MaraKids

      Утренние птицы щебетали где-то за окном — сдержанно и звонко, будто перебирали крошечные струны невидимой арфы. Солнце уже встало, неторопливо выползая из-за горизонта. Его лучи мягко царапали край оконной рамы, осторожно прокрадываясь внутрь комнаты и растекаясь по полу золотыми бликами. Свет касался всего: книжных полок, торчащего из-под кровати чемодана, мятой школьной формы на спинке стула — и, наконец, лица спящей девушки.       Будильник взвизгнул резко, безжалостно, как будто специально хотел разрушить хрупкое утреннее волшебство. Девушка вздохнула, протянула руку и неохотно открыла глаза, потёрла их кулаками, словно надеялась снова закрыть и продолжить сон — но было уже поздно.       Её звали Натали Люпин. Ей было четырнадцать. Стройная, с русыми волосами, которые по утрам всегда падали на лицо — и она, почти машинально, убирала их лёгким, почти танцующим движением. В её чертах не было ни одной резкой линии. Всё лицо будто собрано из света и мягких теней: округлые скулы, ровный нос, лёгкая складка у губ, которая говорила о привычке улыбаться не в полную силу. А глаза… глаза были особенными: один — серый, как утренний туман над озером; другой — глубокий карий, цвета тёплого кофе, того самого, который пьют не на ходу, а заваривают с душой в воскресенье утром.       Натали была пятикурсницей в Хогвартсе, старостой факультета Слизерин, и уже не первый год охотницей команды по квиддичу. Несмотря на юный возраст, в ней уже чувствовалась какая-то внутренняя собранность — без излишней серьёзности, но с характером.       На часах было семь утра. Впереди — два часа до отправления. Натали надеялась, что этот день начнётся без происшествий… хотя — ха, ну конечно. Каждый год что-то случалось. На первом курсе магловский таксист перепутал вокзалы и отвёз их на Чаринг-Кросс, а не на Кингс-Кросс. На третьем курсе с кузеном едва не устроили пожар, пытаясь поджарить тосты заклинанием, когда спешили. А в прошлом году вся семья банально забыла завести будильники, и их спас патронус любимого дяди, примчавшийся в спальню с воплями и светом.       Сейчас всё шло спокойно. Почти подозрительно спокойно. Натали уже разбудила родителей, и даже отца, который, бурча проклятия вполголоса, поднялся с кровати, будто его собирались отправить на каторгу. Она успела принять душ, одеться, собрать последние вещи. Всё — без происшествий.       На кухне стоял аромат кофе и тостов. В кресле сидел её отец — Римус Люпин. Высокий, с каштановыми, чуть растрёпанными волосами, и карими глазами, в которых отражалось слишком много прожитого. Лицо в шрамах, тело под одеждой — тоже. Он был худощав, но крепок — словно дерево, пережившее шторм. Он поднял на дочь глаза и, слегка улыбнувшись, спросил:       — Нат, ты уже решила, на кого пойдёшь?       Натали отпила сок, задумалась, поёрзала на стуле.       — Ещё думаю, — сказала она, глядя в тарелку. — Это не так просто, как кажется…       Из дверного проёма послышался хрипловатый, усмехающийся голос:       — Поверь, знаем. И не понаслышке.       Это был Сириус — второй отец Натали. Он вошёл на кухню, как всегда, слегка сутулясь и всем своим видом будто говоря: “Я тут ненадолго, но без меня точно было бы скучно”. Чёрные, как ночь, кудри падали на плечи. Серые глаза — ледяные для чужих, но почти мальчишески тёплые, когда он смотрел на семью. Он налил себе кофе, не сводя с дочери взгляда.       — Доброе утро, — сказала Натали, дожёвывая тост.       — Утро, — хмыкнул Сириус, поднимая чашку. — Вот Реджи удивится, когда мы приедем вовремя и без хаоса.       Они переглянулись, и в комнате раздался общий смех. Было утро. Было светло. И на этот раз, казалось, всё действительно будет спокойно.       Хотя… кто знает.

***

      — Блять, Дамиан, если не встанешь — убью! — крик, донёсшийся из-за двери, ворвался в его сознание, как снайперская пуля. Без предупреждения, без пощады.       Он застонал, не открывая глаз. Как же он ненавидел это всё. Утреннюю беготню, вокзалы, проклятый Хогвартс-экспресс, и сам Хогвартс. Школа магии, которая должна была быть сказкой, вызывала у него лишь клаустрофобию и глухую тоску. Толпы. Шум. Дети, носящиеся как оглохшие маньяки на мётлах. Чужие лица. Слишком много лиц.       Не то чтобы он ненавидел людей. Просто не выносил их скопления. Ему бы — на пустой перрон, в безлюдный вагон, в кабинет в подвале. Чтобы стены, книги и тишина. Чтобы никто не трогал. Чтобы не ждали от него ни шуточек, ни улыбок, ни дружбы. Особенно, если ты сын двух гиперактивных, харизматичных идиотов, которые могли устроить вечеринку даже на похоронах.       Он с детства был тихим, замкнутым, настороженным. И каждый год кто-нибудь из “взрослых” с доброй миной уверял:       — Повзрослеешь — раскроешься!Будешь как папа!       Ну-ну. Он уже был на пятом курсе.       Наверное, этого хотели другие.       А ему и так нормально.       Он выглядел, надо признать, не последним троллем на рынке: тёмные волосы, карие глаза с золотистым отливом, высокие скулы, точёный нос. Тело — спортивное, но всё в синяках, ссадинах, следах от тренировок, падений и, пожалуй, нескольких спариннгов с отцами. Но ему было плевать. Он не бегал за вниманием. Он от него, скорее, прятался.       БУМ.       Стук в дверь. И ещё одно яркое, матерное пожелание доброго утра.       О, да, пора вставать.       Он сел, потерев лицо, бросил взгляд на часы — час до выхода. А у него ещё даже мантия не поглажена. Класс.       — Эван! Метлу из сарая захвати! — крикнул он сквозь сонную злость, поднимаясь с кровати.       Прошло полчаса.       Дамиан, одетый, но с выражением “умри, утро”, спустился на первый этаж. По коридору — мимо портрета, который подмигнул и получил в ответ ледяной взгляд. На кухне пахло кофе и чем-то подгоревшим.       — С днём рождения, — встретил его с неестественно бодрой улыбкой Барти.       Барти Крауч-младший. Один из его отцов. Новый преподаватель Защиты от тёмных искусств. Мужчина той же комплекции, что и Дамиан, с аристократическими чертами и карими глазами, но в отличие от сына — с чуть более холодным, выверенным выражением лица. Будто всё время взвешивает: стоит ли говорить, или промолчать.       — Спасибо, — буркнул Дамиан, опускаясь за стол. На нём — вафли, торт со вчера, любимый. Но даже они не спасали утро.       — Как после вчерашнего? — осторожно спросил Барти. В голосе — еле уловимая грусть. Он видел, что что-то не так. И пытался это вытащить.       — Нормально, — сухо отрезал Дамиан, жуя торт без особого удовольствия.       Барти продолжал что-то спрашивать. Пытался говорить. Пытался найти в сыне хотя бы тень той открытости, что была раньше. Но Дамиан, обычно хоть как-то включающийся в семейные беседы, был закрыт, как чемодан с заклинанием «Алохомора не работает». Это настораживало. И злило.       В этот момент на кухню зашёл второй отец — мужчина чуть выше Дамиана, с идеальной спиной, идеально уложенными пшеничными волосами и глазами цвета полированной стали. Лицо — словно выточено по заказу, безукоризненное и холодное. От него веяло порядком, дисциплиной и лёгкой угрозой.       — С днём рождения, — сухо бросил он, проходя мимо.       — Ммм, — издал Дамиан нечто, напоминающее “спасибо”, если бы “спасибо” было раненым зверьком в лесу.       — Прекратите, — не выдержал Барти. — Последний день вместе, и вообще — день рождения, чёрт побери…       Два взгляда — один тёмный, второй стальной — одновременно повернулись к нему.       В них не было злобы. Только усталость. И то ли раздражение, то ли… понимание?       Барти фыркнул. Слова умерли на губах. Дальше — тишина. Хруст вафель, тиканье часов и стук ложки по тарелке. Утро продолжалось, будто ничего не случилось. Но случилось.

***

      — Блядь, блядь, блядь! — сквозь зубы процедил парень, впихивая вещи в сундук так, будто тот был последним поездом на Хогвартс-экспресс. Мантии, учебники, свитки, перья, мантия-невидимка — всё летело в хаотичном порядке, будто за ним гнались дементоры. Посреди комнаты стоял увесистый, оббитый кожей сундук, на крышке которого каллиграфическим, почти вычурным почерком красовалась надпись: «T. J. Potter-Black».       Так звали его — Тимоти Поттер-Блэк.       Высокий, атлетичный, с аристократическим профилем, как будто выточенным вручную каким-то особо снобским скульптором. Тёмные кудри — гордость семьи Блэк — падали на лоб, словно сами знали, как надо выглядеть стильно. Серые глаза, наследие отца, казались ледяными, но в них вспыхивали искры, стоило Тимоти улыбнуться. По сути, он был живым отражением одного из своих отцов.       Тимоти был одним из самых популярных парней в Хогвартсе — если не самым. Яркая звезда Гриффиндора, охотник в команде по квиддичу с третьего курса, душа компании, шутник и азорник, каких ещё поискать. Его любили, его обсуждали, его иногда проклинали на контрольных — но никогда не игнорировали.       Застегнув сундук с последним усилием — как будто засовывал туда не вещи, а собственное упрямство, — он тяжело выдохнул.       Причина спешки? Опоздание? Никак нет.       — Тим! Они сейчас съедят все панкейки! — раздался снизу голос Джеймса Поттера, полного задора и возмущения. Как сирена тревоги, он моментально привёл Тимоти в боевую готовность.       Тот бросился вниз по винтовой лестнице дома на площади Гриммо, 12, с грацией квиддичного снитча. С рывка он влетел на кухню, ожидая увидеть поле битвы за еду. Но вместо этого его встретила… умиротворённая, почти идиллическая картина.       За круглым столом сидели трое членов его семьи — абсолютно спокойные, будто ничего только что не кричали.       Слева — Джеймс Поттер, высокий, подтянутый, с фирменной озорной искрой в глазах и аккуратной бородкой. Спортивный, живой, с характером, который бы идеально вписался в любую драку (или вечеринку). Справа от него — Регулус Блэк, более сдержанный, элегантный, немного ниже ростом, но с тем же типажом, что и Тимоти: как будто сам себе сына вырастил в пробирке. Его лицо — спокойствие и железная дисциплина, но с добрым, пусть и редким огоньком в глазах.       Напротив Джеймса сидела Катрина Поттер-Блэк — младшая сестра Тимоти, всего на год младше, но с характером как у целого факультета Слизерина. Её платиновый блонд был настолько идеально уложен, что и парикмахеры, и феи красоты покончили бы с собой от зависти. Фигура — как в модных глянцах, взгляд — колючий, тяжёлый, наследие Регулуса, но мимика — скорее от Джеймса.       Перед местом Тимоти уже стояла тарелка с идеально стопкой горячих панкейков, а рядом парил чай, как будто подан по личному королевскому приказу.       — Говорил же, прибежит сразу, — ухмыльнулся Джеймс, одаряя сына победной улыбкой.       — Я так спешил, — наигранно обиделся Тимоти, плюхаясь за стол. Остальные едва сдерживали смех.       Несколько минут за столом царила непринуждённая болтовня: подколы, семейные шутки, лёгкий смех — атмосфера, от которой тепло начинало литься по телу, как сливочное пиво.       — Ты точно хочешь на журналистику? — внезапно спросил Тимоти, прищурившись. — Вспомни, что та тварь писала про нас!       Он уже собирался эмоционально врезать словом, как тут же словил взгляд Регулуса. Холодный, предупреждающий. Тим сразу же сбросил обороты:       — Ой, простите…       — Ты прав. В этой ситуации она та ещё тварь, — поддержал Джеймс с полной серьёзностью, а потом получил толчок в бок от Регулуса и раздражённое бурчание:       — Это называется воспитательный процесс!       — Я хочу быть честной журналисткой, — вмешалась Кэт, скрестив руки на груди, — чтобы закопать её. С фактами. На первой полосе.       Повисло молчание. А затем — взрыв смеха. Тимоти даже захлопал в ладоши.       — Моя девочка, — с нежной гордостью сказал Регулус, но затем его лицо посерьёзнело. — Это серьёзно. Ты должна быть лучшей. История магии, трансфигурация, заклинания — не ниже «выше ожидаемого». Иначе на журналистику тебя просто не возьмут.       — Ох, да я знаю, — с улыбкой ответила Катрина, закатив глаза.       — Ты в прошлом году Тимоти уже читал трёхчасовую лекцию. Сэкономь дыхание, папа.       Регулус недовольно фыркнул, Джеймс рассмеялся, но тут же получил локтем в бок и выразительный кивок головой в сторону детей.       — Кхм! — демонстративно кашлянув, Джеймс заговорил, приняв вид семейного наставника. — Ваш папаня прав. Учитесь. Не отлынивайте. А то будете как ваш дядя Эв— Ауч!       Регулус опять ударил его, уже не сдерживаясь.       — В общем, не косячьте. В этом году давайте без того самого, ясно?       — Эй, мы не виноваты, что та Скитер нас подставила! — тут же возмутился Тимоти, но под ледяным взглядом Регулуса и разочарованным от Катрины поник. Только Джеймс, как заговорщик, подмигнул, за что получил третий удар в бок.       — Ладно, ну подумаешь, подбросили нюхлей к Снейпу в кабинет. Весело же было!       — Мой сын! — с гордой улыбкой произнёс Джеймс.       Катрина закатила глаза и покачала головой, а Регулус закрыл лицо рукой.       — Мерлин, за что мне это.

***

      — Гарри, поставь сундук в багажник, — сказала рыжеволосая девушка с зелёными, как изумруды, глазами. Это была Лили Эванс — высокая, стройная, уверенная в себе, один из лучших колдомедиков Британии. Голос её звучал спокойно, но с той характерной тёплой строгостью, от которой Гарри сразу начал шевелиться.       — Сейчас, — пробурчал он, перехватывая сундук обеими руками. Тяжёлый, зараза, как совесть Слизерина.       Гарри Эванс был худощавым, но мускулистым, как человек, который постоянно в движении. Его смуглая кожа легко ловила солнце, а растрёпанные каштановые волосы делали его похожим на вихрь, который внезапно решил стать человеком. Но главное — это глаза. Те самые зелёные, унаследованные от Лили, выдающие всё, даже если рот молчит.       Он аккуратно уложил сундук в багажник автомобиля, принадлежавшего Мэри Эванс — его второй матери. Мэри — огонь. Яркая, живая, со смуглой кожей и завивающимися тёмными локонами, её янтарные глаза блестели на солнце как живая магия. В мире недвижимости волшебников она была королевой. Если кто-то хотел дом — он шёл к Мэри. Или клал у её двери мешок галеонов и молился, чтобы она ответила.       Когда багажник закрылся с мягким щелчком, Гарри с тяжёлым выдохом сел в машину. Внутри она была гораздо просторнее, чем снаружи — классика волшебного транспорта. Места хватало на целую команду по квиддичу и трёх привидений в придачу. Устроившись на мягком сиденье, Гарри уставился в окно. Мысли шумели в голове, как стая дементоров в шторм.       Он не хотел ехать в Хогвартс. Ни на грамм, ни на пёрышко. Что-то цепляло его за дом. Ведь здесь — уют, тепло, мамы, чай с лимоном и кот, который мурчит, как мотор. А там… Рон, Тимоти, Гермиона — конечно, родная стая, но всё портил один человек. Один, блондинистый, высокомерный, острощёкий идиот.       Драко Малфой.       Причина номер один, почему Гарри хотелось остаться. И причина номер один, почему он всё равно ехал.       Драко был гадким, язвительным, бесконечно раздражающим мудаком. И в прошлом году Гарри не выдержал — врезал ему. И это было ох как приятно… до тех пор, пока его не отстранили от квиддича, а папаша Малфоя не начал рыскать вокруг Лили и Мэри, как акула с манией величия.       Гарри его ненавидел. Всеми фибрами. Сотней из ста.       …но именно на те же сто он был влюблён. Безнадёжно, раздражающе, по-идиотски влюблён.       Он долго пытался отрицать это. Говорил себе, что ненависть такая бурная, что аж в животе крутит. Пока не сел как-то в машине с матерями и не взорвался:

*

      — Когда он рядом, у меня буря! Всё внутри кипит! Будто… будто тёплое что-то разливается в животе! — Гарри размахивал руками, почти срываясь с кресла. — Может, у меня аллергия на него?!       — На людей аллергии не бывает, милый, — с лёгкой усмешкой ответила Лили, и Гарри тут же понял, что обе матери вот-вот взорвутся от смеха.       — Вы что-то знаете?! Немедленно говорите! — воскликнул он, обиженный, как кота, которого обвинили в том, что он съел канарейку.       — Ну-у… как бы тебе сказать, — начала Мэри с таким выражением лица, будто собиралась вручить ему шокирующую истину.

*

      В тот день они объяснили ему, что это — не ненависть. Это бабочки. Те самые. От влюблённости. От этой долбаной, кривой, неудобной, всепоглощающей влюблённости.       В Малфоя. Серьёзно?!       И Гарри поклялся: всё, конец. Разлюбит. Отрежет. Забудет.       Прошёл почти год. И — ничего. Чувства всё там же. Проклятые бабочки продолжают летать, и никакое зелье от них не помогает.       Он уставился в окно, полный противоречий. Ему хотелось…       — Милый, мы приехали, — прозвучал мягкий голос Мэри, возвращая его в реальность.       Гарри поднял взгляд.       Кингс-Кросс. Платформа 9¾. Хогвартс-экспресс уже ждал. Пути назад не было.