Флэш-рояль

      Робб не знал, что с этим делать. В его голове крутилась ужасная фраза: «вы будете покупать зерно в Эссосе, по утроенной цене». Теперь было понятно, почему Ланнистеры всё ещё его не признали. Они думали, что он летний король, который не переживёт зиму — и они не откажутся от своих притязаний на Север только из-за того, что это придётся отложить на несколько лет.          И они вполне могли быть правы. Он только что сумел наскрести столько денег, сколько, как он думал, должно было хватить на шесть лет зимы. Но вместо этого их не хватило бы и на четыре года, и это — вместе с золотом Ланнистеров.          Он был рассеян за ужином, с трудом пытался привести мысли в порядок и начать искать выход. Но, как он ни старался, в голове звучал лишь насмешливый голос Серсеи: «благородный король Севера нарушил свою клятву по прихоти, просто чтобы порадовать себя посреди войны». И ведь он сделал именно это. А теперь он не мог не думать о том, что Уолдер Фрей имел не только солдат. Он был богатым человеком и владел великой переправой, которой часто пользовались эссосские торговцы, чтобы переправлять товары на западную сторону континента — так было быстрее, чем обходить по морю. Он мог бы дать за свою дочь солидное приданое и потребовать с торговцев на переправе лучшие цены.          Но вместо этого, когда Робб женился на Талисе, Фрей отозвал своих людей, разгневался и оскорбился — и Робб знал, что его знаменосцы втайне были согласны с Фреем. Теперь лорд Уолдер был бы рад пронаблюдать, как Север голодает, тогда как его хранилища полны, и он улыбался бы, если бы дом Старк был низложен из-за отсутствия всего, что его дочь могла бы принести своему мужу.          Робб не хотел об этом думать — но всё равно продолжал. Это было неправильно. Это было как если бы он обвинял Талису. И, даже если бы он винил только себя за то, что нарушил клятву, он уже не мог исправить того, что сделал. Так что теперь он был должен, должен своему дому найти другой путь.          Только он не находил.          Он не мог даже пойти за помощью к семье, как пошёл бы в любом другом случае — он не мог ничего сказать об этом при Талисе, никогда в жизни.          Поздно вечером она улыбнулась ему и спросила, не хочет ли он отправиться спать. Он заставил себя улыбнуться в ответ и сказал, что у него этой ночью ещё много работы, и ей стоит лечь без него. Она пожелала ему спокойной ночи и поднялась наверх в их покои. А он — продолжил молча сидеть у огня, запустив руку глубоко в мех Серого Ветра, почёсывая его и пытаясь прочистить разум.          Ему придётся просить совета у матери, но он всё ещё не хотел говорить об этом другим. Они любили его — а он боялся заставить их смотреть на Талису так, как на неё смотрела Серсея — как будто это был её провал, а не его.          — Рикон, уже поздно, — сказала Санса. — Иди спать, пожалуйста. Томмен просыпается раньше тебя, а нам не стоит оставлять его в замке без твоей компании. Если его мать думает, что может на это рассчитывать, то она может попытаться заставить его что-то для неё сделать.          Рикон нехотя встал и ушёл, и после этого Санса сказала:          — Робб, ты хочешь, чтобы мы все ушли, и ты расскажешь только маме — или ты просто расскажешь нам всем, что случилось?          Он поражённо поднял голову и увидел, что Бран и Арья тоже были удивлены, и даже мать не понимала пару мгновений — а потом отложила работу и обеспокоенно посмотрела на него. Оглядев их лица, лица своей семьи, своей стаи, полные доверия и готовности помочь, он обнаружил, что просто не может сдержаться.          Поэтому он кратко рассказал им о том, что принёс брак Джейме Ланнистера в его дом, но не сказал ничего о том, что он сам должен был принести браком в свой дом, браком, который он дал слова заключить. Он слышал это у себя в сознании — обвинение, на которое он не мог ответить, и он увидел это же в печальном лице своей матери — но она опустила глаза и тоже не сказала ни слова.          — Значит, нам придётся совершать набеги на юг за зерном, — тут же сказала Арья, и Робб на миг вздрогнул — грабить фермеров и лордов, которые не причинили его дому никакого вреда, и отнимать еду у их детей?          — Мы не можем такого делать! — немедленно возмутился Бран. — Мы не можем воровать зерно.          — Ты хочешь позволить нашим знаменосцам голодать, пока Ланнистеры сидят в Красном замке и пируют? — спросила Арья. — Или лучше мы могли бы пойти и разграбить Утёс Кастерли, — добавила она с сияющими глазами. — Мы могли бы забрать всё их золото и закупить на него зерно.          — И, если мы сделаем это, то этой войне вообще не будет конца. Она закончится только уничтожением одного из наших домов, а то и обоих, — резко ответила мать. — Роббу придётся сражаться не за свободу Севера, а за то, чтобы занять Железный трон. И, даже если он сможет это сделать, когда мы уничтожим Ланнистеров, ему придётся удерживать его до конца своих дней, отбивая одно восстание за другим. И, после хоть одного его поражения, вас всех казнят, чтобы не допустить дальнейших притязаний.          — Мама права. Но нам не нужно ничего этого делать, — ответила Санса. — Ланнистеры не контролируют Простор и его зерно. Его контролируют Тиреллы.          — Но Маргери Тирелл — королева Джейме Ланнистера, — напомнил Робб.          — Но это не значит, что Тиреллы хотят нашей смерти, — сказала Санса. — Зачем им это? Прямо сейчас Ланнистеры без них ничего не смогут сделать. Но если дом Старков падёт, Тайвин вернётся в Королевскую Гавань как победитель войны, а Ланнистеры станут самым могущественным домом в королевстве. Для Тиреллов это невыгодно. Им нужно, чтобы мы сдерживали Ланнистеров. Нам просто нужно дать им повод помочь нам. И мы можем это сделать. Робб, ты напишешь в Хайгарден, и предложишь брак между мной и Лорасом Тиреллом.          Робб в ужасе уставился на неё — а потом на мать, которая выпрямилась и улыбалась Сансе — легко, но с гордостью. Через пару мгновений она вновь посмотрела на него и кивнула.          — Я согласна. Это была бы хорошая партия — и, я думаю, Санса права. Они, скорее всего, примут предложение, — сказала она.          Робб сглотнул и тихо сказал Сансе:          — Только если ты уверена, что он сможет сделать тебя счастливой.          Но Санса посмотрела на него немного озадаченно, словно это было… глупое примечание. Потом она пожала плечами и ответила:          — Если Тиреллы согласятся, значит, они хотят союза с нашим домом. А не того, чтобы попытаться держать меня в заложниках или попытаться высказать ещё и свои притязания на Север. Так что Лорас захочет сделать меня счастливой. А я — его. Этого будет достаточно. — Потом она чуть весело улыбнулась и на мгновение стала самой собой — той девочкой, которая покинула дом два года назад. — И он ведь даже храбрый и красивый рыцарь.          Это было необходимо сделать. Робб медленно ушёл в свой кабинет и написал письмо, потом переписал так, чтобы отправить с вороном и положил в центр стола, чтобы точно отправить с первыми лучами солнца. Он посмотрел на него, чувствуя, как от вины и печали у него пересохло в горле. Он порадовал себя, и теперь его маленькая сестра, которая уже пострадала от издевательств одного мерзкого южного лорда, должна будет отдать себя в жёны чужаку вдали от дома, чтобы вместо него спасти их дом. Он сложил руки и прижал ко лбу, и у него жгло в глазах — горько и сухо.          — Робб, — сказала от двери его мать, и он поднял голову. Она грустно улыбнулась ему, вошла и закрыла дверь. Он встал и подошёл, сел с ней у огня, и она взяла его за руку. — Я встречала Лораса Тирелла, и я знаю его бабушку, — сказала она. — Он благородный молодой человек, хоть и немного легкомысленный, но при этом он обходителен и жизнелюбив. Я думаю, что они с Сансой будут хорошей парой, и в Хайгардене она сможет расцвести. Не беспокойся за неё.          Он помолчал, а потом сказал:          — Мне следовало тебя послушать.          Она глубоко вздохнула.          — И я должна была верить тебе, — сказала она. — Ты ни разу не упрекнул меня с тех пор, как мы узнали о коронации Джейме Ланнистера. Но я себя упрекаю. Ты спас Сансу, а Петир спас Арью. И, если бы я не освободила этого убийцу и негодяя…          — Мы не знаем, что тогда могло бы произойти, — ответил Робб.          — Нет, — сказала мать. — Но… я думаю, ты бы охотнее меня выслушал. И ты бы чувствовал себя менее одиноким.          — Я это сделал не поэтому, — вздохнул Робб. — Мама, я не хочу, чтобы Талиса знала… — Он замолк. Он не был уверен, что имело смысл надеяться скрыть это от неё.          — Что она — плохая пара для короля? — поняла мать. — Робб, она знает. Она знала это с самого начала.          Он резко вздохнул.          — Я не позволю тебе её винить.          — Винить её? За то, что, когда она узнала тебя, она тебя полюбила и захотела? — ответила мать. — Как я могу винить её за это? Но я думаю, что она, как и ты, совершила ошибку. Она знала, что ты был сговорен, Робб. Она знала, что ты король. Она всё равно тебя добивалась. И да, ты её всячески поощрял, — немного едко добавила она. — Но она не ребёнок. Она знала, что принесёт тебе неприятности, когда выходила за тебя замуж. Это было эгоистично, но, что ещё хуже, это было неразумно, потому что ты на своём престоле недостаточно незыблем. Ты не можешь позволять себе больше неприятностей, чем у тебя уже есть.          Он склонил голову.          — Я знаю, — тихо сказал он — а она протянула руку и нежно погладила его по голове.          ***          — О, дорогой, — сказала Маргери, читая письма за завтраком. — Джейме, я думаю, тебе лучше перестать притворяться спящим и разбудить Бриенну.          Он поднял голову из-за спины Бриенны, куда он сладко уткнулся ранее.          — Тебе действительно настолько необходимо разрушать мои малейшие иллюзии свободы? — недовольно спросил он и уткнулся носом обратно в Бриенну, которая что-то проворчала и попыталась его ударить. Раньше она никогда не вставала позже рассвета, но в последнее время агрессивно сопротивлялась любой побудке. Джейме укусил её за ухо, она взвизгнула и сонно спросила:          — За что?          Маргери уже позвонила в колокольчик и как раз говорила слуге:          — Пожалуйста, попроси лорда Тириона присоединиться к нам. — Она повернулась и пошла за своим халатом, взяла заодно и халат Бриенны, подошла и поцеловала её. — Это важно, — сказала она, и этого было достаточно. Бриенна вздохнула и встала с постели — она никогда не возражала Маргери.          Джейме отвернулся и вздохнул, а потом нехотя поднялся.          — Что там? — спросил он, глубоко потянувшись, надел штаны, которые ночью закинул довольно далеко.          Они обе в последнее время чувствовали себя излишне бодрыми. Они заставили его принять дюжину торговых посланников из Вольных Городов вчера вечером за ужином, а потом, как только те ушли — он даже не успел пожаловаться на утомительный разговор, как с него уже сдирали одежду и тащили в постель. Что ж, это действительно помогало ему смириться с ужинами в присутствии торговых посланников.          — Боюсь, твой брат очень расстроится, — сказала Маргери.          Джейме замер и настороженно на неё посмотрел.          — А я очень расстроюсь?          — Возможно? — ответила она.          — Что Старк устроил на этот раз? — спросил он, потому что это казалось ему самым вероятным вариантом — и Маргери поджала губы, подтверждая это.          — Ну что ж, — сказала она.          ***          Тирион в ужасе уставился на неё.          — Твой отец знает, — сказал он, очень чётко выговаривая слова, — что Старк похитил половину нашего дома и взял их в заложники.          Она посмотрела на него в ответ с большим терпением во взгляде.          — Но разве не будет хорошо, если через брак Сансы с Лорасом мы сможем заключить мир, который позволит им вернуться домой?          — Робб Старк не отдаст обратно моего отца через мирный договор! — возразил Тирион. — Мы рассчитывали на то, что у него зимой закончится зерно. Ты же знаешь! У нас такая стратегия, чтобы выиграть войну.          — Но зерно не ваше, — ответила Маргери. — Оно принадлежит Хайгардену. И мой отец не обязан побеждать Робба Старка ради вас. Он заключил с вами союз против Станниса Баратеона — но дом Тиреллов не воюет с домом Старков.          — Они восстали против короны! — заявил Тирион.          Маргери не удостоила его контраргументом. Она только вздохнула и мягко сказала:          — Лорд Тирион, я понимаю, что ты расстроен. Но ты должен понимать, что для дома Тиреллов это правильный ход.          И он понимал это ужасно ясно: для дома Тиреллов это был абсолютно блестящий ход. Это означало, что они победят, что бы на войне ни случилось. Если Робб Старк переживёт зиму — что только что стало гораздо вероятнее — и придёт на юг с армией весной, и снова выбьет из Ланнистеров всё дерьмо, Тиреллы легко смогут заключить с ним мир на развалинах, оставить Маргери с ребёнком на троне и не отдать за это ничего, кроме признания его королём. А если войну выиграют Ланнистеры, и погибнет Робб — тогда Лорас Тирелл сможет уехать с женой в Винтерфелл и стать Хранителем Севера при искалеченном Бране Старке — и они будут иметь оплоты власти в обоих концах континента.          Конечно же, они согласились. Они бы, может, и сами предложили такой брак — если бы не боялись, что Робб откажет, а Варис узнает, и это поставит их в неловкое положение. В любом случае, им и не нужно было ничего предлагать. Для Старка это тоже был очевидный и блестящий ход. Им просто нужно было дождаться, пока он не поймёт это сам.          — Насколько всё плохо? — осторожно спросил его Джейме позже.          — Тиреллы и Старки только что сделали невероятно хороший ход, а нам нечем им ответить, — мрачно сказал Тирион. Он прилагал все усилия, чтобы не начать стучать пальцами по столу, но потом понял, что не обязан сдерживаться — отца рядом не было, он не мог увидеть его волнение и осудить за это — и он перестал следить за руками. — Нам нужно попробовать это остановить.          — Что значит — «остановить»? — спросил Джейме.          — Я имею в виду, что Сансу отправят в путь по суше или по морю, и в обоих случаях у нас неплохие шансы её перехватить, — ответил Тирион. — Если нам удастся это сделать, то мы предотвратим брак, и Хайгарден не сможет играть за обе стороны.          Джейме напрягся. Потом сказал:          — Если ты захватишь Сансу, я не желаю, чтобы она пострадала.          — Разумеется, она не пострадает, — немного возмущённо ответил Тирион. — Мы просто вернём её сюда, если получится. Или, если мы захватим её в море, я прикажу нашим капитанам отвезти её в Утёс Кастерли. Но всем нашим людям в любом случае будет сказано обращаться с ней мягко. Хотя вряд ли им вообще необходимо об этом говорить. Мучить её здесь хотел только Джоффри. Хотя, на самом деле, этого было более чем достаточно, — сухо добавил он. — Когда король подаёт пример, всегда находится немало желающих последовать.          Джейме незаметно вздрогнул и отвернулся.          — Он… не собирался быть хорошим королём, да?          — Ты смеёшься? — фыркнул Тирион. — Он уверенно шёл к тому, чтобы превзойти Безумного Короля, Мейгора Жестокого и Эйгона Недостойного вместе взятых. Мне жаль, — добавил он с запоздалым извинением, заметив, что Джейме снова вздрогнул. — Я знаю, что он был…          — Моим сыном? — с горечью сказал Джейме. — Я не был ему отцом. Может, если бы был…          — То вас бы просто обезглавили обоих, если бы Роберт хоть ненадолго вынырнул из бутылки и заметил, что происходит! — перебил его Тирион. — Нет. Я прекрасно осознаю, что у Серсеи множество других недостатков, но я брошу вызов любому, кто скажет, что Серсея не была хорошей матерью. А Джоффри к пяти годам уже мучил котят. Что бы он из себя ни представлял, такое не создаётся — и не исправляется. Был только один способ надолго оставить его на троне — это если бы отец надел на него намордник и держал на очень коротком поводке.          ***          — Робб, тебе обязательно держать этого человека рядом? — спросила Талиса, откладывая шитьё, когда слуги принесли им горячего вина и оставили их одних на ночь.          — Что? — рассеянно спросил Робб.          Он просматривал записи обо всех кораблях, которые у него были на западном побережье, и об их скорости. И записи эти не слишком-то обнадёживали. Если он отправит Сансу морем, Ланнистеры попытаются захватить её там — но, если он отправит её по суше, они пошлют за ней армию.          — Лорд Рамси, — ответила Талиса. — Все остальные твои знаменосцы отправились обратно в свои крепости. Разве он не мог тоже уехать? Я спросила одну из женщин, и она сказала, что у него есть огромная крепость.          — Ага — и, если я позволю ему туда отправиться, я его больше оттуда не вытащу, — ответил Робб. — Нет уж. Он будет рядом со мной до конца моей или его жизни. И, если он меня переживёт, моим наследникам придётся перехватить эту работу.          — Но почему? Робб, он… — Талиса замерла и поёжилась. — Он кажется нормальным. Но, чем дольше с ним разговариваешь, тем больше понимаешь, что с ним что-то ужасно не так.          Робб тоже замер, подняв взгляд. Похоже, для Талисы Рамси стал заметной фигурой. В последнее время он и трое его людей оставались в замке, ели со всеми в залах, тогда как остальные уже разъехались.          — Да, — медленно сказал он. — Так и есть. И именно поэтому я должен держать его при себе. Потому что сам себя он удержать не может.          — Если он такой ужасный, то зачем ты сделал его лордом? — спросила Талиса. — Разве ты не мог отправить его куда-нибудь подальше? Я не хочу, чтобы он был рядом с нашим ребёнком.          Он посмотрел на неё мрачно.          — Ты предпочла бы, чтобы наш ребёнок погиб, и мы оба — тоже? Ты же знаешь, что он для нас сделал.          Эти слова прозвучали немного резко, и она сложила руки и опустила голову.          — Нет, конечно, нет, — тихо сказала она. — Извини.          — И ты меня, — сказал он мягче. — Мне это не нравится, и он мне не нравится. Но он заслужил мою верность. И он держится с тех пор, как дал клятву.          — Но только потому, что ты всё время за ним смотришь, — возразила Талиса. — А когда ты на него не смотришь, а он смотрит тебе в спину, у меня возникает ужасное чувство, что он сейчас на тебя бросится.          — Да, он бы бросился, — ответил Робб. — Если бы знал, что это сойдёт ему с рук. Но три дня назад, когда мы выслеживали банду одичалых, и один из них выстрелил в меня из укрытия — он прыгнул и вынес меня из опасной зоны, закрыв меня своим телом, и сам убил стрелка. Он бешеный пёс, но он счёл меня хозяином, а я строг. Поэтому он всегда будет меня любить и ненавидеть — одновременно. Я буду крепко держать его на привязи, чтобы он не мог сбежать и навредить — это мой долг перед ним и теми, кем он правит.          — Я знаю, что я должна его пожалеть, — тихо сказала Талиса. — И, на самом деле, я действительно, конечно, его жалею, только… он кажется таким неправильным. Он не кажется человеком. Он напоминает мне… знаешь, когда я ухаживаю за ранеными, и им так больно, что они уже не могут говорить, а только воют, как звери — он кажется таким же. И, когда это происходит, я больше всего хочу это исправить, вылечить их, помочь им снова стать целыми. Но я не могу исправить его. Для него ничего нельзя сделать, это никогда не прекратится. И это хуже, чем умирающий солдат, потому что он даже не умирает, для него это не заканчивается. Поэтому мне просто хочется быть от него подальше.          Она инстинктивно положила руку на живот — в защитном жесте.          Робб кивал, лучше понимая свои собственные мысли и видя, почему она находила это таким страшным.          Но потом Талиса сказала:          — Если ты вдруг найдёшь способ перестать держать его рядом…          — Но я не найду, — ответил Робб, немного не понимая. — Всё именно так, как ты говоришь. Его никогда не исправить. Если он проведёт даже лет двадцать без единого дня бесчестья, и я потеряю бдительность  — он нарушит свою честь на следующий же день.          — Я не это имела в виду, — сказала она. — Я имела в виду, что если ты когда-нибудь найдёшь способ избавиться от него, отправить его куда-нибудь, где он никому не навредит, и сможешь быть в этом уверен, ему ведь не обязательно всегда быть рядом с нами…          Она запнулась и замолкла, и он знал, что его лицо сейчас отражало всё, что он думал об идее найти способ избавиться от человека, который старательно и верно служил его дому, потому что она не хотела терпеть его неприятное общество.          А потом он с содроганием подумал о том, что он сказал ей в ту ночь, когда взял её в свои объятия: «Я не хочу жениться на дочери Уолдера Фрея». Как будто его желания были важнее его долга, его слова. Почему бы ей теперь не продолжить ожидать, что он и дальше будет угождать себе и делать это за ту же цену? И почему он не может так же угодить и ей?          Он сглотнул. Он не стал говорить «я дал слово». Вместо этого он тихо произнёс:          — Мне жаль, что это стало бременем для тебя. Если хочешь, выбери несколько людей из стражи, которые тебе нравятся, и прикажи им охранять тебя, чтобы ты никогда не оставалась с ним наедине. Это поможет?          Она легко улыбнулась ему, посветлев лицом.          — Возможно. Да, я так и сделаю.          Он попытался улыбнуться в ответ, но его чуть затошнило, и он с резким уколом боли подумал, не то же самое ли испытывал его отец, когда привёз домой Джона и знал, что его бесчестный поступок, его нарушенная клятва — они всегда будут у него перед глазами, до конца жизни. Знал, что он никогда не сможет сказать своей жене «этого требует честь», потому что она в ответ будет думать: он лжец, использующий честь как оправдание, чтобы делать то, что он хочет, и не позволить ей встать на его пути, если он не хочет.          Воспоминание об этом разговоре тяготило его и на следующий день. Он отчаянно хотел снова думать об этом как о той истории, над которой смеялась Серсея — истории, которую он сам себе рассказывал об этом браке. Истории, в которой он так сильно влюбился в исполненную чести женщину, что не смог оставить её, несмотря ни на что. Но эта история превратилась в дым и пепел — он не мог даже рядом поставить это с мужеством Сансы и притворяться, что в этом есть хоть капля правды. Ему пришлось столкнуться с настоящей правдой, и правда эта заключалась в том, что он стал эгоистичным клятвопреступником, и теперь платить за это будет его сестра.          Но это была его вина, а не Талисы — что бы ни говорила мать. Талисе не следовало сдерживать своё сердце и свою любовь, которую она честно протягивала ему обеими руками. Она даже не заговорила о любви первой. Это сделал он. И он не мог винить её даже за её неприязнь к Рамси. Она не скрывала своего отвращения к жестокости, и даже того, что она думала о людях, гораздо менее свирепых, чем Рамси. Она осуждала войну Робба и сказала ему это в лицо в самую первую их встречу. Поэтому он как мог старался скрыть от неё своё разочарование, а после завтрака отправился на охоту и взял Рамси с собой — своего рода покаяние.          Рамси перебил свою свору собак на следующий же день после казни — Робб тихо сказал ему, что это надо сделать. Рамси молчал тогда, а потом сказал:          — Когда моя мать умерла, отец отвёз меня в Дредфорт и оставил у ворот со стражей. Мне, кажется, было около трёх. Они привели меня внутрь, и отец спросил их, зачем ему крестьянское отродье. Но убивать меня он не хотел — я же родственник, всё-таки. Стражники тоже не решились. Они просто оставили меня во дворе. Мне было холодно, поэтому я заполз на псарню к одной собаке, которая недавно ощенилась. Она позволила мне сосать молоко. Псарь не знал, кто я, думал, я просто бродяжка. Он посчитал это забавным, так что он там меня и оставил. А потом, когда я не помер, он начал поручать мне мелкие дела, собак помогать кормить, например. Отец узнал об этом через месяц. Он велел содрать с псаря кожу, но меня велел привести в дом и выделить комнату. Но я всё равно продолжал по ночам убегать спать с собаками.          Он говорил даже без злости, так, словно любой человек мог сделать что-то подобное — бросить трёхлетнего ребёнка на произвол судьбы, ради забавы оставить его одного в загоне с охотничьими псами, до смерти запытать единственного, кто хоть что-то для него сделал. Робб так хотел бы протянуть руку тому ребёнку и вытащить его из этого кошмара — но он знал, что ребёнка уже не спасти. Ведь Рамси рассказывал всё, краем глаза посматривая на его лицо — желая узнать, ослабит ли жалость его поводок.          — А мог бы ребёнок заползти на псарню к твоим собакам и выжить, лорд Болтон? — спросил Робб вместо этого — и Рамси мгновение помолчал, а потом покачал головой. — Ты хочешь, чтобы их убил кто-то другой?          — Нет, — ответил Рамси. — Я убью их.          И он сделал это, убил их своими руками, одну за другой, чисто и аккуратно, а Робб наблюдал за этим.          А потом Робб дал ему выбрать из долговязых молодых щенков, готовых к тренировкам на псарнях Винтерфелла, чтобы создать из них новую свору. Рамси каким-то образом безошибочно выбрал семерых, у которых на следующей неделе выросли лютоволчьи клыки, как последние из взрослых зубов. Псарь клялся, что лютоволки не могут пробраться на псарню, но щенки-полукровки всё ещё продолжали рождаться. Когда Робб хмурился на Серого Ветра, он получал в ответ лишь самодовольный взгляд золотых глаз — никто не смог бы запретить ему войти, если бы он захотел.          Новые щенки подрастали хорошо. Псарь в Винтерфелле уже воспитал их уравновешенными и послушными, а Рамси обладал настоящим даром к тому, чтобы обучать их охоте. Хотя Робб по дюжине раз за день замечал, как Рамси сдерживается, чтобы не наградить их за злобу или свирепость.          Сегодня Серому Ветру лишь изредка приходилось подталкивать одну-двух гончих обратно в стаю, когда те начинали отбиваться. А когда он учуял добычу, они ринулись за ним стремительным потоком, заливаясь лаем от нетерпения. Когда они их догнали, делать уже было ничего не надо — огромный лось с рогами, похожими на раскидистую дубраву, уже лежал поверженный. Оставалось лишь наградить щенков за то, что они не попортили тушу.          Робб оставил разделку охотникам и поехал обратно в замок.          — Скоро станет холоднее, — сказал Рамси.          Робб вздохнул и ответил:          — Да.          Зима уже витала в воздухе, точила свои клинки. И Сансе нужно было уехать на юг прежде, чем она наступит. Но Джейме и Тирион Ланнистеры понимали это не хуже него.          Когда они пересекали Королевский тракт, он остановился, посмотрел вдаль, вспоминая эти долгие мили. От Харренхолла до Мандера были войска Ланнистеров, и это пространство надо было пересечь.          Рамси помолчал, посмотрел на него и сказал:          — Говорят, ваша сестра отправится в Хайгарден. — Робб кивнул. Во время переговоров они держали это в секрете, и об этом не было известно никому, кроме мейстера Квиберна. Но теперь, после заключения сделки, начались приготовления, и не было никакой возможности продолжать хранить тайну. Женщины срочно шили всё необходимое, готовился эскорт. Ланнистеры уже в любом случае знали всё наверняка. И готовились к охоте. — Вы думаете отправить её морем или сушей? — спросил Рамси.          — Да, — ответил Робб. — И выбирать особо не приходится.          — У железнорожденных есть уши в рыбацких деревнях на Солёном Копье. Люди, которые сообщают им о богатом грузе, — сказал Рамси. — Я… выследил некоторых, когда мы преследовали железнорожденных, разграбивших Винтерфелл. Но всех я не вычистил. Если они узнают, что она отправилась морем, они тоже выступят за ней.          — Да, они тоже, — медленно сказал Робб.          У него в голове начал возникать первый намёк на идею — словно далёкий запах, принесённый морским ветром.          Оставшуюся часть пути он был глубоко погружён в работу над этим — и удивлённо замер, когда они проехали через ворота и обнаружили, что весь двор охвачен суетой, с матерью спорит команда возниц, а рядом стоят три тяжёлых повозки, куча деревянных сундуков и железных ящиков.          — Робб! — воскликнула мать, возмущённо смотря на него. — Эти люди утверждают, что привезли эти вещи для королевы Серсеи, и при том с твоего разрешения!          — Что? — недоверчиво спросил Робб, осматривая кучу. Это мог быть обоз всей армии Винтерфелла, отправлявшейся в поход. — Я сказал, что они могут прислать ей зимнюю одежду!          — Да, ми… Ваша Милость, — поспешно поправился главный возница. — Это она. Лорд Тирион сказал, что мы должны увидеть как их передают Её Милости, и только потом мы можем уехать, — слегка просительным тоном добавил он.          — Может, они там думают, что мы на Севере носим по три платья одновременно? — сказала мать, вручая ему два письма. — Одно они взяли с собой в дорогу, а другое настигло их с вороном на Королевском тракте.          Он открыл оба и с раздражением прочитал. Королева Маргери благодарила его за великую любезность, позволившую ей послать её сестре Серсее эти немногие вещи, чтобы облегчить её заточение. А во втором письме она добавила, что услышала, что скоро у неё появится ещё одна сестра, и не будет ли леди Санса столь любезна взять себе маленький белый сундучок в качестве небольшого знака её привязанности. Когда он приказал его открыть, в нём обнаружилось платье из синего шёлкового бархата и ожерелье из бледно-голубых драгоценных камней. Их, вероятно, хватило бы, чтобы купить всему замку двухмесячный запас зерна.          Он вздохнул и вернул письма матери — она, читая их, поджимала губы и тоже понимала, что у них не было выбора.          — Пусть слуги распакуют всё, переложат в новые ящики и проследят, чтобы в складках и швах ничего не пряталось, а потом отдадут их ей, — сказал он без особой любезности. — Вы можете подождать и посмотреть, как это сделают, а потом отправляйтесь обедать в нижний зал, — добавил он возницам и мрачно пошёл внутрь, звать Серсею.          Ему не хотелось позволять ей выставлять напоказ щедрое богатство перед его двором, когда им предстояла тяжёлая зима и каждая лишняя монетка уходила на юг, на зерно. Но он не собирался начинать брак Сансы с оскорбления её золовки. Что, несомненно, и было целью письма — он сомневался, сама ли Маргери написала эти слова, или их для неё писал муж. Но она всё равно поставила под ними своё имя и печать золотой розы, и он должен был позволить этим вещам делать своё дело.          Серсея была в светлице с Талисой, Сансой и другими придворными дамами. Это была не слишком большая компания — все лорды вернулись в свои большие крепости, и теперь остались только жёны, дочери и матери его домашних знаменосцев и вдовы мужчин, погибших в походе, не хотевшие возвращаться в свои замки и крепости. Санса сидела у окна, среди группы молодых девушек, которые деловито шили и болтали. Талиса была среди пожилых, они разрывали чистые тряпки на узкие полоски для перевязок. Она приветливо ему улыбнулась.          Серсея даже не притворялась, что занята какой-то работой. Она просто шагала взад-вперёд по залу, словно зверь, мечущийся по клетке, обхватив себя руками, с холодным и недовольным лицом. Когда дверь открылась, она тут же обернулась, словно жаждала любого вмешательства. И, когда она увидела, что к ней идёт именно он, она чуть выпрямилась, вскинула подбородок, а в её лице загорелся огонь битвы, будто бы оживляя её.          — Ваша Милость, — сказал он ровным голосом, — королева Маргери прислала вам зимнюю одежду и некоторые другие вещи. Вы можете найти их во дворе. Слуги должны их проверить, но затем отнесут их в ваши покои. Вы можете сказать им, куда всё сложить.          Она немного постояла просто так, а потом улыбнулась — но очень тонко.          — Как мило со стороны моей дорогой сестры подумать обо мне, — сказала она, и в её голосе было слышно раздражение. — Я уверена, она не пожалела денег. Хватило ли одной повозки, или дошло до двух?          Он помолчал. Ему и в голову не приходило, что Серсея может не порадоваться этим подаркам.          — Их три, — медленно сказал он.          Она отвернулась, сжала губы в сердитую тонкую линию. Потом повернулась обратно и холодно сказала:          — Какая щедрость. Могу ли я?          Он жестом пропустил её за дверь, кивнув ожидающим стражникам — они последовали за ней.          Он подошёл и тихо сказал Сансе:          — Королева послала ящичек и тебе. Я приказал доставить его в твою комнату.          Она кивнула и отложила шитьё.          — Я выйду с тобой, — сказала она. — Мне нужен свежий воздух.          Она стояла с ним на ступеньках, выходящих во двор, и наблюдала, как одежду достают, встряхивают и снова складывают. Служанки проявляли тревожную заботу с благоговением на лицах — в лучах осеннего солнца платья сияли тяжёлым шёлком, атласным подбоем, дорогим бархатом, и каждое из них было сокровищем.          — Она их использует, — тихо сказала Санса, глядя на Серсею. Та стояла у ящиков, наблюдая, как они наполняются, гордая и холодная. — Будь осторожен с ней, Робб. — Она сжала руку на его руке, и он посмотрел в её тревожное лицо. — Я знаю, тебе тяжело смотреть на неё и видеть угрозу, но она опасна. И они не собираются её выкупать — всё это имеет только одно значение. Она нужна им здесь.          — Что ты имеешь в виду? — растерялся он. — Зачем?          — Чтобы создавать проблемы тебе, а не им, — просто сказала Санса. — Маргери, вероятно, уже беременна. Ты думаешь, Серсея будет стоять в стороне, позволит им отобрать трон у Томмена и отдать его сыну Джейме Ланнистера от другой женщины? Я уверена, она хотела бы убить их всех, может быть, даже его. Поэтому они оставят её здесь. И, поскольку она не сможет добраться до них, она попытается навредить тебе — ты к ней достаточно близко, чтобы она могла на тебя наброситься.          Он глубоко вздохнул — это звучало слишком правдоподобно.          — Я постараюсь проследить за ней, — сказал он.          Санса чуть кивнула.          — И, Робб… — Она запнулась, но потом вздохнула и продолжила. — Она будет вредить Талисе при дворе.          Он напрягся.          — Как? — прохрипел он.          — Она выставит её в плохом свете, — ответила Санса.          — Что ты имеешь в виду? — спросил Робб. — Наговорить какую-нибудь ложь…          Но Санса покачала головой. Она немного поколебалась, но потом посмотрела на него и прямо сказала:          — Талиса не знает, как держать двор или управлять замком. Она хочет просто ухаживать за больными вместе с септами и учиться у мейстера Квиберна, чтобы больше узнать о целительстве. На прошлой неделе они вместе препарировали животное на кухне, и она пришла ко двору в платье, залитом кровью.          Он не смог сдержать смеха, и настроение сразу взлетело вверх — он вспомнил её в повозке у Окскросса, совсем не заботящуюся о своём платье, с кровавыми пятнами на лице и руках.          — Я знаю, что именно за это ты её и любишь, — сказала Санса. — И, думаю, есть способ, которым королева могла бы всё это делать — если бы она разделяла это со своим двором, заставляла всех видеть, что она делает это для твоей армии, привлекала других женщин, обучала их, вдохновляла отправиться в поход, как она. Но Талиса делает это не так. Она только… радует себя.          И эти слова заставили его сердце камнем пойти ко дну.          А Санса через пару мгновений продолжила:          — А Серсея держит двор как дышит. Она не пыталась делать это здесь, потому что для неё это не двор. Это тюрьма, и она просто злилась и ждала, когда же она вернётся домой. Но она не дура. Она, как и я, поймёт, что значат эти подарки. И первое, что она сделает — это отнимет у Талисы двор.          — Как я могу это остановить? — спросил он.          — Никак, — сказала Санса. — Разве что ты можешь её запереть.          — Может быть, ты можешь предупредить Талису, рассказать ей, как…          Но Санса смотрела на него с сожалением, и он уже видел ответ на её лице.          — Я пыталась, — сказала она. — И мать пыталась. Но Талиса не хочет учиться. А если бы за неё это делала мать — это было бы ещё хуже. Потому что у матери здесь реальная власть — слуги и мужчины будут делать то, что она скажет. Если она возьмёт власть, то уже через месяц все будут обращаться с Талисой как с женщиной, а не как с королевой. Большинство из них уже этого хотят.          — И ты думаешь, что к Серсее северяне будут относиться с большим уважением?          — Почему нет? — сказала Санса. — Серсея — враг. Чем большего уважения заслуживает она, тем большего уважения заслуживаем мы за то, что победили её и её дом. Они не будут любить её, но двор не означает любовь. В Красном замке женщины в основном были от неё в ужасе, но она была центром помещения всё время, в любом помещении, в котором находилась. Все наблюдали за ней, чтобы увидеть, что она сделает или скажет, она привлекала всё внимание. И здесь она сделает всё возможное, чтобы Талиса просто исчезла из памяти всех, потому что тогда тебе придётся с этим что-то делать — тебе придётся отсылать людей за непочтение, повторять слугам приказы Талисы, чтобы их выполняли. И это будет причинять тебе боль каждый раз, и Серсея каждый раз будет счастлива.          — И что я с этим могу сделать? — беспомощно спросил он.          Но Санса лишь покачала головой.          — Ты ничего не можешь сделать, — сказала она. — Просто будет лучше, если ты будешь это предвидеть.          ***          Серсея с радостью свалила бы все платья в кучу и подожгла бы, если бы это помогло. Или, может быть, если бы она просто знала наверняка, это новость дойдёт до этого сморщенного беса Тириона и шлюхи Тиреллов, которую он уложил Джейме в постель. И что они это воспримут как надо — как объявление войны. Ей никто не сообщал о том, что Маргери беременна, но ей это и не нужно было — эта новость была написана огромными буквами на трёх повозках, которые ей послали как жалкий откуп за трон Томмена. Но, если бы она подожгла платья, Старк просто приказал бы своим слугам потушить огонь и отдал бы оставшиеся своей мелкой серой мышке, чтобы она порвала их на новые повязки.          В результате Серсея приказала служанкам повесить платья в её комнате, в четырёх огромных шкафах, которые они притащили из какой-то затхлой кладовки — старых, тёмных и тяжёлых. С их ручек на неё рычали лютоволки, угрожая укусить за пальцы. Драгоценности — паршивые побрякушки — она уложила в своём окованном железом ларце, а косметику разложила на туалетном столике у хорошего зеркала. Потом она послала свою охрану спросить, можно ли ей посетить купальни, и взяла с собой гребень, щётку и три флакона мазей. Вымыв голову, она три мучительных часа, стиснув зубы, сосредоточенно разбирала и вычёсывала все колтуны, появившиеся за три месяца без камеристки.          Когда она вернулась к себе, то сделала себе дюжину кос — толстых и тоненьких, аккуратно распределённых по всех голове — и обернула их на ночь шёлковой шалью.          Утром после прогулки она выбрала одно из новых платьев — из шёлкового бархата, глубокого красного цвета, у ворота и запястий отделанное бледно-золотистым мехом — с запахом, чтобы она могла застегнуть его сама. Она надела одну из драгоценных диадем и собрала шпильками крупные косы внутри неё. А потом она выплыла в светлицу, стараясь не наступить на длинный подол. Охранники вздрогнули и последовали за ней.          Когда она вошла, все женщины в комнате смолкли — и это было правильно. Они все были одеты в шерстяные или льняные платья, простые и грубо сотканные — и большинство из них, вероятно, никогда в жизни и не видели настоящей придворной одежды.          — Какое красивое платье, Ваша Милость, — сказала одна женщина, простодушная, с такой же простой завистью. Серсея смутно помнила, что она была женой одного из капитанов охраны у Старков.          — Да, я почти чувствую себя живой женщиной, а не трупом в саване, — ответила Серсея. — Неужели северные мужчины верят, что одевание женщины в бесцветную мешковину улучшает характер? Других оправданий подобному я не вижу. Я даже не могла поверить, что ваш лорд позволил мне их забрать — я никогда не видела, чтобы мужчина был так угрюм при виде парочки симпатичных тряпок.          По комнатке пронёсся шёпот нервного смеха — все местные птички оживились.          Талиса выпрямилась и сказала:          — Уверена, Робб не мог не думать о том, сколько зерна можно было бы купить вместо таких симпатичных тряпок.          Снова щебет.          — Я предпочла бы меньше есть, — презрительно ответила Серсея. — Менестреля содержать тоже слишком дорого? Я всё думаю, почему никого нет. Предполагается, что мы всю зиму будем развлекать себя сами? — Она прошла через всю светлицу к узкой книжной полке возле очага. Ей не разрешалось забирать эти книги к себе в покои, но она в любом случае не имела такого желания — в основном это были скучные религиозные трактаты и тома по истории Севера. Она взяла с полки один и открыла на случайной странице.          — Шестьсот пятьдесят второй год до Завоевания, — пропела она. — В этом году умер Бранног, Король Севера, и Герайн, брат его, унаследовал королевство и удерживал его четыре года. Морст Дастин сменил отца своего Ройдена в замке Барроустон, а Хорнвуд в этом году погорел. — Она захлопнула книгу. — Наверняка есть что-нибудь получше. Или нам следует подождать, пока кто-нибудь кого-нибудь убьёт просто от скуки, и обсуждать это потом до конца зимы?          Вторая волна смешков была сильнее первой — и через полчаса работы они были её с потрохами. Они, разумеется, помирали от скуки, и ещё больше нуждались в указаниях, что же им с этим делать. Как только она удовлетворила их потребности, они стали ходить строем как хорошо обученные овцы — они ими и были. Она видела, как на это смотрит Санса, жаждущая сразиться с ней — милая маленькая голубка отрастила коготки. Но она, конечно же, не могла — это сделало бы их мышку ещё более жалкой.          Когда явился Старк, желая отвести её к отцу, женщины выстроились у стен и играли в глупую танцевальную игру — она их так построила, и она же была судьёй. Мышиная королева не скрывала, что находит это глупым, но они уже предпочитали игнорировать её мнение, которое она сама и обесценила. Все остальные играли — они изголодались по развлечениям и не имели ничего лучше, чем заниматься тем же скучным шитьём, которым каждый день и занимались.          Робб остановился в дверях — и при виде настоящего веселья в своей светлице он выглядел настолько растерянным, что Серсея, возможно, могла бы его, бедного мальчика, пожалеть. Немножечко.          — Думаю, все согласны, что сегодня побеждает Ренса, — сказала она.          Она встала со стула, достала из причёски одну из драгоценных шпилек с цветами и очень церемонно вставила в причёску задыхающейся розовощёкой девушке. Девушка эта с большим энтузиазмом скакала из стороны в сторону, и у неё было третье лучшее платье в комнате после неё и Сансы — она была хорошей отправной точкой для зависти. Скоро Серсея покажет им всем, что она слишком высока и недоступна для их зависти — и им придётся завидовать друг другу в борьбе за её внимание.          Она прошла к двери, склонив голову и с вызовом глядя на Старка.          — Пойдём, милорд? — холодно спросила она, напоминая им всем, что она — единственная настоящая королева здесь.          Он отвернулся — обменялся мрачными взглядами с Сансой — и снова посмотрел на неё. Молча жестом пригласил её следовать за ним. Она вышла из комнаты с высоко поднятой головой, с тяжёлым удовлетворением от осознания того, что, стоит ей уйти, и весь двор немедленно сдуется обратно.          Пока они шли, он молчал — и действительно выглядел настолько суровым, насколько это вообще возможно для мальчишки его возраста. Хорошо. Она уже вонзила нож ему под рёбра. Пусть и мимо сердца, но скоро она своего добьётся. Она сделает так, что скоро он больше не сможет лгать себе о своей жене. Ему дадут понять, насколько она на самом деле бесполезна — не только в приданом, но и во всём, что необходимо иметь королеве. И он ещё до конца года разлюбит её — и до конца своих дней он будет по-настоящему несчастен в браке. Как и положено королю.          — Хорошо выглядишь, — сказал отец, когда она к нему вошла.          При виде её платья он лишь приподнял бровь.          — Королева Маргери была так любезна, что прислала мне несколько платьиц, — сказала она. Откинула в сторону тяжёлую складку красного бархата, отпустила. — Это, конечно, выбивает меня из соответствия с модой двора лорда Старка, но тут уж ничего не поделаешь. — Она увидела, что отец слегка растянул губы в сторону одобрительной улыбки — он понимал, что внешность имеет значение. — И, конечно, вы, лорд Старк, тоже были очень добры, позволив мне их получить, — добавила она, повернувшись к нему. — Вы выглядели так строго и мрачно, что я была весьма удивлена.          Но тут она заметила, что отец напрягся — и он отвернулся и посмотрел на Старка, сидевшего за своим маленьким письменным столиком. Старк повернулся к ним и сузил глаза.          — Это не то, на что я бы потратил свои деньги, — сказал он. — Но если королева Маргери хочет, чтобы они у тебя были, я не откажу ей в такой малой любезности. В конце концов, она ведь скоро станет сестрой и Сансе тоже.          И Серсея впилась ногтями в ладони, крепко и болезненно, и проглотила ярость желавшую вырваться из неё с яростным рёвом.