Бестерий.

Зал плыл перед глазами, как небрежно размазанная акварель — краски, некогда яркие, расползались в одно блёклое пятно. Ладони стали влажными, в висках стучала кровь — гулкий, неумолчный, заглушающий музыку, смех, голоса. Он стоял среди танцующих, чужой среди своих, будто врос в мраморный пол. Лунный свет, ещё минуту назад мягко обнимавший их обоих, теперь жёг кожу, словно обжигающий мороз. Он жив. Два слова. Но в голове они разнеслись взрывом, сметая всё: три года безмолвной боли, три года безответных молитв, три года, в которые он учился не надеяться. Воспоминания хлынули потоком — тяжёлые, обжигающие. Пальцы наощупь нашли перстень, тот самый, с дерзкой ухмылкой вручённый Скарамуччей на прощание. «Носи, пока не вернусь». Он носил. Даже когда весь двор шептал, что «принц Инадзумы мёртв». Когда советники с каменными лицами говорили, что пора отпустить прошлое. Он продолжал носить. Потому что для него это было не кольцо — это была клятва. Молчаливая, упрямая. Его. — Ваша светлость! Резкий шёпот ворвался в сознание, как порыв ледяного ветра. Паймон вцепилась в его рукав, её крошечные пальцы дрожали. — Ты что, вообще не слышишь Паймон? Голос феи вырвал его из оцепенения, будто вытащил утопающего из ледяной воды. Итэр моргнул, отгоняя туман, пытаясь сбросить лицо Скарамуччи перед глазами. — Агенты Снежной! Они повсюду! — шёпот, почти шипение. Она озиралась, как зверёк, загнанный в угол. — Они что-то готовят… Внутри него словно хлынула волна холода. Вся сцена, смазанная тревогой, прояснилась. — Что именно? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим. — Паймон подслушала их разговор! — она закусила губу, словно боясь произнести вслух услышанное. — Что-то про «начало операции», про «сбор артефактов»… И про тебя тоже говорили! «Прекрати лезть в дела Снежной». Слова Скарамуччи теперь звучали в его памяти зловещим эхом. Он предупредил его. Значит, ещё не всё потеряно. Значит, где-то там, под этой маской холода, ещё теплится. — Найдём Люмин, — его голос звучал неестественно спокойно, как гладь воды перед бурей. — Сейчас же. Люмин ждала их снаружи, у массивных стеклянных ворот дворца, куда они должны были подойти пятнадцать минут назад. Ночь была холодной, но её лицо полыхало возмущением. Она стояла, скрестив руки, её золотистые глаза метали молнии. Платье, расшитое серебряными нитями, казалось, впитывало лунный свет, делая её похожей на призрака, явившегося для вынесения приговора. — Две недели подготовки, — её голос срывался на шипение. — Две недели планов. И что? Вы пропадаете в самый ответственный момент! Итэр не стал оправдываться. Он шагнул вперёд, его тень легла на Люмин, словно пытаясь укрыть её от надвигающейся беды. — Скарамучча жив. Тишина. Губы Люмин приоткрылись, но она не вымолвила ни слова. Её взгляд застыл. — Он со Снежной, — продолжил Итэр. — И они затевают что-то. Что-то масштабное. Она медленно покачала головой, как будто надеялась стряхнуть услышанное. Потом посмотрела брату в лицо. Знала она этот взгляд — упрямый, одержимый. Она помнила, как он рылся в пепелище сожжённого посольства, отказываясь верить в смерть Скарамуччи. Когда его пальцы стирались в кровь, а глаза оставались сухими — потому что слёзы означали бы, что он принял эту смерть. Тогда она молча наблюдала, позволяя ему изжить свою боль, надеясь, что время излечит его раны. Но время лишь загнало осколки глубже, отравив его душу. — Нет, — её голос прозвучал резко, словно захлопнулась дверь. — Я вижу, что у тебя в голове. Не смей. — Они используют его! — вырвалось из груди, словно предсмертный хрип. Внутри бушевал смятенный вихрь, где страх за Скарамуччу, гнев на Снежную и отчаянное желание всё исправить переплелись в единый, болезненный клубок. — А ты что сделаешь? — Люмин шагнула ближе, её пальцы впились в его плечи, словно пытаясь встряхнуть, вернуть к реальности. — Один против Снежной? Это безумие! Ты думаешь, сможешь его спасти? Или снова бросишься в бездну? Он отпрянул, словно от удара плетью. Ярость Люмин ранила не меньше, чем слова Скарамуччи, холодные как погребальный камень. — Неужели ты не понимаешь? — голос Итэра дрожал, но в нем прорезалась сталь клинка, готового к бою. — Они собирают артефакты Фаз. И он — их орудие. Мы должны остановить их. — «Мы»? — Люмин усмехнулась, и в этой усмешке не было ничего веселого, лишь горькая ирония. — Не строй из себя героя, Итэр. Ты просто хочешь вернуть его. Это всё, что движет тобой. Итэр молчал. Она была права. Но разве это преступление — желать спасти? В её глазах он увидел страх. Но не за мир. За него. — Я должен, — тихо сказал он. — Даже если это будет последним, что я сделаю. Ночь замерла, словно в ожидании приговора. Ветер шелестел в листве деревьев, словно оплакивая грядущее его решение. Люмин отвела взгляд, сжав губы в тонкую линию. Она знала — спорить бесполезно. — Куда ты направишься? — спросила она, наконец признав поражение. — В Мондштадт, — ответил Итэр. — Их земли лежат на стыке многих дорог, они ударят туда в первую очередь. Мне нужно предупредить Венти. — Тогда мы едем вместе, — заявила Люмин, подняв подбородок. — Я не позволю тебе. — Нет. Ты останешься, — Итэр резко перебил её. — Если со мной что-то случится, ты — единственная надежда Селестии. Люмин открыла рот, но Паймон вмешалась раньше: — Паймон поедет с Итэром! Паймон проследит, чтобы он не натворил глупостей! Люмин бросила взгляд сначала на фею, потом на брата. В её глазах читалась борьба, непонимание, боль. Её плечи опустились. — И что же мне делать? Остаться здесь, как трусишке, и ждать твоей весточки? — Предупреди остальных. Ли Юэ, Сумеру. Венти — не единственный, кто должен быть в курсе. Она кивнула. Губы дрогнули. — Я свяжусь с Ли Юэ и Сумеру, — пообещала она. — Постараюсь предупредить их о надвигающейся угрозе. Но сначала… Она запнулась, посмотрев на брата с нескрытой тревогой. — Ты должен пообещать мне... не умирать. Ради него. Он не ответил. — Обещай, — прошептала она, стиснув зубы. Но он смотрел в сторону. Молча. — Господи, ты упрямый идиот... Вернись живым. Пожалуйста. Итэр замер на мгновение, его острые от решимости глаза смягчились, отражая всю нежность, которую он не решался выразить словами. Он медленно наклонился, ощущая, как сильно дрожало её тело. — Береги себя... — прошептал он так тихо, что это было скорее дуновением ветра, чем голосом. Его губы коснулись её лба — тёплые, мягкие. Этот поцелуй был и молитвой, и прощанием одновременно. Он задержался на секунду дольше, чем нужно, словно боялся, что, оторвавшись, уже не сможет вернуться. Потом резко выпрямился, не глядя в её глаза, и отвернулся, ступая в темноту.