так в добрую минуту расскажет, и не раз, обо всем, о чем Раста ни попросит. И о матери, умершей давным-давно, еще в другой, городской жизни, и о городе. Как-то Раста осмелела настолько, что спросила: - Бабуленька, а почему мы не живем в городе? Там удобно и сытно. Я бы хотела там побывать хоть ненадолго. - Дуреха ты, дуреха... Сытно...За эту сытость работать надо не так, как тут у нас в поле, на свежем воздухе...Сытно... Еда-то вся искусственная, ненастоящая. Живого молока да спелой земляники там не видывали. В город... Куда тебе... Там образование надо настоящее и характер зубастый... Таких, как ты, там только и ждут, чтоб облапошить да погубить. - А все-таки, бабуленька, -в десятый или в сотый раз спрашивала Раста, - почему нас, лаххов, так мало, а в городах людей много?- А потому, золотко, что по широкой дороге идти легко, хоть и пыльно, а по лесной тропке тяжело, хоть и чисто. Так-то, внученька. Ох, разболтались мы с тобой.... Скоро корова домой придет, доить надо. Иди...     И Раста шла. Нельзя, чтоб отец рассердился, счел ленивицей. Отец суровый, худой, глаза запавшие. Но работать силен. Вождь всех лаххов, жрец Аррая-Солнца. Невесел только. Да и как быть веселым, жены нет, отвечать перед богами за благополучие лаххов - ему одному. Жрица Иттари-Земли из пришлых, черноглаза, резка в движениях, посмотрит - огнем полыхнет. В дурную минуту отец грозится: - Не будете слушаться, женюсь на жрице! Брак Солнца и Земли, Света и Тьмы – угоден богам.     Тогда Раста и бабушка как по команде делают печальные лица, умильно просят прощения. Отец посмеется и подобреет. Понимают все трое, что не женится он на жрице. Слишком нравом сурова, и память о матери Расты не ушла, не растаяла. Девушке иной раз жаль отца. Он ведь хочет, как лучше. И правила не порушить, и чтоб община лаххов жила. Община маленькая. Две деревни всего, Низовая и Верховая. Старожилов, тех, кто с отцом начинал жизнь по стародедовским правилам, немного. Кто умер, а кто, не выдержав трудностей, обратно в город подался. Пришлые есть. Немного, но каждый год приходят. Теперь стало строго. Принимают тех, кто расстался в большом мире со всем своим имуществом и пожертвовал деньги общине. А как иначе выжить? Земля не очень плодородна. Ремесла старые восстановить нелегко. Теперь кузнец есть, горшки выучились делать, валенки катать, лапти плести, ткацкие станки появились. Но все равно сколько всего приходится брать в городе. Посредник привозит просимое один-два раза в год, а забирает мед, травы лечебные, обереги и тканые нарядные пояса. Да еще Ищущих по лесам провожать - тоже доход.   Припомнилось, бабушка с отцом разговаривали в горнице. - Эх, сынок... Взял ты долю не по силам... Скоро туристов на зимний праздник и летнее разгулье приглашать станешь... Нет... Жить как прадеды - мечта невозможная,– ворковала бабушка. Отец сердился: - Так? А что тогда не уходишь? В город твой, теплый да удобный? - Дурак ты, сын, был дураком, да и сейчас не умнее.. Куда я от тебя пойду? Пропадете вы без меня тут... Без лекарки...И привыкла я уже... Не все равно, где в землю ложиться. Ты о молодых бы думал! - О молодых думаю. И не неволю. Хотят - пусть ищут другую долю.- Что пустое говоришь? Какая у них такая другая доля? Еле-еле читать -писать умеют. Лес знают, как самих себя, крестьянскому труду научены. Что им в городе светит?   - Они знают. И в вере тверды. Землю-матушку и Солнце-отца почитают. Будем жить. Общине пятнадцать лет всего. А сколько уже умеем. И в сети нас знают, и приходят новички - Ох, сын... В сети знают... Мечтаешь от большого мира отгородиться, а общинников новых в сети вербуешь.   - Отгородится - столетия надобны. Пока не достойны пуповину перерезать.        Так вот поговорят-поговорят, и утихнут, и идет все, как идет. Отец на осень состязание назначил. Дочери шестнадцать сровнялось, пора замуж. Женихов двое, Налл и Тарс, оба двумя годами старше невесты, Налл телом покрепче, нравом попроще, а Тарс жилистый, да хитрый. Отец говорит, все по старинным обрядам будет. Да кто ж знает, как оно там в старину делалось? Про Аррая-Солнце и Иттари-Землю и Саниат-Луну, разлучницу, и то по-разному рассказывают. Бабуленька утешила: - Не бойся, внученька, пока парни перед всеми в силе и ловкости состязаются, девушке надо в лесу спрятаться, малыми вешками лишь путь помечая. И уж тут хитрость твоя, девичья. Курочка не захочет, кочеток не вскочит. Кто люб, тому и дашь себя на руках в деревню принести. - А если никто не люб?- Не ты ли, милая, батюшке-лесу каждый раз в пояс кланяешься? Каждую былинку знаешь. Лес в обиду не даст. Отец через год новое состязание назначит. Арин подрастет, может, кто новый придет к нам. И ты подрастешь, сердце свое узнаешь.    А ведь и вправду, никто не люб. Любо -  росными вечерами слушать вечерних птиц, глядеть, как чернокрылы кружат над храмом Единого, и грезить. Про то, что станет она жрицей Ллеграхтен, переймет все бабулины тайны лекарские. Будет избушка в густой чаще. И когда-нибудь выйдет к ней дух Леса, тоненький, словно тростинка, синеокий и ласковый.   Стемнело бы скорей. Сил нет дождаться, а нельзя, чтоб увидели. Раста корзинку приготовила, в ней огниво, хлеб, молоко в крынке глиняной. Единого не почитают лаххи, но не трогают храма, побаиваются. Раста не боится. Нечего там нет, кроме гнезд чернокрылов высоко под куполом, летучих мышей, битых кирпичей и кучи хвороста, который она же и принесла. Давно, еще весной.  "Хвала Ллеграхтен, - никто не вышел, никто не увидел..."     Вчера брызнуло дождем всего ничего, а сегодня на старых стволах выбросило рыжие завитки рогатиков. Гриб жестковат, но по нынешнему году и его собрать надо. Все подспорье.  На выходе из леса, радуясь грибам, заметила вдруг... Сразу и не поняла, что такое возле корней березы. Босые ноги в царапинах, штаны и рубаха простого полотна. А волосы - словно девясилов цвет. Глаза закрыты, руки раскинуты, и лежит неловко как-то. Да живой ли? Или это девчонка?    Раста подошла несуетно, поглядела - дышит. И вправду, парень. Должно быть из Ищущих. А оберега нет. Лагерь их далеко, полдня пути. Заблудился, что ли?    Растолкала, разбудила. Глаза серые, мутные со сна, и молчит. Воды дала. Пил жадно, еще бы, по такому пеклу, а с собой ничего. Спросила, не из Ищущих ли, только головой кивнул. Точно, заблудился. Что с ним делать? Вывела чудного молчуна из леса и показала, как к храму старому пройти. "Как стемнеет приду, поесть принесу, жди меня там, придумаем, как тебе помочь."    Хлеба оставила ему и воду во фляжке из коры. И пошла домой поскорее, работа ждет. Жать сегодня собрались. Работа тяжела, жарко, одно счастье, насекомых мало, не жалят, видно без дождей не вывелись. А как присядет отдохнуть, воды хлебнуть, так и стоит перед глазами фигурка тоненькая, волосы золотые, бледное лицо. Парни деревенские жилистые, крепко сбитые, носы картошкой, руки, что лопаты. А как же, с детских лет в трудах. А этот... словно дух лесной...Ждет ли? И хотелось, чтобы ждал... И не говорить никому... Глава 2                                                                         «Ты видел это своими глазами, но не смотрел                                                                         ли  сквозь пелену предвзятости?»                                                                                 (Инайле Тог, "Книга вопросов") Гладка , как дедова лысина, иссохшая тропинка. Вечерняя духота, прохлады неоткуда быть. Только тянется тонкой струйкой запах. Неужто леса горят? И туман вовсе не туман, а дымок... Похоже, что так. Но далеко. И не страшно. Да что страшно цветущей юности? День прошел в работе, а все еще есть силы вечером сбегать на речку, поплескаться в  бочаге, и теперь, пересмеиваясь и перешучиваясь, идти гуськом до мужского дома.- Аринн, чег о встал? - кричит здоровяк Налл, видя, что товарищ, ушедший было вперед, остановился  на тропинке.- Парни, гляньте! В храме Единого - Огонь.-Ты че, сдурел? Да это закат в стеколышках заиграл. - Гарью пахнет.- Брось, это издали. Тебя все что-то видится. Водяницу давно ли в камыше ловил?- Нет, посмотреть надо. Мало ли, вдруг чужой кто? Тот, когда назвали Аринн, принялся проворно подниматься на холм, где и вправду сквозь дымное марево проблескивало.   Двое его спутников переглянулись, посмотрели наверх, туда, где на фоне белой стены виднелась темная фигура и махала призывно рукой. Страшно... боги ведают, что там,  в храме Единого. Но неужто друг перед другом показать страх? Уж если Аринн, самый слабый среди троих, не струсил, то им, готовым нынче же, в праздник урожая, к поединку за невесту, дочь вождя, бояться негоже. А хоть бы и чужаки? А пусть бы и духи лесные. Хотя духи лесные огней не разводят. Арин встретил их растерянным взглядом.  - Ну, чего там? - буркнул Тарс и, не услышав ответа, сторожко заглянул в провал окна.   -Сссс... сля...   - Чего? Чего бранишься-то, - дернул его за рубаху Налл. Брань не поощрялась. За нее можно было хорошую зуботычину от Деда схлопотать. - Чего? Сам позырь! Аринн отошел подальше, обескураженный тем, чем обернулось его любопытство. А его товарищи, отойдя на пару шагов, принялись шепотом совещаться: - Что делать будем, а? Раста, курица, с чужим, - шипел Тарс.- Связать их, и к вождю, делов - то. Пусть решает. Мне такой невесты не надо.- басил Налл.- Тихо, а то спугнем... Отопрется, скажет,  нам ллеграхтенов морок был.    Раста отбивалась молча, но отчаянно. Царапалась, вырывалась, вцеплялась в волосы. Еле-еле удалось ее связать поясом, а рот заткнуть ее же платком. Тогда только затихла. Парень оказался хиляком. Помяли чуток, да пару раз приложили  кулаком в висок, так  и сомлел.  Огонь в чаше погас сам собой, только угли дотлевали. Затушить бы, да нечем. А, ничего, чаша каменная, не уползет пламя. Двинулись   в деревню. Тарс и Налл с ношами на плечах, Аринн позади. Пусто вокруг. Собаки, и то не брешут в духоту такую. Люди по горницам, там прохладнее.      Вождь сидел на крыльце с книгой и свечой. Вождю можно, он мудрость лаххов должен хранить, и с большим миром нить поддерживать. И как он буквы только в сумерках разбирает?Слух у него, как у зверя лесного. Сразу вскинулся: -Что случилось? - Прости, вождь, с бедой пришли. Два тела опустили с плеч   на траву-гусятницу прямо под ноги ему.- Дочь твою с чужим застали в храме Единого. Закон лаххов нарушен, - рассудите льно, как старший, доложил Налл.     Вождь поднялся.  Только кадык дернулся на худой шее. Что тут говорить, когда зверьки в западне. Раста перекатились на траве, на колени поднялась, коса растрепалась, силиться крикнуть, а плат не дает. Мальчишка так и валяется кулем.- Что?! - и к дочке. За сарафан ухватил, поднял рывком с колен. - Дураа.  К крыльцу толкнул. Она к перильцам прислонилась и только дышит часто. Бабка, даром что стара, а услыхала, вылетела, черной птицей к птенцу, из гнезда выпавшему: - Внученька! Что ж это? Все глаза проглядела, ждала тебя, не знала, что и думать. Вынула платок изо рта девчонки, увела виновную в избу. Только дверь скрипнула. Вождь подошел поближе, поглядеть на мальчишку, которого уже на ноги подняли и держали вдвоем крепко. Простая оде жда, рубаха и штаны из некрашеной ткани, как у Ищущих. Но амулета нет на цыплячьей шее. Волосы светлые смяты, словно плохо вычесанный лен. И молчит, хоть и рот не затыкали ему. - Дочь мою, закон лаххов нарушившую - под строгий присмотр жрицы Земли. Буде ежели раскается, через три седьмицы пойдет за Мара- вдовца. А этого... этого вы в мужском доме придержите. Но чтоб был жив, и калечить не смейте. Смертью только за смерть карают. А когда дочь моя к мужу уйдет, отпустим чужака на волю лесных духов. Все, идите.- Вождь, веревку бы, связать получше... сбежит ведь,  - ломкий басок Налла прервал тишину. Неловко ли перед вождем, или молодая кровь требует справедливости, как знать. Кулаками махать легко, а невесты теперь не скоро дождешься. Другие девки еще через два года в положенный возраст войдут. Вождь не ответил, пошел в дом. Видно, держит себя, чтоб не уронить достоинство. - Ждем, что ли? - А чего не подождать, Тарс?  Цыть, вражина! Не дергайся, а то...  - это уже мальчишке. Тот вроде бы понимал, что против троих ему ничего не сделать. Стоял смирно, только пошатывался чуть-чуть. Мудрено ли, у Налла кулаки – что дубовые колоды. Приложил от души.    Гарью пахло все острее. Хорошо, что деревня лаххов не на пустом месте строилась. Дома больше все старые, брошенные, подновили только, когда селились здесь. Полукругом стоят, а за каждым  огороды, а дальше – поля. А на границе поля – плетень  из жердей. До леса не близко, огонь не дойдет до изб, даже если вблизи загорится. А у каждой избы – бочки с водой, багры. - Сколько   еще ждать-то, ссслядь эту держать, аж рука затекла? Может, так доведем? - Тарсу неймется, он вечный поспешалка, что в поле, что в пляске. - Да что тебе все скорей, да   скорей, а? Брань свою за пояс засунь. А ну, как вождь выйдет, а нас уже нет? Что подумает? И так с недоброй вестью пришли,  Аринн от волнения столько слов сказал, что сам испугался и умолк прежде, чем Налл прикрикнул:-   Че разболтался?   - умолк в думах невеселых:  «Ишь, тоже словцо готов вставить, будто тебя, слабака, кто спрашивает. Сами знаем, что к вождю почтение надобно показывать. Да и вождь у нас дельный, в работе себя не щадит, и дочку непутевую жалеть не станет. Мар-вдовец... Жену уморил, говорят, работой непосильной. Четверо детей, ни у кого в деревне столько нет.  Эх, дура Раста...я бы... я бы точно состязания выиграл. И был бы с ней ласков. Девка ведь хороша.  Была хороша…  Аринн? А ему-то что? Еще год до жениховства. Не его невеста пошла по дурной дорожке, вот и стоит в стороне, будто не он первым огонь в храме заметил. А Тарс? Тарсу без разницы, даже и злорадствует про себя. Понимает, против товарища ему в состязании бы не выстоять. Там ведь не только единоборство, там умение  в разных работах показать нужно.     Дверь скрипнула, вождь вышел, подал веревку Аринну: - Да будет с вами сила Богов. И ушел в избу. А что еще говорить, все сказано. - Да будет! - откликнулись вслед ему разноголосо.  А парнишка опять будто очнулся, вырываться стал, да куда ему. Скрутили враз, локти за спину припутали и повели как теленка упрямого, за веревку подергивая. Аринн впереди скорым шагом пошел. Известный жалельщик, то собаку хромую выходил, то о прошлом лете утку-подранка у охотников отнял, всю зиму  с курами продержал, а весной съели ее все едино. Тишина... До мужского дома еще идти и идти. Возле леса, подале от деревни. Тарс и сказанул: - Это что ж выходит,   мы теперь без невесты? И этот... раздери его древидла, просто так и уйдет? Да еще нам его кормить неизвестно сколько?- А что делать? Вождь велел не бить. Закон ла ххов. - терпеливо возразил Налл.- Какой-такой закон? Да такого... екерь через плетень...   наказать надо. Пусть отработает. Дохи будет. Ну и что, что парень. У этих ищущих и не разберешь, кто-кто. - Ты, это... не было у лаххов такого...   -неуверенно возразил Налли, а у самого голос дрогнул. Да неохота перед Тарсом робость выказать. А дохи была у них, Унелька... из городских приблудилась, так и жила в мужском доме, да померла в зиму, кашляла сильно.   Аринн вперед ушел, на себя злился.«Чего полез...сказал про огонь? И не заметили бы, разморило после купания. И что вышло? Расте – беда, Налл без невесты, ищущий... ведь он и не сделал ей ничего... А целовались они тааак...Что-то вроде за мной и не идет никто?» -  он остановился, но  в подступающей полутьме сначала никого не увидел. Только щерился растопыренными ветками куст, и тропка чуть светлела под круглым глазом Саниат-луны. Подождав еще некоторое время, крикнул:- Эй, где вы там?! Не услыхав ответа, парнишка повернул обратно. Услыхал пыхтение, загнанное дыхание.   Ворчание Налла:-Хватит тебе уже, ишь разобрало, будто   с Унелькой-дохи. -Счас... счас... Охххх, - это уже Тарс, поднимаясь, уступая место. Аринн застыл, только что рот не открыв, и вдруг понял. Хищной птицей   кинулся, за ворот ухватил, рванул на себя Налла:  - А ну, пусти его!  Тот извернулся, роняя спущенные штаны и заехал нежданному доброхоту в висок. Аринн пошатнулся, но управился ударить в лицо.-Ты че, ополоумел, Арька?   - рявкнул Налл. - Козел болотный, расдредыть тебя! – завопил Тарс-Это вы ополоумели, что творите, а?! - Че-че.... А пусть отрабатывает. Тебе-то что, не ты невесту потерял...-З зз - вери вы !И хорошо, что Раста ни тебе, ни ему не достанется!- Ах так!?    Двое на одного. Давно они так не дрались. С детских лет, пожалуй. Да и тогда, скорее силы пробовали, а тут словно демон болотный науськал.   А чужак, червяком принялся отползать. - Уйдет ! Хватай его! - Налл выбрался из клубка тел и уcпел наступить двумя ногами на веревку. Аж больно ступням. Но удержал. Сплюнул соленое под ноги. Выдохнул: -Тарс, хорош кулаками махать. Арька! Чтоб молчал. Дед спросит – скажешь, мол , пока чужака брали, досталось. А не то...Ухватив веревку как следует, старший потянул пленника за собой на тропинку. Тарс и Аринн кое- как поднялись и побрели следом.   Гарью пахло все сильнее.      В доме вождя не спали. Сам вернулся на крыльцо, не хотелось видеть ни дочь, ни мать. Никто не знал, что он продал право на показ праздника выбора жениха и свадьбы одному из трех основных новостных агентств. Скрытыми камерами собирались снимать все действо, даже самые тайные обряды и транслировать по инфосети. Зато лаххи не нуждались бы всю зиму. Ячменя уродилось вполовину, ржи, должно быть, и того меньше. Картошка словно горох, а сам горох выгорел. Дура -дочь, дурни мальчишки, чужак этот.. откуда только его духи лесные принесли... В храме Единого, надо же. И страха не знают. Вождь не любил признаваться сам себе, что до сих пор боится подходить близко к храму, до сих пор детское благоговение перед величием каменных соборов не выветрили ветры старины. Кажется, сам себя иной раз уговаривал: «Нет в тех храмах ничего, кроме лжи. Оторвались верующие в Единого от матери-Земли,  камнем огородились. Вот и беда пришла от камня чужого.»В таких-то думах заснул вождь. Не слышал, как бабка утешает Расту, гладит по волосам, увещевает и плачет с ней вместе. Глава 3                            «Стоит ли взвешивать на весах разума первый гнев, первое горе и первую                             любовь?»                                                                                        (Инайле Тог, "Книга вопросов")         Жали хлебные. С холма глядел жрец Аррая, на белые фигуры женщин с серпами, разбросанные по полю, словно огромные цветы. «Где-то среди них дочь, платом голова по самые глаза завязана. Не выпускать бы ее, держать взаперти, да каждые руки на счету.   А хороша Раста, бедра литые, грудь высока, роста не большого, не маленького. Эх, если бы ... Родила бы внуков на радость. А теперь...        Худ урожай.  Придется в Речму ехать, да по сети с Аттисом связаться и помощь просить. Жрица Земли скажет: пусть голод, выживут сильнейшие, как встарь. Лаххов мало. Начнется голод – словно камень с горы покатимся, никого не останется. Выжившие уйдут, не удержишь. Но сколько ж на помочах быть? Или... или продать инфо-компании вместо свадьбы изгнание  к лесной Богине... А ведь купят, беда лучше праздника продается.»        Парни везли снопы на ток.  Тяжко. Потно. Душно. Оводы вьются.- Слышь, Тарс,   худо мне. Со вчерашнего. Дерет, будто мошки накусали. А у тебя?  Тарс ощерился:- А ты как думал? Должно быть, городская болезнь у него. Златовлас, а внутри гнило. - Что делать будем, а? - Счас коня привяжем, да сходим до дому. Сейчас надо, пока дед в поле, Арька на току. Разберемся. В прохладной полутьме мужского дома   как всегда  пахло травами, пылью и кожей. Но сегодня вонью понятнуло. Оттуда, где пленника оставили. Чужак лежал на полу, свернувшись чуть не в клубок. Веревка, которой его за ногу к крюку в стене привязали, длинная, не мешает.  - А ну, вставай! Говори, городская болезнь у тебя?!   Или порчу какую наслал?  - подступил Налл. Мальчишка не шелохнулся.  - Да врежь ты ему! - подзуживал Тарс. - Тихо, ты. Может, ему   тоже худо, а?   – Налл не ожидал, что пленник окажется столь жалок. Бить его сейчас – все равно что котенка пнуть.-   Что с нами сделал, козел болотный?   -  разозлившись на товарища, Тарс пихнул мальчишку в бок ногой.  Тот только ойкнул, но не ответил. Тарс пнул еще, прямо под ребра и еще.  Налл сперва смотрел, будто растерялся, а  потом схватил приятеля за рубаху и оттащил  прочь.- Ты что ?!– заорал тот, пытаясь вырваться.- А то!  - Крепыш выпустил рубаху и ударил в скулу от души.  - Козел вонючий!  - выплюнул зачинщик драки, и они принялись мутузить друг друга, будто позабыв, зачем пришли.  - Ша!  - грозный бас раздался от двери. Дед вернулся не ко времени.  Растащил своих подопечных, накостыляв по шеям каждому, и потребовал ответа:  - Вас на поле ждут! А вы чем тут заняты? - Мы, это... мы... – замялся Налли, слизывая кровь с разбитой губы.-   Спросить кое-что у пленника хотели, - уточнил его противник.- Спросить? До драки дошло? Врете. Да некогда разбирать. Пошли вон! Сей же час снопы возить. А вечером   - по домам! Чтоб я вас тут больше не видел. Здесь теперь тюрьма будет! Душный вечер улегся над деревней. Парни ждали возле изгороди, когда мать вождя выйдет корову, телушку   и овечек из стада встретить. Драка? Что драка, в первой, что ли. Хвороба непонятная, стыдная – вот беда, только  и надежда на лекарку. Догадается ведь бабка, а что делать? А ну, как Расту пошлет скотину встречать? Не должна бы. Уф, идет,   идет, словно  старая чернокрылка летит.  - Давай, у тебя язык лучше подвешен, - подтолкнул Налл товарища. Тарс бы и возразил, да нарываться на синяк под вторым глазом неохота.Когда надо, он и покланяться , и смирение изобразить не дурак.  - Бабуленька, просьба   у нас, не откажи. Бабка поглядела строго.   Глаз заплывший у одного, губа разбита у другого. - В баньку нашу ступайте. Скотину загоню и   приду. Скрипнула дверь в баньку. Темно в ней, хоть глаз выколи. Сели на крылец, ждут. Не к добру псы разлаялись на деревне. Огонек тянется от избы. Никак бабка идет со свечой. -   Что, соколики, рассказывайте, зачем пришли.  Не синяки ж смазать?  - Мы... это...  – переминаясь с ноги на ногу, пробасил Налл,  - мы...Тарс пришел на подмогу: - Купались мы вчера в бочаге, да видно в воде какая-то напасть. На елдаках сыпь. Ты уж, бабуленька, мазь бы нам какую...  - Что? Пошли в баньку, осмотреть надобно. Да не боись, не оторву. Парни словно в воду холодную потянулись за бабкой в баньку. Пришлось портки развязывать. Бабка глянула, да как заорет:  -  Паскудники! Какой-такой бочаг?! Cказывайте, откуда зараза?!-   Бабуленька, все скажу, только спаси, - первым не выдержал Тарс, - чужак виноват, должно, городская у него.- Городская? Ты ври, да меру знай! Чтоб городская пристала, мало рядом постоять.   Вы! Вы что же это наделали?! Срамники, идиоты, болваны! – когда бабка сердилась, она такие слова выговаривала, которых в деревне никто не помнил, верно, из прежней жизни. –-Господи! Да вас бы за такое кнутом прилюдно выпороть, да из деревни прочь!    Парни стояли в ожидании, пояса завязали только кое-как.  Молчать надо, наорется и поможет. У нее правило лекарское, всем помогать, хоть правому, хоть виноватому.  Накричавшись, бабка дала им мазь в глиняном кувшинчике, и тяжко вздохнув напоследок, приказала почаще мыться и прийти через три дня.Спросить, что за болезнь и что дальше, молодежь не осмелилась. Бабка вошла в светелку, где на лавке прикорнула Раста, грозна, словно туча дождевая. - Поднимайся, внученька. Хотела жрицей Ллеграхтен?   Со мной пойдешь. Это тебе не цветочки по лугам собирать.Раста робела, но повязала плат, приготовилась.   Шаг широк у бабуленьки, только сума холщовая по боку бьет. «Кто болен-то? Всю укладку свою бабка взяла. Куда это мы? К мужскому дому?» - Стыдом заныло сердце. В печалях своих не вспомнила про чужого, не подумала прокрасться, поглядеть, как он. Старый знает порядок, старый зазря не обидит. А каково будет ему, беленькому, нежному, в лес безо всего. «Пойду, за ним пойду, никто не удержит» - вдруг решилась Раста, и стало легко ей, так легко, как бывало весной на косогоре, когда ветер треплет платок , и белое облако летит над головой в места неизведанные.    На крыльце мужского дома, как всегда вечерами, сидел дед, глядел не поймешь куда, не то в себя, не то в залесные дали. - Вы это куда, бабоньки? Порядка не знаете? – заступил дорогу.  - Молчи уж, Старый. Ничего не сделается твоей халупе, травами окуришь. - Травами?! Женщины лаххов не могут  на порог мужского дома вступать, только дохи. - Хоть по бревнышку после раскатай, да снова построй, а сейчас дай пройти, у тебя больной. - Девку зачем притащила? – отбивался старик.- Не твое дело.   Помогать будет. А ты тут останешься, чтоб твои обормоты не вошли, ясно?!  Спорить дальше с матерью вождя и единственной лекаркой лаххов воспитатель молодежи не стал. Уселся опять на нижней ступеньке крыльца, невозмутимый, как вран на сухостоине.    Бабка  ухватила Расту за руку и вошла в темное нутро мужского дома. Мать вождя свечей и лучин не признавала, когда приходилось вечерами к больным идти. Фонарик с батарейками,  лекарства городские добывала то у ищущих, то сын сам привозил из нечастых поездок в Речму.  Попробуй, попрекни, рад не будешь. Так посмотрит, словно  придавит.    Синеватый свет пробежал по печке, лавкам, взломал темень в углах. Никого. Бабка открыла дверь в нежилой закуток, где на одну сторону нужник, на другую возле стены – лопаты, мотыги, на крюках развешаны сбруя, корзины, всяко разно. Чужой лежал прямо на полу, едва прикрытый тряпьем и дышал почти неслышно. Лекарка присела рядом, осторожно отвела тряпку в сторону. Огонек фонарика в руке внучки дрогнул.  - Свет держи ровней, - строго прошептала бабка, - как его звать-то?- Нэре , - еле-еле выдавила девчонка, дурнота подступала и от несвежего запаха и от открывшегося перед ней.Старуха не особо удивилась, у этих ищущих что ни имя, то чудней не выдумать.   - Нэре , - позвала тихонько, взяв слабое запястье, чтоб оценить пульс, -не бойся, я врач. Никакого ответа.   Только глаз один, не заплывший, приоткрыл.  - Пульс редковат, но не страшно. Надеюсь, внутреннего кровотечения нет, - старухе приговаривала скорее для себя, нежели для внучки, - Да держи ты свет, смущаться тут нечего, в жрицы хотела? Чего боишься? Видишь, разрывы есть, но не очень страшные, шить не стану. А вымыть и мазь наложить надо. Живо, ступай к деду, пусть кувшин даст, да воды колодезной зачерпни там, в бочке. Раста, сама не своя от жалости и ужаса, побежала выполнить веленое. Старуха в полутьме отыскала веревку на лодыжке. И развязала с легкостью. Вязать и развязывать узлы, в этом деле ей, бывшей докторше, равных не было. Она и сейчас могла, несмотря на слабеющее зрение зашить рану, вскрыть нарыв одним точным движением. - Потерпи, милый, сейчас помоем тебя, мазь положим. Что ж теперь делать с тобой, а?   И виноват, а не по вине кара.Но ответа   не дождалась. Внучка пришла с водой, вместе они повернули легкое тело, бабка отмыла грязь и кровь, положила повязку. -П ить... – вдруг прошептали сухие губы.Раста еще раз сбегала, принесла свежей воды. Пленник приподнялся, глотнул, закашлялся и снова лег. - Идем, что могли- то помогли. Теперь разговор с твоим отцом пойдет. - До завтра, Старый. Чужака отвязали,  не боись, никуда он не денется, у него шок нервный. Ты бы его поил почаще, да в жилое пустил. - Спаси, Аррай-солнце, за что мне на старости лет этакая забота. -Терпи. Да парней приструнь.    Вождь вошел в избу, отхлебнул воды из ковша. Не успел подивится, куда ж на ночь глядя бабы подевались, как дверь скрипнула и раздался суровый голос матери:  - Раста, марш в светелку, с отцом твоим разговор будет. Идем, сын, на крылечке потолкуем.Посидеть на крыльце вечерком хорошо. Да не сегодня. Сегодня мать встала перед ним, руку в боки уперла, сумку даже свою не сняла. И сразу, вопросов не дожидаючись:  - У чужака были. Плох парень, хоть избит не особо, но это бы ладно. Шок у него нервный. И потому повезешь ты его завтра самолично в город в больницу.  - Это еще почему? Страда идет, а я этого... спасать должен?- Потому. Когда я сюда за тобой уходила, верила, не в сказки твои древние, нет. Верила, что в лесах, от мерзости городской вдали, будем мы милосерднее и жить станем в согласии с миром и собой. А что вышло, а?! Молодые, что волки. Только лишь им на больное наступили, как зверьми сделались. А ты? Хочешь инфокомпании вместо свадьбы дочерину беду продать? Потому и назначил три седьмицы держать его? Вождь не знал, как и рот раскрыть, хорошо, мать не орет, а то на всю бы деревню слышно стало. И откуда только сведала? Небось уже бабы и про чужака, и про беду прознали, и не разобрать, откуда.  - Что молчишь? Правда глаза колет?- Не колет. Ты, мать, пойми, неурожай, не выжить нам. А инфа заплатить обещала столько, что зерна прикупить сможем. - Инфа! На весь свет не жаль про наши дела бухнуть. Нет, сын, не то делаешь. Надо – со смирением в департамент малых народов. Там помогут. Гордыня тебя ведет.   В гордыне ты и слово вождя сказал. - По старине сказал. - Молчи уж, по старине. От старины одни осколки остались, да и те ты ж сам по книгам, крупицами собирал. Нету никакой старины. Есть лаххи, народ малый, желающий жить в мире с миром. Есть молодые, от горячности беды наделавшие, и ты, вождь, должный решить по уму, а не по дурному гневу.- А слово? - А слово – это слово. Все равно уже слухи поползли. Созовешь сход и решение свое объявишь. А с парнями я потолкую. Есть о чем потолковать. - Что темнишь, мать? И зачем Расту с собой водила? - Не темню. Врачебная тайна. Сделаешь, как советую, и успокоится все. А Расте проверка была. Сможет, сможет жрицей Ллеграхтен стать. Начну учить ее. Мару-вдовцу весть не посылал ведь? - Нет еще, когда бы. - Вот и не шли. Я умру, где лекарку возьмешь?      Кипит гнев у вождя в сердце. Но нельзя его выпустить на волю. Мать почитать должно. Чтоб ни сказала – молчи. А там – по своему можно повернуть.  Нельзя дочь жрицей делать. Своевольна слишком. Как бы не до беды. Надобно ее под твердую мужнюю руку.  И то ишь, жрицей. Да еще богини темной, опасно это. Воли много возьмет, и так порядок непросто держать. Права ведь мать, и обычаи, и законы лаххов нами творятся, нам и блюсти их. - Ладно, мать. Думать буду. Сам пойду поговорю с чужаком. Сам вину его измерю. - Смотри, сын.   Не приведи боги, умрет он. Вина на всех лаххах повиснет. И поднялась по ступенькам, мимо него прошла, словно туча грозовая набухшая. Глава 4.                                                                                              Ты ищешь неведомого, но научился ли владеть тем,  что                                                 имеешь?                                                                                                 (Инайле Тог, "Книга вопросов") В лесу пахло баней. Точнее - сухими вениками. Не удивительно, при такой-то жаре листопад начался до срока. У края тропинки шевелилась что-то колючее, набухшее. Под кожей погибшего зверька справляли пир насекомые-могильщики.    Аттис ускорил шаги и вскоре вышел из под зеленого полога на желтый высохший луг с редкими зелеными куртинками стойких к засухе сорняков. Земля кричала беззвучно. Молила о воде изломанными ртами трещин. На сухом холме невозмутимо возвышался заброшенный храм Единого, вонзая в тусклое небо белое лезвие колокольни. Отчего-то Аттис любил это место, казалось, в разоренном храме есть что-то такое, чего не найдешь на пышном богослужении в столице. Он поднялся по склону, вошел даже не через дверь, а через провал оконный. При его невысоком росте не нужно было даже пригибаться.  В чаше Огня чернели угли. -Надо же... кто ж это приносил жертву Огню Единого? Неужели кто-то из ищущих, не убоялся ни запрета, ни пустоты.    Просвистела чернокрылка, подлетая к гнезду.  Аттис еще раз посмотрел вверх, туда, где сквозь ржавые ребра купола белело вечернее небо, потом снова вниз, под ноги. Среди осколков кирпичей, и пыли мелькнуло что-то вышней голубизной. Мужчина поднял осколок старинного изразца и положил в карман. В оконный проем лезли ветви кустарника, нагло ухмыляясь кровавыми соплодиями. Обшарпанные стены в полустертых надписях, явно не священного содержания, мусор и гряз по углам и даже следы костра у стены. И все же в этом покинутом храме была душа. Постояв еще немного, он спустился вниз  и пошел к мужскому дому. Не хотелось ему отчего-то ни повидать вождя, ни поговорить. О чем говорить, когда и так все ясно: засуха. У фермеров с полной механизацией, в крупных имениях и то убытки огромные, а тут пра-прапрадедовские методы.  Хотелось поскорее отдать то, что привез, и вернуться на лесное озеро, где горечь этого лета почти не ощущалась.  Дед возился на огороде, капусту поливал под ночь.  - Эй, Старый, вечер добрый! – крикнул гость.Хозяин, выпрямившись не без усилия, немалое пузо вперед выставил и   поздоровался :  - И тебе добрый день, Видящий. Да только доброго мало.- Что так невесело, а дед?   - притворно подивился гость, хоть и привык уже, что Старейший перед ним не чинится, когда рядом никого нет. И куда-то слетает с него учительность и степенность. А чему удивляться, если дед Видящему ровесник, обоим чуть поболе пятидесяти. Только здесь, в лесу, старятся быстрее. Солнце жжет, ветер дубит кожу, работа с зари до зари. И брюхо большое не от сытости, а водянка, должно быть, или печень больная. - Какие радости, коли неурожай, леса горят, того и гляди огонь к деревне подступит. - Неурожай - это да. Я вам привез кое-что. В дом пойдем, разъясню. В доме   возле стола на лавки. Пока Старый взвару травяного холодного из погреба приносил,  Аттис оглядывал знакомое пространство дома. Вроде нового ничего.  Только в углу ворохнулось что-то. Темновато, куча тряпья вроде. Крыса? -Где молодь твоя? Г уляют? – шутливо спросил горожанин, пока дел разливал напиток в глиняные кружки. - Гуляют... – отмахнулся наставник и умолк. Аттис почувствовал, что разговор не клеится, развязал рюкзак и выложил на стол большой пластиковый пакет: - Это лекарше, тут все , что она в прошлый раз просила. Если чего не хватает, пусть вождь сам в городе купит. Вот это – вождю,  карта пластиковая, в конверте пароль. Деньги выделены департаментом на продовольственную помощь. Но часть можно и на лекарства пустить. Закупите в городе крупы, концентраты, не шикарно, но голода не будет у вас.  В углу снова завозились. -Старый, это что у тебя там? Кошка или крыса? Или кто-то из парней твоих озорует, подслушивает,   – попытался снова пошутить гость и вытащил из кармана фонарик. Синеватый свет вырвал из темноты тонкую кисть, прикрывающую глаза, спутанные кудри ниже плеч.Аттис погасил фонарик, и, скрывая неловкость, заявил: -   Дед, рассказывай. - Чего рассказывать, - буркнул дед, - Чужак это, из Ищущих, с дочкой вождя застали парни. В храме! Теперь вся деревня гудит. Одни говорят: наказать примерно, другие - не наше это дело, он из Большого мира, наше дело - девка, закон лаххов нарушившая, а этого выгнать, и дело с концом. - Насильник? - Да нет, куда ему. Но девка просто вызверилась. Приходила вчера, грозила: если с ним что случится, прокляну. А он не ест, только воду пьет, молчит. Мать вождя сказывала, у него болезнь какая-то особая.   Вот что, Видящий: забери его у нас, а? Ты ведь с машиной у озера, как всегда? Недалеко, дойдет как-нибудь. А то беде быть. Парни мои подрались, девка-дурища на меня так смотрит, будто глазами дыру прожечь хочет. Вдруг сбежит с ним, может он больным прикидывается, а? Забери, сделай милость.  -Ладно. А с вождем сам объяснишься. Как звать его? - Не сказывал.  Вот ведь принесла его нелегкая.Аттис шагнул поближе к пленнику и тихо позвал: - Эй, ты меня слышишь? Идти сможешь? Тут недалеко до машины, в город тебя  отвезу.В ответ ни звука. - Да будет тебе,   что с ним разговаривать. Он за все время даже спасибо ни разу не сказал. Давай, поднимем его, придержишь, чтоб не дергался, я ему руки свяжу и поведешь. Зато, если кто увидит, так и поймут, что в Большой мир его забирают , и там поступят с ним по закону. Аттиса передернуло. Вести человека на веревке, как бродячего пса, казалась ему невозможно, отвратительно. Но он решил не спорить. Дед запыхтел, пододвигая поближе низкую лавку, вдвоем они подняли под локти слабо упиравшегося парнишку. Руки его бессильно лежали на коленях. Отвязать веревку с ноги чужака, ею же связать запястья было ему нелегко, а как же, с таким-то животом. Точно водянка, сам-то худ, как все здешние. Но сегодня совсем не хотелось жалеть старого знакомого.  - Вот и готово. Забирай. Спасибо за зерно, - конец веревки оказался в руках Аттиса, успевшего уже и рюкзак надеть. - На здоровье, Старый. Если что, вождь знает, как со мной связаться, - гость из Большого мира старался быть вежливым, хотя рука сжимала веревку почти гневно. Хотелось уйти поскорее. Кто бы мог подумать, что незлобивые лаххи так легко станут поступать ничем не лучше обычных людей. «Вот тебе и «гармония с природой». Едва тень голода мелькнула, едва интерес затронут, то же зверство, что и везде» - думал горожанин, стараясь идти помедленнее, чтоб пленник поспевал за ним. Душный вечер переходил в сумерки, надо было успеть засветло к озеру. Глава 5                             «Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, но значит ли это, что не        следует пытаться делать добро так, как его понимаешь?»                                                                                                    (Инайле Тог, "Книга вопросов")  Аттис шел как можно медленнее, чтоб не замучить спутника. «Нарана, должно быть уже хватился, и уха остыла. Жаль, придется завтра уезжать. Парня надо врачам показать поскорее. И так ехать целый день. Можно бы в Речму заскочить, но лучше домой, там знаю, к кому обратиться. А тут еще наскочишь на грубияна какого-нибудь, и будет только хуже.»Под пологом леса тьма родится раньше. Уже и корни на тропинке не разобрать. Аттис пару раз споткнулся, а мальчишка ни разу. Даже удивительно. На последнем повороте, прежде чем выйти на широкую поляну возле озера, где путешественники остановились на отдых, мужчина достал из рюкзака нож и осторожно перерезал  веревки на запястьях пленника. - Не сбежишь, надеюсь?   Сейчас уху будем есть, потом спать, а утром поедем в Лидану. Найдем твоих родных. Все хорошо будет, не бойся. Я – Аттис Рин, а как твое имя?Старался говорить   мягко. Не испугать, не встревожить. И показалось в полутьме, что губы молчуна тронула улыбка. Имени он так и не сказал.А вскоре перед ними распростерлось озеро. Луна играла в воде, тихонько шуршал камыш, костер отбрасывал искры в небо. Вкусные запахи костра, ухи перебивали сырой дух озера.  - Аттис, где тебя носило? - раздался густой бас. Нарана поднялся с чурбачка, его гладко выбритая голова озарилась красным. - А это еще кто? Лаххский княжич? Хоррошенький, - темные глаза так и впились в лицо незнакомца. - Угомонись, дома будешь искать хорошеньких. – устало отвечал его приятель, порадовавшись, что не поленился избавить мальчика от веревок, - Да, у лаххов его взял. Он нездоров, завтра с утра домой едем.  -...?! – возмутился рыболов, - Я-то думал, еще денька два... -   Хорош ругаться. Разливай уху.Нарана пошел к внедорожнику, порылся в багажнике, принес три плошки и три ложки. - Как звать-то тебя, а? – спросил он, подавая полную миску гостю.  - Нэре, - неожиданно для обоих прозвучало в ответ. Аттис уже и не надеялся, что мальчишка заговорит вот так, просто.- Нифигасебе имя! Как у девчонки. А чего не сядешь? Тут места хватит.Парень неловко опустился на бревно, уложенное возле костра. Сидел как-то боком, ел медленно. - Хороша ущица! – крякнул Нарана, оттирая усы. –Кому до бавки? Ты чего, как тебя там, Нэ? Не жрешь, а тянешь, словно девка на смотринах?Но гость молчал, даже вместо спасибо еле-еле кивнул, осторожно ставя плошку на землю. - Отстань от него, слышишь? – рассердился Аттис. Нарана только хмыкнул. Он уже смирился с тем, что завтра придется уезжать. С Аттисом не поспоришь.   Почему, Нарана и сам не знал.   Когда гостя отправили спать в салон машины, Нарана попробовал порасспросить приятеля. Но тот сказал только:- Не знаю. Ничего о нем не знаю. Лаххи избили, и похоже, не только изб или. Разбирать за что и почему, не мое дело. Парень хулиганом не выглядит.  Кажется, память потерял. И, наверное, раньше, чем попал в деревню. Между прочим, это не первый случай здесь, возле аномальной зоны. Эти Ищущие все с глюковиной и так, а тут обострение проще простого заработать. Давай  в палатку, что ли. Завтра ехать с рассветом. Ночь выдалась душной. От озера даже не тянуло прохладой. Аттис не мог заснуть, старался только не ворочаться, чтоб не будить товарища, ведь тому предстояло завтра вести машину.«Вот ведь, угораздило. Но я не мог, не м ог его там оставить» - не к месту вспомнился забытый уже эпизод. Давний, еще когда он только развелся с женой, и от острого чувства одиночества знобило в мокрый осенний вечер. Возле подъезда  в к нему прибился грязный серый котенок.  Даже не мякнул, а всхлипнул. Не взял, постарался быстро проскочить на лестницу. Кошек и собак не любил никогда и не хотел, даже когда дочки были маленькие.  А теперь, одному, и совсем не хотелось такой обузы. И сколько их, бродячих, разве всех возьмешь. Но ощущение было отвратное. Потом забылось, а теперь лезет в голову.   Сон все не шел, и Аттис осторожно выполз из палатки, намереваясь посидеть возле ночного озера. По черной глади плясал белый луч. Странно. Луны не видать. Луч еще немного помедлил, постепенно подполз к берегу и вдруг ударил по машине. Узкий столб свет вырвал из темноты тощую фигуру с раскинутыми руками. Парнишка стоял, опираясь спиной на дверь, задрав лицо в небу. Казалось,  он – антенна, а луч – сигнал. «Как на рекламе телефонов» - подумал Аттис, понимая, что пытается «заговорить» свой страх, унять его попыткой заместить непознанное привычным.     Так же неожиданно игра света угасла.  Редкие звезды поблескивали сквозь дымку. Ноги невольного свидетеля будто налились свинцом. Не было сил сдвинуться с места, чтобы или пойти посмотреть, что там с найденышем, или  плюнуть и идти досыпать.  С трудом собравшись с силами, он осторожно забрался в палатку, на ощупь вынул из рюкзака любимый фонарик, стараясь не хрустнуть случайно упавшей веткой, прокрался к машине. Парень неподвижно лежал на раскрытом заднем сидении, свернувшись в позе эмбриона.Аттис немног о постоял, дожидаясь, пока пульс перестанет частить, и вернулся в палатку, решив, что никому не станет рассказывать про эту ночь.    Глава 6    «Если думаешь: Я лучше знаю, что ему нужно, - надо ли спешить исполнять        задуманное?»        (Инайле Тог, «Книга вопросов»)       Вечерняя Лидана встретила путешественников тяжелым запахом гари. Даже сюда добрался дым от горящих лесов. Тусклые фонари в серой дымке, медленное движение автомобилей капля по капле отнимали последние остатки отпускного настроения.    -.... вам в... !- ругнулся Нарана, - Надо в объезд.   Аттис не отвечал. Что попусту лезть с утешениями к опытному водителю. Нарана утер пот с гладкого черепа и неожиданно свернул в переулок. Дворами и задами путь длиннее, но хоть нервы не так выматывает.    После долгого петляния, внедорожник остановился во дворе многоэтажки, где жил Аттис.   - Вставай, приехали! - потряс он за плечо парнишку. Тот сонно вздохнул и позволил вытащить себя за руку на далеко не свежий воздух.   Нарана открыл багажник. Его спутник вытащил рюкзак, топор, пилу, котелок и еще кое-что по мелочи и захлопнул багажник:    - Спасибо, рыбак. Звони!   - Пока!   Машина взрыкнула, Аттис проводил ее взглядом и приказал: - Бери котелок, пилу и топор и пошли.   Парень медленно-медленно наклонился, взял котелок, умудрившись прислонить его к рубахе закопченым боком, поднял топор, почему-то за топорище. На пилу рук уже не осталось.   -Вот ведь... Совсем не в себе. - подумал мужчина, надел рюкзак, подхватил пилу и, набрав код замка, приглашающе отворил дверь.    В квартире, хвала Единому, ничего за время отсутствия не приключилось. Не залили соседи, никто не разбил окно. Даже в холодильнике терпеливо дожидались хозяина вполне съедобные пельмени.    - Марш в душ! - скомандовал хозяин, подавая гостю старые спортивные штаны и серо-бурую старую, но чистую футболку. - Полотенце синее возьмешь. А я пока пельмени и чай сварю.    По привычке задернув легкие занавески, Аттис поставил воду и задумался. Он был сторонником школы Амиры Нары, ученицы Инайле, и полагал, что человека в таком состоянии, в котором оказался найденыш, следует заставить для начала делать простые вещи: мыться, есть, выполнять простейшие поручения, не оставляя без внимания ни на минуту. Ни в коем случае не считать больным, не жалеть. «Лучше быть нужным, чем свободным», - этот тезис психолог частной клиники полагал основой излечения любых пограничных состояний. Аттису удавалось не раз вытаскивать из депрессии жертв несчастной любви и даже тех, кто потерял близких, без каких-либо медикаментов. Но с таким случаем пришлось столкнуться впервые.    Гость появился в кухне очень тихо. Аттисовы старые треники оказались длинны и смешно волочились по полу. Светлые волосы в мелких колечками. Черные брови и голубые глаза.   «Красивый, - невольно отметил про себя психолог и только тут понял, что никакого синяка под глазом у гостя уже нет. «Надо же, как быстро. Или это грязь была?»   - Садись. Пельмени поедим, чай попьем. Завтра чего-нибудь повкуснее купим. Мальчик осторожно сел на краешек табуретки и принялся за еду.   «Ест, как девушка на банкете,- невольно заметил Аттис, - да и вообще что-то в нем такое.... Современный унисекс. Если бы не мои старые тряпки… за юную деву сошел бы».   - А теперь рассказывай! - весело, будто ничего особенного не ожидая, сказал он, как только последние пельмени были съедены.   - Что рассказывать? - тихонько спросил юноша.   - Все. С самого начала.   Мальчик помедлил. Отхлебнул чаю. В глазах его полыхнул неожиданный эмоциональный всплеск. Но разговор начал так же тихо и медленно, будто подбирая слова:    -Двенадцатый великий глобул Наземи. Лийр. В незнакомый мир. Строить эмоциональ. Но что-то не так. Двое - один. Дочь лаххов узнала. Поняла. Но не так. Но можно было еще направить Сам вождь приходил. Богиня. Стал бы ее сыном.    Высокий голос прервался, рассказчик поднес ладонь к горлу, и зашелся будто в приступе астмы. Перепуганный психолог сорвался с табурета:   - Тихо, тихо, успокойся. Не надо больше. Все хорошо... Ты устал. Пойдем.    Парень понемногу успокоился, но взгляд сделался бессмысленным, как у пьяного.   Пришлось взять за руку, словно маленького, отвести в спальню, и уложить в свою постель.   Аттис улегся на диване в смежной комнате. Открытая форточка не давала прохлады. Сон не шел. Хорошо еще, что из спальни не доносилось ни звука.   «Ндааа.... Совсем плохо. Сколько ни случалось разговаривать с контактёрами, именно такого бреда ни слышал ни разу. Надо же, великий глобул. Выходит, воображает себя пришельцем из космоса. И видно, часть бреда в этом и состоит: нельзя выдавать тайну. Начал рассказывать - и внешняя сила душит.»    Про такие версии Аттис тоже слышал от коллег. И в его практике случалось всякое, иногда среди посетителей (никогда не называл их пациентами) оказывались тяжело больные люди. Таким не пытался помочь, а всячески содействовал тому, чтобы они обратились к специалистам.   - Психолог - не психиатр, не врач общего профиля, - любил он повторять, когда случай оказывался сложным, и не хватало знаний и умений.   «Что делать? Отвезти завтра в психушку? Но у него нет документов, он так разволновался, что даже о родных я не расспросил. А может, он и не помнит ничего. Попадет, как безродный, в самые скверные условия и пропадет. А в хорошую частную клинику просто так не возьмут, там руководство осторожничает. После того, как недавно из клиники “Милосердие” извлекли скрывавшегося от правосудия наемного убийцу, не захотят связываться. Разве что за очень большие деньги. Что делать? И надо бы, чтобы его просто хороший врач осмотрел, мало ли, вдруг внутренние повреждения. А если истерика при осмотре?»   Вспомнив разные случаи из практики, психолог решил, что время еще есть, отпуск заканчивается через две недели, и можно попробовать «вытащить» мальчика своими силами.   Глава 7    «Ты боишься признаться себе в своих желаниях? И после этого        думаешь, что способен влиять на желания других?»         (Инайле Тог, "Книга вопросов")   Ночью громыхнуло. Да так, что Аттис тут же проснулся и смотрел во все глаза за пляской синих молний в темном небе. Дождь все медлил, казалось, капли долетают до неостывшего асфальта и воспаряют вверх, не успев оставить влажный след. Грохнуло еще раз, и еще, совсем близко, так, что уши заложило.  И, наконец, хлынуло. Долгожданное, свежее. Застучали капли по стеклу, ветер зашумел в кронах. Мужчина встал, прошел в спальню, посмотреть, как дела у гостя. Парень спал безмятежно, будто и не было ни вечернего приступа, ни бушующей непогоды за окном.     Следующий день прошел почти безмятежно. Молодой человек быстро сориентировался у компа и погрузился в заэкранный мир с такой быстротой, что Аттис аж испугался. Ему случалось лечить ребят, что забывали о еде и близких, не в состоянии выбраться в реальный мир. Тяжкий труд. Но зато можно было не сомневаться, что гость не сбежит, и Аттис со спокойной душой позвонил в департамент и попросил Нарта принять его по личному делу. - Привет-привет !- воскликнул начальник департамента, улыбаясь самой роскошной своей улыбкой, «улыбкой щера», как про себя говорил гость, не зная другого зверя с более свирепой и широкой пастью. - Рассказывай! Что у тебя за дело. Вроде бы, поставки твоим лаххам сделали в срок и полностью. - Смотри, - мужчина пододвинул свой комп и настроил на домашнюю камеру. - Ого! Это что за красотулечка? - Мой сын. Из лаххов. Захотел в большой мир. Нужны документы. - Для тебя – всегда рад. Сейчас прикажу напечатать прошение. Генетическую экспертизу будешь заказывать. -Нет. -Зряя.. Кто знает этих лаххских баб. Но, твое дело. А у меня тоже к тебе дельце. Вот, взгляни. Новый пророк явился, видишь ли. Читай-читай. Северные люди – дети божьи. Остальные –недобыдло. Другие божьи дети в соседней Краении. С ними воедино надлежит идти к высшей правде. - И что? Мало ли по сетке таких? Лечится трудно, опасности –ноль. - Ноль? Это как сказать. Это ведь дело государственное. А нынче такая линия, чтоб врагов государства выявлять в зародыше. - Да зачем тебе? На то спецслужбы есть. - Затем, что ежели мы это дело раскрутим, то будет видно, что мы тут не в игрушки играем, а государственные интересы на первом месте. А то тут уже появились некоторые, зуб точат на наш департамент. Перерасход средств, видишь ли. Время нашу полезность особо показать. В общем, пиши экспертное о том, что этот, как его... экстремист. Аттис прикусил палец. Привычка сохранилась с детства. Когда отец, замотанный на службе, впадал в гнев, его можно было остановить только молчанием и опущенным долу взглядом. А как трудно смолчать! «Проклятье. Весы. Все время эти весы. На одной чашке - полуложь. Из-за которой очередной дурак может пойти в тюрьму. На другой – найденыш…» Нет ничего проще, чем придумать оправдание себе. И Аттис придумал: «Дурака не жалко. И, может быть, он еще и штрафом отделается». И небрежно бросил, чтоб волнение не было слишком заметно: - Ладно, давай материал. Прямо сейчас сваяю. И подпишу. И все завертелось. Долго ли сделать нужные документы, если есть просьба кое-откуда. В мире бюрократии все связано. Сегодня ты мне, а завтра – я тебе. И совсем не трудно попросить школьного товарища принять в университет «Шаг», частный, с индивидуальным подходом, мальчика, чьим официальным опукуном он теперь стал. Конечно, после предварительных тестов. Но - на дому. В щадящих условиях. - Хм… а ведь он прекрасно соображает. И схватывает на лету. Берем. Подумаешь, немного аутичен. Из таких мы компьютерных гениев растим. – сказал его приятель, и вопрос о дальнейшем пути для Нэре решился в момент. Глава 8.                                                                                                       Они не знают, для чего идут в мир, но известно ли это тем, кто выпускает их, словно птиц из клетки?                                                                                              (Инайле Тог, «Книга вопросов») Осень дышала последним теплом в распахнутую форточку. Лениво улыбаясь, Аттис смотрел в окно. Что-то шуршит. - Тьфу, опять. Дура. Бабочка. Чуть потрепанные крылышки, но все еще ничего, красотка почти. Солнце почуяла и вылезла откуда-то, из зимнего убежища. Дурааа... Бьется о стекло. Достать бы, да и выпустить в форточку. Там не жарко, там - застынет через несколько минут. Она ведь - не мы, у нее горячей крови нет. Но вдруг? Вдруг этих минут хватит, чтоб долететь-спрятаться-уцелеть. Высоко. Не достать. А если не достать, так тут и подохнет. Эка важность, насекомое, каждую минуту в мире умирает три человека, как-то так? Или больше? Взял швабру и осторожно смахнул хрупкое тельце пониже. Получилось. Ну да, чуть-чуть помял. Цап... В горсть. Тихо... не бейся.. На шатающийся стул – и в форточку. Уффф... форточку закрыть. Работать надо, а не дурью маяться. Улетела. Может, успеет найти пристанище. Может... Вчера... Нэре пришел вечером из своей комнаты. Поговорить? Такой беззащитный, такой юный... - В самой сути Вселенной заложена тайна жизни. Когда родилось время – родился и мировой разум? А мы ... потеряв целое, бьемся за частички. И не знал солидный лекарь, что ответить, и смотрел, как гаснет взгляд. Как опускаются длинные ресницы. «Неет... Не мне приманивать бабочку. Отцвел. Не мне мять крылышки... Лети.» Так и не смог начать разговор. - Давай чаю выпьем, что ли? – Улыбнулся, чтоб спрятать свой страх – за него, или за себя… Остановился. Перед разверстой бездной чужого сознания. А после этого вечера что-то изменилось. Прежде вечерами, как бы поздно опекун не отправился спать, мальчик, словно по команде оказывался рядом. Гнать не хватало пороху. Обнимал тихонько, пытался гладить мягкие волосы, говорить что-то незначащее, по погоду, про ветер за окном. Ждал – вот заснет, и можно будет подхватить под острые коленки и унести в его комнату, прикрыть одеялом и уже тогда возвращаться и проваливаться в сон. Проще было бы оставить привычного гостя и самому идти на диван, но казалось – так правильно. А теперь все… Больше не приходит. Ну и ладненько. Одной заботой меньше. Глава 9 «Ты веришь, что лучше не притрагиваться к некоторым вещам, не будить спящее в них, но что будет, если оно проснется само?                                                                                          (Инайле Тог, «Книга вопросов») Дни шли, растягиваясь в недели. Аттис видел, что ничего не меняется. Нэре остается закрытой шкатулкой, затейливая резьба на крышке, давно потерянный ключ. Днем - парень в универе, Аттис на работе. Вечером за ужином способен только спросить – Как дела ? И получить в ответ – Все хорошо. Незадачливый опекун пробовал рассказывать сам – о смешных случаях на работе, даже о каких-то читанных давно книгах. Его слушали с видимым вниманием – и ничего. Только застенчивая полуулыбка, да и та держалась недолго. И тогда Аттис решил пригласить на обед старого школьного приятеля, профессора, который и помог устроить его, как считалось, сына, на первый курс. Лирас не без удовольствия принял приглашение, рассчитывая повспоминать юность, поговорить о «битвах, где вместе лажалась они». - Ну скажи, как там мой лаххский княжич? - Лучшего ученика и пожелать нельзя… Ежели не сорвется, ежели крыша на месте устоит – быть ему новым … назвал Лирас имя одного из великих. И даже не ухмыльнулся. - А что не так? – учуял въедливый психолог по легкой тени на лице собеседника. (вот если бы мог так читать Нэре. Но нет… Не дается…Что там, за серым пологом глаз…) - Даже не знаю, как объяснить. Ну ты спец, поймешь. У нас, как ты знаешь, принято не только учить, но и по старинному выражаясь, воспитывать. - Да знаю, знаю ваше нейро- как там вы называете. И что? - Приглядываем мы за всеми. Понемногу. Ненавязчиво. И кажется, знаем нашу молодь как облупленных. Зато и эксцессов почти нет. Но он…представь себе яблоко… Румяное такое, берешь в руки – а его проточил червяк. - Что? Не понял. - Твой… он как червяк сквозь яблоко. Двигается по какой-то своей траектории. С неизвестной никому целью. А после него – такой неприятный след остается. - Как это? Интриги или интрижки? - Нет, если бы. Он сам ничего такого не делает. Не устраивает скандалов, ни флиртует. Но девчонки просто помешались. И даже парни некоторые. Чуть не до драки за его внимание. И чувствуется напряжение какое-то вокруг. - И что делать? Пусть учится дома? - Не стоит. Пока еще ничего не случилось. Может, и обойдется. Молодость – она такая. Сегодня – жить без тебя н могу, а завтра – все переменится. - Ладно. Пока не заостряем. Выпьем за старую дружбу… Вроде бы все ничего, но тревога никуда не делась. И захотелось разбавить ее, хоть чем-нибудь. - Поедем завтра в лес. Говорят, последние дни погожие. - Поедем,– эхом отозвался парень. В лесу под хмурым небом стояла такая тишина, которую только в предзимье почуешь. Хвоя по контрасту зеленее зеленого. Под ногами – бурый опад, толстые круглые листья, такими уйдут под снег – такими и вылезут из-под него весной. А цветочки у этих растений еле-еле видные, вот бы так незваное и бесполезное скрывать от самого себя. Тихо-тихо прошли по поляне. Тихо-тихо полюбовались могучими деревьями. Птичка пискнула и все. Что тут скажешь. О чем спросишь. На минуту показалось, что разжалась пружина внутри. «Ну и пусть все идет как идет. Хватило бы смелости признать – вот оно. ТО над чем не властен. То, чего принять не можешь. То, чего не хочешь назвать самому себе.» Вернулись в город. «Что ж. Профессиональная неудача» - хмыкнул про себя Аттис, отпирая входную дверь. «Хорошо если дело только в этом, а не…Ну и ладно. Ну и пусть. Пора мне начать жить как прежде. Дочерей вот уже месяца три только по видеосвязи вижу. Да и вообще…отвлечься бы на что-то хорошее. Почему, отчего рядом с ним словно давит что-то? Cловно что-то задолжал ему…»