Your Name Is The Sin I Breathe

      Гоуст выглядит чертовски хорошо в этих джинсах.       Соуп, конечно, не обращает на это внимания. Нисколько.       И он точно не обращает внимания на то, что его собственные джинсы кажутся чуть более тесными, когда голос Гоуста, темный и опасный, раздается прямо у него в ухе, вызывая дрожь по позвоночнику, а его дыхание становится тяжелым и прерывистым, что никак не связано с жарой в Южной Америке.       — Соуп? Ты слышал, что я сказал?       Джон опускает голову, слегка качнув ею, и поправляет кепку, без сомнения придавившую его могавк. Он бросает взгляд на Гоуста; тот едва заметно косится в его сторону, и Джон готов поклясться, что в этом мимолетном взгляде промелькнуло раздражение.       Они сидят в уличном кафе. От знойной жары на лбу Соупа выступают капли пота, из раздолбанных колонок играет веселая песня — и все же он может с полной уверенностью сказать: это куда лучше любой разведывательной миссии, что ему доводилось выполнять. На последнем таком задании он лежал по уши в грязи, весь искусанный комарами, и к моменту эвакуации Саймон так задолбался от его нытья, что просто схватил его за шкирку и бросил в вертолет.       Гоуст сидит за несколькими столиками от него, скрестив ноги, а мощные бедра, кажется, вот-вот разорвут швы на джинсах, придающих его заднице откровенно восхитительный вид.       Но Соуп все равно не думает об этом.       Ну, или, он пытается убедить себя в этом, пока его взгляд блуждает по обнаженным рукам Саймона, его длинным бледным пальцам, сжимающим чашку с чаем.       Такую разведку им выпадало проводить нечасто — обычно они торчали в сырых, унылых местах, перебиваясь сухпайками и споря, стоит ли разжигать огонь.       Риск никогда не оправдывал себя, и поэтому Соупу всегда было чертовски холодно.       Гоуст издает долгий, измученный вздох, поднося чашку к губам. Он уже сыт по горло выходками Джона, а ведь день только-только начался.       Он сидит в обычной медицинской маске, свисающей с одного уха. Эта проклятая тряпка упорно продолжает загораживать красивое лицо от Соупа, болтаясь всякий раз, как Саймон делает глоток чая.       То самое красивое лицо, которое до сих пор сбивает Соупа с дыхания, заставляя его чувствовать себя как влюбленная школьница, и эта легкость в груди неизменно возвращает его к тому дню, когда он впервые увидел Гоуста без маски.       Тогда в тусклом свете убежища Алехандро Саймон снял ее, показав свое красивое, покрытое шрамами лицо. Прошло уже много лет, но Джон до сих пор помнит то чувство в груди — тесное и сковывающее. Он был не в силах оторвать взгляд.       Саймон Райли был звездной пылью и светом — неземной, прекрасный.       Бесподобный.       В тот момент Саймон смотрел на него, скривив губы в легкой ухмылке, а в глубине глаз цвета медового виски читался вызов. Этот взгляд был подтверждением и отголоском его слов, сказанных ранее той ночью — слов, что помогли немного приглушить страх и тревогу Соупа, пока тот пробирался по окровавленным улицам Лас Альмас.       Совсем наоборот, действительно.       Лицо Саймона — такая редкость. Настоящий дар.       Это лицо Соупу удается уловить лишь урывками — в столовой, когда балаклава приподнята настолько, чтобы можно было разглядеть шрам, рассекающий нижнюю губу Гоуста. Тот шрам, на который Соуп не может перестать смотреть. Его пальцы ноют от желания прикоснуться к нему. Язык жаждет ощутить его вкус.       Гоуст, который вечно жалуется, что в столовой заваривают дерьмовый чай, теперь почти всегда ест вместе с Соупом. Саймон все чаще оказывается в столовой раньше него — и каждый раз на их обычном месте уже ждет чашка кофе, приготовленная для Джона.       Больше всего Джон любит эти мгновения — когда удается мельком увидеть настоящего Саймона. Не призрака, а живого человека.       Того самого, что съедает яйца с пугающей скоростью и кладет в чай слишком много гребаного сахара.       Того самого, что дарит Джону редкую, кривоватую улыбку и называет его «придурком» — будто с нежностью.       Того самого, что проникает даже в сны Джона, нарушая его покой — и каждое утро Соуп просыпается с твердым ноющим стояком, проклиная себя за то, что умудрился втрескаться в самого недосягаемого человека во всей SAS.       Тот самый человек, что прямо сейчас явно сверлит его взглядом. Господи, мать твою.       — Так, значит, ты не слушаешь?       Джон замечает краем взгляда, как Саймон закатывает глаза, и в этом жесте есть что-то чертовски интимное. Джон ворчит себе под нос, ерзая на стуле, и пытается сосредоточиться на задании, на том, что стоит на кону. Уж точно не на растрепанных светлых кудрях, маячащих в поле зрения. Ранее Гоуст сказал, что головной убор понадобится только придурку с «дебильной прической».       Говнюк.       — Я отвлекся.       — На что? — фыркает он.       Гоуст качает головой, делает еще один глоток чая, и Джону так и хочется рявкнуть, что он себе, блядь, язык обожжет, если не начнет пить медленнее.       Но Джон держит язык за зубами — отлично зная, что перепалки с Гоустом никогда до добра не доводят. Он сейчас точно не хочет слышать этот низкий, глухой голос у себя в ухе, понимая, что может не выдержать и сорваться к черту. У Джона сплошная путаница в голове, и она только усиливается с этим властным, тягучим тоном его командира.       — Жарко, — наконец произносит Джон, и Гоуст не заставляет себя долго ждать с ответом.       — Ты же пьешь кофе, Соуп.       — А ты пьешь чай, — парирует тот, наблюдая, как подрагивают плечи мужчины в беззвучном смехе.       — Чай освежает, — подчеркивает он, и в наушнике тут же раздается тяжелый вздох Джона. — Гораздо лучше той дряни, что пьешь ты. Просто мокрая труха из бобов, приятель.       — Не неси эту чушь, — рычит Соуп, сделав глоток злополучного напитка и тут же поморщившись, он становился все крепче, напоминая скорее ракетное топливо. Гоуст, вероятно, будет в бешенстве, когда адреналиновый эффект даст о себе знать. Он уже успел накричать за это на Соупа, когда те прибыли в Южную Америку несколько дней назад мол, тот вливает в себя кофеина больше, чем положено человеку его комплекции.       Его комплекции.       Соуп не знал, обидеться ли ему или растрогаться.       На сей раз — скорее обидеться. Да какого черта…       Он шумно втягивает воздух сквозь зубы, на языке уже вертится ехидная фразочка вроде: «Я выпил достаточно кофе, чтобы прикончить слона. Как тебе такое, жуткий ты ублюдок?», но взгляд резко смещается — он замечает чье-то движение в толпе.       Этого человека трудно не заметить — массивная фигура, темная копна волос и лицо, которое Соуп знает так же хорошо, как свое собственное. Лицо, которое он и Гоуст изучали уже месяц подряд. Целое досье, забитое до отказа информацией. Габриэль Бернада. С виду — безобидный мужчина, но никто бы не стал устраивать полноценную разведывательную миссию ради примерного христианина с женой и ребенком.       Нет.       Бернада связан с Аль-Каталой — той самой организацией, что работала вместе с картелем Лас-Альмас, помогая переправить баллистические ракеты для атаки на США почти два года назад. И вот, он снова зашевелился, видимо, затевая что-то опасное. Ласвэлл отслеживает его местоположение уже почти год.       И все же Соуп ничего не может поделать с тем, как Бернада напоминает ему о задании в Чикаго — о призрачном ощущении холодного воздуха, кусавшего кожу, о кошмарах, что преследовали его месяцами, после которых он просыпался, задыхаясь, с бледной, липкой от пота кожей — вновь и вновь переживая во сне свое падение с того небоскреба.       Ему снился Хассан, который сбросил его с того самого окна. Ему снился Гоуст, который промахнулся, и пуля угодила прямо в лоб Соупу. Это было глупо, но именно этот страх преследовал его дольше всего. Ладони начинали потеть, дыхание сбивалось, становилось неровным — стоило только вспомнить.       — Вижу цель, элти.       Если Гоуст и заметил, что голос Соупа прозвучал чуть выше обычного, он не подал виду. Только слегка кивает, сделав еще глоток чая — воплощение безмятежности.       — Мгм.       Но Соуп замечает этот взгляд. Глаза Саймона будто отливают золотом в солнечном свете Южной Америки. Гоуст пристально смотрит на Бернаду — отслеживает каждое его движение, словно хищник, выбравший цель.       — Я иду первым. Держись на расстоянии, — голос Гоуста звучит низко и уверенно, прямо в ухо Соупа.       Соуп откашливается.       — Принято.       Гоуст кладет местную валюту на стол и встает, вежливо кивая официанту. В этот момент он выглядит как самый обычный турист — никто и не подумает посмотреть на него дважды.       Но Соуп не может отвести взгляд. Уголки его губ изгибаются в легкой усмешке: черт, Гоуст в этих джинсах — ходячее искушение, особенно когда тот наклоняется, чтобы поднять рюкзак.       — Прекрати пялиться на мою задницу, сержант, — рычит Гоуст в наушник. Соуп чуть не разливает кофе, кашляет, будто поперхнулся, и поспешно зовет официанта, чтобы оплатить счет.       — Там не на что смотреть, Саймон, — огрызается он в ответ, щеки пылают, грудь вздымается — но Гоуст знает, что он врет.       Гоуст что-то невнятно бормочет себе под нос, но продолжает идти, неторопливо, будто прогуливается. Пару раз останавливается у прилавков уличных торговцев, разглядывая товары.       Воскресенье. Люди, выходящие из церкви, заполняют улицы. Торговцы выстроились вдоль дороги, предлагая яркие безделушки, одежду и сувениры. Несколько из них окликают Соупа и предлагают купить что-нибудь для жены. Соуп не отвечает, продолжая идти вперед.       Жена.       Возможно, это всего лишь старая иллюзорная мечта. То, что он внушил себе. То, что, как он думал, должно было быть. То, чего полагается хотеть.       Но он никогда не хотел этого так, как хочет сейчас.       Это желание — пульсирующее, выжигающее его изнутри. Оно заставляет его мечтать: если бы только он встретил Саймона в другом месте, в другое время. Потому что он не должен ничего чувствовать к своему лейтенанту.       Не должен.       Но это ничего не меняет. Он все равно чувствует.       Соуп продолжает идти, руки в карманах, стараясь выглядеть как типичный турист, каким он притворяется. Но по спине проходит дрожь, когда Саймон тихо шепчет ему в ухо — низко, мягко, и с легким треском в наушнике:       — У него звонит телефон. Подхожу ближе.       Джон в ответ только глухо мычит, останавливаясь у одного из прилавков. Его взгляд пробегает по множеству украшений, выставленных напоказ, торговец улыбается ему во весь рот.       — Мне обойти их? — бормочет Соуп, кивая на льняную рубашку, висящую над прилавком. Торговец тут же снимает ее и подает. Соуп проводит пальцами по аккуратной строчке, тихо присвистывает в знак одобрения качества — ткань мягкая, прохладная, создана для жарких летних дней.       — Тебе нужно потрогать этот материал, элти, — шепчет он, — думаю, в ней ты смотрелся бы прямо броу.       — Говори на нормальном языке, сержант, — вздыхает Гоуст, ласково шепча на ухо Соупу. Не прошло и секунды, как он продолжает: — Оставайся на месте. Не хочу, чтобы нас рассекретили, пока ты подбираешь мне летний гардероб.       — Почему, боишься, что я увижу твою бледную задницу?       Гоуст фыркает, его шаги заполняют тишину.       — Идеальный бронзовый оттенок, Джонни. Запомни это.       Джон вздыхает, а после благодарит продавца, зажав пакет под мышкой, в котором лежит рубашка.       — Ты так говоришь, но я видел твою кожу Райли, бледную как Призрак…       — Господи, — перебивает Гоуст, — гордишься этим, не правда ли?       Джон уже открывает рот, собираясь ответить, с широкой ухмылкой на лице, как вдруг замирает, почувствовав покалывание в затылке — за ним кто-то следит. Он слишком давно в этом деле, чтобы сомневаться: если чувствуешь, что за тобой следят, значит, это правда.       Он неспешно оборачивается, стараясь не выдать себя. Один беглый взгляд по площади — и он сразу замечает причину своего беспокойства: в полутьме переулка стоит мужчина с телефоном у уха. Его темные глаза бегло осматривают пространство, а на лице играет злая ухмылка.       — Блядь…       Не проходит и секунды.       — Джонни, говори.       — Разведка сказала, что он будет один, — сквозь зубы произносит Джон, широко улыбаясь продавцам, мимо которых проходит. Он ощущает преследующий взгляд, но повернуться не может — нельзя рисковать, чтобы тот тип заподозрил его еще больше.       — Разведка облажалась, Джонни. Слейся с толпой, — отвечает ему Гоуст через мгновенье.       Джон петляет между людьми, окруженный криками и свистом. Он кивает, останавливается у прилавка и дает торговцу заговорить с ним, однако взгляд того человека все еще продолжает жечь ему затылок.       — Вижу его, — Гоуст шепчет, как будто успокаивает, — иди в мою сторону, давай.       Джон лишь едва кивает — движение незаметное, не вызывающее подозрений. Он ведет себя естественно и не спеша направляется к Саймону, стоящему у прилавка с похожими льняными рубашками, что лениво развеваются на ветру.       — Саймон, — бормочет Джон, руки в карманах, — цель еще на телефоне? Похоже, наши ребята устроили дружескую беседу, — в голосе проскальзывает раздражение.       Саймон лишь глухо хмыкает, словно отмахиваясь от слов Джона, его тон не меняется, будто тот спросил у него о погоде.       — Не заводись раньше времени, Соуп. Бернада хорошо подготовился. Это тебе не рядовая операция.       — Твою мать, нас просто обвели вокруг пальца.       Гоуст не отвечает сразу. Джон замечает, как тот медленно продвигается сквозь людской поток.       — Думаю, он этого и добивался. Не вмешивайся.       Соуп смотрит вниз — ощущение взгляда будто когти, впивающиеся в кожу, все глубже с каждым его шагом. Он едва не спотыкается о неровные булыжники, пробираясь сквозь толпу, но успевает сохранить спокойствие. Один неверный шаг — и все пропало.       — Нас раскрыли?       — Пока нет, — тихо отвечает Саймон, — просто иди. Никаких резких движений, понял?       — Понял, — бормочет Соуп, чувствуя, как тревога закипает где-то глубоко в животе. Он не хочет все испортить. Месяцы слежки за Бернадой, по грязным и небрежным следам, что тот оставлял за собой, как будто вовсе не боялся быть пойманным. Он проводил незаконные операции в стране, где считается чуть ли не героем.       Бернада владеет этим маленьким городом, и Соуп это хорошо знает. Он провел бесконечное количество совещаний с Прайсом, Газом и Гоустом, изучая каждый метр территории, вникая в местную политику, и, что важнее всего, кто на самом деле стоит за всем этим.       Они не должны вступать в контакт. Гоуст и Соуп работают на земле, следят за Бернадой, собирая максимум информации, пока Прайс и Газ засели в местном хостеле, целясь на предполагаемую точку обмена, за которым Ласвэлл велела установить наблюдение.       Соуп понимает, что они еще не проебали эту миссию, но с его стороны все ощущается как полный крах.       — Мне связаться с Ласвэлл? — Джон едва склоняет голову.       — Нет, — отвечает Гоуст почти сразу, шаги звучат в наушнике гулко и отчетливо. — Цель движется прямо к тебе… — голос тихий, почти шепот в ухе Соупа, но Джон не упускает в нем нотку тревоги. Они оба понимают, что будет, если их раскроют.       Джон не оборачивается, продолжая двигаться сквозь толпу, стараясь выглядеть непринужденным. Но когда теплая, мозолистая ладонь обхватывает его предплечье, он едва сдерживается, чтобы не вздрогнуть. Гоуст выныривает из толпы, словно настоящий призрак.       — Я рядом, — тихо шепчет Гоуст.       И Джон чуть не подпрыгивает, едва слышно выдыхая от неожиданности, когда Саймон перекидывает руку ему через плечо и плотно прижимает к себе. Он ведет их сквозь толпу, и, для случайного прохожего, они вполне могли бы сойти за обычную пару. Тактический ход, к которому Джон, мягко говоря, был не готов.       Гоуст чуть поворачивает голову, и Джон чувствует, как его подбородок касается виска, а маска мягко скользит по уху.       — Цель не клюнула, — Гоуст выдыхает тихое ругательство.       Джон слегка склоняет голову, отчетливо ощущая интимность данной ситуации. Их лбы соприкасаются друг с другом, а пальцы Саймона обнимают плечо — мягко, но крепко. Он ведет их вперед, через толпу, не сбавляя хода.       — Нужно отвлечь их, — едва слышно произносит Джон, поворачивая голову чуть вбок. Саймон рядом, и его присутствие как наркотик. Запах чая, корицы, кардамона и его тепла — все это сродни чертовой зависимости, от которой невозможно избавиться. — Мы теряем Бернаду.       Саймон долго молчит, прежде чем снова повернуть голову, его челюсть задевает висок Соупа, в чьей груди отзывается тихий гул. А Джон лишь мечтает найти силы, чтобы не выдать себя дрожью вдоль позвоночника и сбитым дыханием. Но Гоуст, кажется, ничего не замечает. Это, пожалуй, единственное, что играет ему на руку.       — Ну так, как насчет отвлекающего маневра? — Джон спрашивает снова, взгляд Саймона устремлен вперед.       Гоуст склоняет голову, будто что-то обдумывает, но отвечает лишь коротко:       — Хм.       Джон молчит, ожидая, когда Саймон наконец заговорит и расскажет об их плане. Но с каждой секундой молчания в груди нарастает напряжение. Ситуацию не улучшает то, что Саймон, словно в задумчивости, медленно водит большим пальцем по его плечу. Тепло ладони пробивается сквозь ткань, и по коже пробегают мурашки, несмотря на дневную жару.       Наконец, с губ Джона издается рык:       — Саймон.       Гоуст чуть склоняет голову.       — Хм?       — Ты вообще собираешься, блядь, объяснить, что это за "хм"?       — Тебе это вряд ли понравится, — спокойно бросает Гоуст, как будто речь вообще шла о погоде. И Джону всерьез хочется придушить этого чертова идиота.       — Что именно мне не понравится?       Они проходят мимо ряда торговых прилавков, Гоуст оглядывает товар, тяжело вздыхает — и вдруг говорит:       — Вот это.       Он резко отходит от Джона, двигаясь с молниеносной точностью, и опрокидывает столы — в воздух взлетают украшения и одежда. На мгновение все замирает, а затем начинается хаос.       Вокруг раздаются крики, пока Саймон несется вперед, как чертов безумец, круша все на своем пути. А Джон просто стоит, как статуя, с открытым ртом.       Гоуст возвращается, ловко уклоняясь от плетеной корзины, которую в него швырнула какая-то разъяренная женщина. Она вопит что-то на непонятном языке, осыпая шквалом оскорблений, и Соуп решает позже расспросить Алехандро об их значении.       Соупа грубо отталкивают — повсюду бегут люди, паника накрывает улицу. И среди всей этой неразберихи он наконец видит, что именно устроил его лейтенант.       Идеальный отвлекающий маневр.       Гоуст сцепляет их пальцы вместе, и Джон едва не задыхается, с трудом кивая.       Голос Гоуста, низкий и хриплый, доносится до его ушей:       — Ну давай, сержант, не тормози.       Они бегут, лавируя в растущей толпе, среди шума, криков и хаоса. Джон не может найти ни одного слова. Его глаза широко распахнуты, он быстро бросает взгляд на Саймона, пока тот оценивает ситуацию с полной концентрацией и готовностью. Соуп понимает, чувствует это сердцем — Саймон Райли никогда не действует без плана.       Но это не мешает Джону выкрикнуть:       — Ты, блядь, совсем с ума сошел, элти?!       Гоуст снимает с себя маску и показывает свою перекошенную, иссеченную шрамами, но все еще идеальную улыбку.       — Это точно.       И Джон снова теряет дар речи, ведь все воспоминания о лице Саймона уже не смогут затмить ту красоту, что он сейчас видит перед собой. Теплый свет полудня мягко обрисовывает его лицо, и Джон вдруг снова мысленно возвращается на их последнюю миссию: считанные часы спокойствия, тусклый свет лампы, ласкающий каждую впадину шрамов Саймона, которые он так старается прятать от чужих, но Джон не мог оторвать от него взгляда, очарованный и полностью одержимый его красотой. Он смотрел на него с тихим восхищением, когда Саймон устроился напротив него, уткнувшись коленями в их общий спальный мешок. Гоуст ничего не сказал, но между ними было нечто большее — безмолвное доверие, невысказанные слова, что-то незыблемое и нерушимое, что связывало их.       Среди всех людей на свете Гоуст доверил Соупу свой самый важный секрет — свою личность.       Саймон Райли не был Призраком; он был живым, дышащим человеком, чье лицо озаряла улыбка, чьи пальцы крепко сжимали руку Джона, ведя его в темный переулок, в лабиринт, и только Саймон знал, куда он их приведет.       Они прорываются сквозь ряды торговых палаток, яркие шарфы колышутся на ветру, красные и золотые, и Саймон ловко хватает один из них пальцами, когда они бегут мимо, а торговка кричит им вслед. Но Саймон не останавливается, его рука крепко сжимает руку Джона.       — Я верну его, — хрипло произносит он, направляясь в темный переулок, а Джон не может понять, преследует ли их кто-то и куда, черт возьми, они идут.       Наконец, после нескольких неожиданных поворотов и быстрых маневров они останавливаются, Джон врезается в стену, его грудь тяжело вздымается, а Саймон кидает в него украденную вещь.       — Надень это, — говорит Гоуст, уже стягивая свою одежду через голову, и забирает пакет у Соупа с той самой рубашкой, которую он купил для Саймона.       Джон даже не успевает насладиться видом этой бледной, израненной кожи и каждой ложбинкой закаленных мышц, как ловкие и быстрые пальцы Саймона уже застегивают пуговицы.       — Если нам повезет, мы сможем снова раствориться в суматохе, — говорит Саймон, его взгляд скользит по Джону, который снимает с себя рубашку, меняя ее на новую — одну из тех, что Саймон, наверное, украл, пока они бежали. Крупные стежки на коротких рукавах, мягкая ткань, приятная на ощупь, окрашенная в яркие оттенки синего и красного, а также золотая окантовка — все это придает Джону вид экзотической птицы.       — Та суматоха, которую ты устроил, — Джон щелкает языком.       Саймон лишь пожимает плечами, а Джон обвязывает вокруг шеи шарф — тонкий, шелковистый, служащий скорее украшением.       — Теперь они точно будут нас искать, Джонни. Бернада не отступит. Если у них была дополнительная охрана, значит, они знали, что мы придем. Нам придется играть по его правилам.       — Я всегда был не прочь нарушить пару правил, — усмехается Соуп, — и теперь, после твоего маленького представления, готов поспорить, за нами следит не только пара зевак из толпы.       — В точку, — кивает Гоуст, поднимая бейсболку с колумбийским флагом — очередной след от хаоса, оставленного Саймоном Райли. Он проводит рукой по своим светлым, растрепанным локонам, прилипшим ко лбу.       — Следуй за мной. Нам нужно пройти сквозь толпу, не привлекая лишнего внимания.       — А если заметят?       Гоуст ухмыляется, клыки сверкают по-звериному.       — Придется отвлечь внимание.       Джон прищуривается:       — Не уверен, что мне нравятся твои методы «отвлечения», Саймон Райли.       Саймон никак не реагирует на слова, просто приближается, и мозолистым пальцем вытаскивает наушник из уха Джона.       — Нельзя рисковать и выходить на связь с Прайсом и Ласвэлл. Возможно, эти ублюдки перехватывают наш канал. Пока действуем в одиночку.       Джон тяжело выдыхает:       — Ты, я и сотня головорезов Бернады.       Саймон приподнимает свою светлую бровь. Непривычно видеть его таким открытым, когда каждая эмоция, обычно скрытая под маской и балаклавой, теперь на виду.       — Что такое? — тихо спрашивает Гоуст. Он делает маленький шаг вперед, колени слегка задевают колени Соупа. — Ты переживаешь, Джонни?       Медленно, почти неощутимо, рука, скользнувшая по бедру Джона, начинает двигаться — осознанное, но легкое прикосновение к ткани джинсов. И Джон не может сдержать удивления, резко выдыхая воздух из легких. Саймон тут же реагирует на звук и поднимает свои глаза: его зрачки расширены, взгляд — обнаженный, будто в этом мгновении он что-то осознал.       — Дай мне руку.       Джон усмехается, пытаясь заглушить грохот сердца, отдающийся в грудной клетке. Он чувствует себя оголенным нервом — уязвимым, тонким, готовым рассыпаться при каждом жарком взгляде и прикосновении рук Саймона к его коже: будь то легкий удар кулаком или ласковое сжатие на затылке.       То, как Саймон произносит его имя — прозвище, которое Джон всегда ненавидел, и в то же время оно кажется таким родным.       Блядь.       Он откашливается, стараясь загнать чувства обратно. В их работе они представляют опасность, и, хотя Джону нравится ее вкус, он прекрасно осознает, что стоит ему попробовать Саймона хоть раз — он пропадет. Сладкий яд, от которого он не против умереть.       — Ну, — протягивает Джон, игриво выгибая брови, и Саймон едва не стонет при виде этой ухмылки. Подобный флирт — единственная слабость, в которой Джон не может себе отказать. Он любит дразнить и провоцировать Саймона только потому, что тот позволяет ему это делать.       Но так было не всегда. Саймон прекратил сопротивление после того дня в тоннеле, когда выстрел, что едва не забрал жизнь Джона, оставил кровь на его виске, а тревога и крики эхом разнеслись в воздухе. Теперь это всего лишь давнее воспоминание, но оно навсегда осталось в памяти Соупа. Он никогда не видел Саймона таким сломленным, потерявшим контроль, и Джон все еще чувствовал на своей коже ту болезненную хватку, как дрожало тело Саймона, когда тот притянул Соупа к себе, прижимая руку к окровавленному виску.       После этого Прайс больше никогда не разлучал Гоуста и Соупа на заданиях.       — Если ты хочешь подержать меня за руку, элти, — начинает Джон, наблюдая, как на лбу мужчины появляется нервный тик, — все, что тебе нужно сделать, это попросить.       — А если я попрошу тебя заткнуться, это сработает?       — Зависит от того, как ты собираешься заставить меня молчать…       — Соуп, — почти рычит Саймон, потянув его за собой в узком переулке, где едва хватало места, чтобы идти вдвоем. — Надеюсь, мы сможем слиться с толпой. Ты выглядишь как чертов павлин.       — Ой! — рявкает Джон, глядя на свой яркий наряд. — Если я выгляжу как павлин, то это из-за тебя. — Джон кивает в сторону рубашки, которую он купил для Саймона, ту самую, что сейчас плотно облегала его широкие плечи, оголяя бледную кожу в местах, где Саймон не удосужился застегнуть ее до конца. — Надеюсь, тебе нравится твоя новая рубашка, ты, чертов ублюдок.       — Мне на самом деле нравится, — легко отвечает Гоуст, — очень дышащий материал. Не бросается в глаза.       — Ах, ну ты прямо шутник.       Они выходят на площадь, где все еще царит суета: люди бегают, кричат, но благодаря новой одежде никто не обращает на них внимания. Соуп не может не заметить перевернутые прилавки и товары, оставшиеся без присмотра, и в его груди возникает укол вины. Однако Саймон, всегда чувствующий его переживания, наклоняется ближе:       — Кейт позаботится об этом.       — Она будет в ярости.       Саймон фыркает.       — Я этого не отрицаю, Джонни, но мне пришлось так поступить. Я сбил их с нашего следа, — глаза Гоуста скользят по толпе, глубокий, рваный шрам на нижней губе изгибается в гримасе, когда он хмурится. — Хотя бы на какое-то время.       Джон просто кивает, его плечи напряжены, когда они продвигаются через толпу. Саймон направляет их к предполагаемому месту встречи, туда, где уже находятся Газ и Прайс, и ощущение, что они почти на финишной прямой, пульсирует ярким током под кожей Соупа.       Они случайно задевают несколько человек в толпе, тихо извиняясь. Торговцы спешат поставить свои прилавки обратно, драгоценности и камни разбросаны по земле, дети бегают по площади, их смех громко разносится в воздухе, несмотря на хаос, который Саймон устроил всего несколько мгновений назад.       — Ты прекрасно справляешься, Джонни, — тихо шепчет Саймон, и Джон едва не задыхается, похвала накатывает на него, как тупое лезвие ножа, горячее и болезненное. Джон точно понимает, что Саймон даже не догадывается о том, что только что сказал, и он бы лучше умер, чем позволил тому узнать, как сильно дернулся его член при этих словах.       Джон открывает рот, чтобы выдать какую-нибудь глупую шутку, сказать хоть что-то, но слова застревают в горле — язык становится тяжелым и непослушным. Он не может так поступать с собой, Джон это понимает. Саймон остается Саймоном — все тем же, каким он был всегда.       Ничего нового. Нечего размышлять.       Ничего.       Пронзительный крик раздается над толпой, привлекая их внимание. И хотя Соуп уже привык к суматохе сегодняшнего дня, этот крик отличается от остальных — резкий и обвиняющий — Соуп чувствует, что он направлен именно в их сторону.       Рядом с ним Саймон резко напрягается — часы, потраченные на изучение местного языка и диалекта, наконец приносят пользу. Его голова резко дергается в сторону, глаза скользят к горлу Джона.       — Да чтоб тебя.       Джон вопросительно приподнимает бровь:       — Саймон?       — Твой долбаный шарф.       Джон ругается сквозь зубы и судорожно тянется к легкой ткани, обвивающей его шею. Крики вокруг не стихают: торговка, у которой Саймон ранее стащил шарф, машет руками и явно указывает прямо на них. Саймон реагирует мгновенно, не давая никому шанса заметить их: в два счета он срывает ткань с шеи Джона.       — Торговка малость разозлилась.       — Разозлилась, говоришь, — произносит Джон, наблюдая, как Саймон бросает шарф в корзину какого-то бедолаги. Толпа вокруг них движется плотной, тяжелой массой, и взгляд Джона задерживается на знакомом мужчине — том самом, что уже следил за ним ранее.       — Гоуст, мы не одни.       — Мы никогда не бываем одни, — говорит тот. Джон пригибает голову, взгляд скользит за мужчинами, пробирающимися сквозь плотную толпу. Он не даст Бернаде ни единого шанса.       — Трое идут в противоположных направлениях, — тихо говорит Гоуст, его дыхание обжигает ухо Соупа. — Прочесывают район, хотят зачистить эту часть города. Торговка их предупредила, но нас пока не заметили. Лучше не вызывать лишних подозрений.       Гоуст качает головой, и Соуп замечает легкую улыбку на его губах. Ему хочется сказать Саймону, чтобы тот больше никогда не надевал маску — чтобы люди могли видеть эту улыбку, такую яркую. Красивую.       — Эта торговка шарфами...прям кровь жаждет пустить. Но мне нравится ее настрой.       — Еще бы, — шипит Джон, вызывая у Саймона короткий смешок. Они останавливаются в темном углу переулка. Бежать сейчас — значит привлечь внимание, и Джон позволяет Саймону взять ситуацию в свои руки. Тот, отвернувшись от толпы, мягко прижимает Соупа к кирпичной стене.       — Поговори со мной, Соуп.       Джон проводит языком по пересохшим, потрескавшимся губам.       — О чем?       Саймон хмурится, склоняясь ближе, и упирается рукой в стену рядом с головой Соупа.       — Только не говори, что тебе вдруг нечего сказать. Обычно тебя хрен заткнешь.       Соуп тихо мычит, наблюдая, как Саймон делает шаг вперед — точно так же, как тогда, в другом переулке. В его глазах вспыхивает слабый интерес, этот взгляд прочно засел у Джона в голове, и он уже не уверен, не придумал ли это сам.       — Хм, — тянет Джон, когда бедра Саймона едва касаются его. — Что, обнимашек захотел, элти?       Голос Саймона звучит как сдавленное рычание:       — Может, я пытаюсь сделать вид, что подкатываю к тебе, придурок. Сливаемся с толпой, Джонни. Черт побери.       Джон взрывается смехом, а брови Саймона хмурятся еще сильнее, глубокая морщина прорезает его лоб, и Джону хочется пошутить, мол, так он скоро заработает себе морщины.       — Подкатываешь ко мне? Типа флиртуешь? Ты хоть знаешь, как это делается?       Саймон тяжело выдыхает:       — Мило, МакТавиш. Очень, блядь, мило. Только не льсти себе.       — О, но я правда польщен, Саймон, — ухмыляется Джон, а Гоуст выглядит так, будто готов его придушить. — Я думаю...       — Меньше думай, — перебивает его Гоуст, рыча в полголоса, взгляд его проскальзывает за плечо Соупа. — Соберись, Джонни. Эти ублюдки идут сюда.       — План есть?       — Думаю, — глухо бурчит Гоуст, а глаза цвета медового виски снова возвращаются к Соупу.       — Плохо дело, — произносит Соуп, вертя головой по сторонам, — мы можем уйти через переулок, пока еще есть время. Бернада после всего того дерьма, что ты устроил, уже так просто не успокоится. Он знает, что мы здесь, выкуривает нас, как крыс из подвала. Надо выйти на связь с Газом и Прайсом, предупредить их, что мы...       Соуп замолкает, а Саймон не сводит с него глаз, весь мир вокруг будто вымирает: крики, холодный страх и колючий адреналин в животе Соупа начинают стихать и уходить.       Джон ощущает, как в груди разгорается то самое чувство — тихая, тлеющая боль, когда Саймон смотрит на него так, что все слова, которые Джон хотел бы сказать, кажутся ничтожными. Он не в силах отвести взгляд от Саймона, в чьих глазах бушует голод, жаркий, обжигающий, как раскаленное виски. И Джон знает — он бы без колебаний позволил себе сгореть в этом пламени, открыть каждое свое спрятанное, забытое желание.       Только бы Саймон продолжал смотреть на него так.       Этот взгляд кричит обо всем, что они никогда не скажут вслух. Джон сглатывает, подается вперед, а Гоуст стискивает челюсть так сильно, что боль точно даст о себе знать позже. В этой безмолвной тишине они оба принимают решение — взглядом, без слов, как и на любой их операции.       И теперь Гоуст будто пытается что-то сказать, что-то предпринять. Любое промедление может стоить дорого, но Джон позволяет этому случиться. Рука Саймона медленно поднимается, движения неуверенные, мозолистыми пальцами осторожно обхватывает лицо Соупа, грубая кожа приятно цепляется за его щеку.       — Я не стану винить тебя, — говорит Гоуст, и у Джона перехватывает дыхание, — если ты врежешь мне после этого.       — Врежу тебе за…       Его слова тонут, когда Саймон накрывает его губы своими. Мир вокруг взрывается всполохами света и шума, короткий вздох, который Гоуст жадно проглатывает, глухо простонав от одобрения. Его губы настойчиво сжимают губы Джона, безмолвно требуя: «Подыграй мне».       Но Соуп замирает, распахнув глаза. Саймон внимательно следит за ним, двигается еще ближе, и когда целует снова — самообладание, которое Джон старательно тренировал в себе, рассыпается вдребезги.       Саймон поднимает вторую руку, обхватывая лицо Джона с обеих сторон. С губ срывается приглушенный всхлип. Джон не в силах сдержать стон, в груди разгорается отчаяние — яркое и обжигающее, когда Саймон грубо вторгается языком в горячую влажность его рта, их стоны сливаются, электрические вспышки пронизывают тело, будто Джон целуется впервые в жизни. Он весь горит от необузданного желания и послушно запрокидывает голову назад, позволяя Саймону углубить поцелуй, их бедра яростно вдавливаются друг в друга.       Джон слышит гул толпы вокруг них, глухой ропот голосов, как люди Бернады продолжают прочесывать улицу, приближаясь все ближе. Но он не может сосредоточиться ни на чем, кроме того, как Гоуст целует его, рука мужчины сжимает его за талию крепко, оставляя синяки.       — Вот так, — рычит Гоуст в его мокрые от поцелуев губы, голос сорванный, хриплый, добивая Джона окончательно. — Именно так, милый. Бери, что хочешь.       Бедра Джона подаются вперед в порыве отчаяния, с губ срывается стон.       — Саймон…       Саймон рычит, вновь сминая их губы в поцелуе, вжимает свое колено между бедер Джона и задевает его член, тугой и пульсирующий под тканью джинсов.       — Так, хорошо, — шепчет Саймон, когда голова Джона бессильно клонится вперед, пальцы судорожно хватают ткань рубашки, которую он всего час назад купил для Саймона. — Ты прекрасно справляешься, Джонни.       Когда Саймон плавно перекатывает бедра, Джон понимает — это его конец. Ему не спастись, независимо от того, игра это или нет.       — Пожалуйста, — срывается с его губ.       Саймон крепко сжимает его подбородок, разворачивая Джона к себе, и в следующий миг их губы снова сталкиваются в еще более жадном, требовательном поцелуе. Они словно съедают друг друга, в то время как Саймон медленно водит бедром взад-вперед, разжигая внизу живота тот самый жар, от которого Джон готов кончить прямо здесь, с коленом своего лейтенанта между ног.       Саймон слизывает каждый жалобный звук с губ Джона, нашептывая нежную похвалу прямо в кожу, и в каждой ноте слышится растущее отчаяние. Они пошатываются, вжимаясь в стену, бедра трутся друг о друга в резком, лихорадочном движении.       И, черт подери, Джон тонет без остатка. Он знает, что не сможет солгать Саймону, не сможет сказать, что просто играл свою роль. Эти стоны, его ноющий, налитый член — все это никак не спишешь на хорошую актерскую игру.       Последние обрывки самоконтроля исчезают, разлетаются на ветру, оставляя Джона обнаженным и открытым, и он понимает — все шло к этому. К падению, от которого ему было не спастись.       Губы Саймона скользят вдоль его шеи, оставляя на коже след раскаленного до бела жара. Джон запрокидывает голову, прижимаясь к стене, тело становится мягким, податливым под руками Саймона. Соуп позволяет ему ваять себя, словно из живого материала, — внутри рождается яркая искра жизни, желания, жгучей потребности.       И тогда Джон слышит — голоса, проходящие мимо них, обрывки фраз, направленные в их сторону на испанском — колкие, грязные, но Джону плевать. Люди Бернады заглотили приманку: одного взгляда на них хватило, чтобы счесть за обычную парочку, что ищет укромное место для поцелуев.       И снова план Саймона сработал.       Его план.       Блядь.       Все заканчивается так же внезапно, как и началось. Саймон делает шаг назад, покрасневшие и припухшие губы, глаза широко раскрыты, он долго смотрит на Джона, прежде чем кивнуть в сторону, куда ушли люди Бернады.       — Чисто.       Грудь Джона тяжело вздымается, когда он медленно отрывается от стены, между ними повисает неловкая тишина. Гоуст внимательно наблюдает за ним, его глаза, обычно тепло-карие, теперь потемнели почти до черного, и Джон точно знает — Саймона это тоже зацепило, что бы там он ни говорил.       — Ты не собираешься меня ударить? — спрашивает Саймон.       — Нет, — качает головой Джон, едва сдерживаясь, чтобы не коснуться рукой своих губ, пытаясь уловить остаточное прикосновение Саймона, и удостовериться, что все было на самом деле. — Это было...эффективно, Саймон.       — Эффективность — вот к чему я стремлюсь, сержант, — Саймон проводит рукой по лицу, взгляд его скользит к площади, куда уже льется солнце, отражаясь золотом на его волосах. — Люди Бернады явно были не в восторге. Но главное — это сработало.       Он откашливается, тяжело сглатывая:       — Я...       Саймон Райли никогда не колеблется. Колебание на поле боя может стоить жизни, его слова всегда отточены до предела, будто отработанный механизм.       — Хорошая импровизация, — наконец говорит Саймон. — Рад видеть, что ты можешь работать даже в… не самых приятных условиях, да?       Импровизация.       Слово ранит, и Джон внутренне ежится, стараясь его не слышать. Восторг, который еще мгновение назад горел в его груди, теперь превращается в тусклые, еле тлеющие угли.       И он снова слышит свои прежние мысли: одно прикосновение, один глоток и вкус Саймона — это всего лишь яд на языке, липкий и смертельно сладкий. И Джон знает, что будет гнаться за этим ощущением всю оставшуюся жизнь. Он навсегда проклят.       — Да, — произносит Джон, опустив взгляд и натянуто улыбаясь. — Рад, что у меня получилось так правдоподобно.       Гоуст моргает и делает небольшой шаг вперед:       — Я свяжусь с Прайсом. С нас хватит, дальше рисковать нельзя. К черту пошла эта миссия. Надеюсь, у них с той стороны дела обстоят лучше.       Его ладонь мягко опускается на плечо Джона, легкое движение большим пальцем, и Джон бессознательно тянется к этому прикосновению, срывается тихий вздох, напряжение в глазах Саймона чуть спадает. Маленькие жесты, в которых столько смысла.       Однако это не стирает то, что осталось невысказанным — Джон слишком давно знает Саймона, чтобы не заметить: за этим скрывается нечто большее.       И все же, слова, которые он так отчаянно хочет услышать, никогда не будут сказаны вслух.       — Джонни, — тихо начинает Саймон, — я...       — Я знаю, — отвечает Джон.       И он действительно знает.       То, что произошло между ними, ничего не значит. Не может значить.       И не будет.       Это была лишь часть тактики, необходимость — двое солдат, выполняющих приказ и готовых на все ради безопасности операции. Их этому учили.       Но понимание этого не заглушает жгучую боль в груди, острую, как иглы, раскаленную до бела. Потому что Джон был дураком, веря, что это могло быть чем-то большим.