Your Name Is The Sin I Breathe

      Они не поднимают эту тему.       Во время их доклада о миссии Соуп не может даже взглянуть на Прайса. Все четверо сидят в тесной и грязной комнате хостела, кровать, на которой устроился Джон, кажется, развалится от одного дуновения ветра. Времени почти не осталось: через полчаса им всем нужно быть на точке эвакуации. И все это время Кейт не замолкает, отчитывая Прайса за тот ад, что Гоуст устроил на площади.       Но Гоуст молчит. Раздается лишь тихий стук его ботинка, когда он прислоняется к стене напротив Джона, руки скрещены на груди, а маска вновь скрывает лицо, пряча те самые золотистые непослушные кудри.       Джон понимает, что перед ним стоит не Саймон, а Гоуст.       Лейтенант Райли — хладнокровный, сдержанный, лишенный чувств. И Джон ощущает неприятный укол внизу живота; он неосознанно шевелится на кровати, и резкий скрип тут же заставляет Гоуста поднять на него взгляд — темный, теплый, крепкий как виски.       И именно в этот момент Джон вспоминает слова, которые когда-то давно сказал ему дед. Он будто снова чувствует под ладонями ворс ковра в гостиной бабушки и дедушки, как тепло камина согревало озябшую кожу. Он и его сестра Эвелин пили горячее какао после дня, проведенного на санках на крутых склонах шотландской деревни.       Совет деда, такой простой и в то же время пронзительно точный, вдруг вспыхнул в его памяти. Джон встретился взглядом с Саймоном, в голове эхом прозвучали знакомые слова: «Глаза — зеркало души, Джонни. Загляни поглубже — и узнаешь, что творится у человека внутри.»       И как бы Гоуст ни пытался это скрыть, Джон замечает все: нахмуренные брови, сжатую челюсть, напряжение, которое прорывается даже сквозь маску.       Но главное — его глаза. Темные, мрачные, но до боли откровенные. Джон сразу понимает, что его командир пытается списать все произошедшее на необходимость, как часть операции.       Тактический ход. Ради задания.       И ничего более.       Но Джон еще не сошел с ума. Он знает, что между ними было нечто большее. И сколько бы Саймон ни пытался это отрицать, но взгляд выдает его с головой — обжигающий, янтарный, в глубине которого пылает желание.       То же желание, которое охватило Соупа, пока он задыхался в поцелуе своего лейтенанта, ловя распухшими губами похвалу и шепот. Наслаждение, доходившее до точки кипения, чуть не заставило Джона излиться прямо в том темном переулке. А Гоуст смотрел на него так, будто и сам тонул в этом, глотая каждый стон и мольбу Джона.       Саймон хотел его — и никакая маска уже не могла это скрыть.       Не после того, как Джон буквально рассыпался в его объятиях, как он целовал его мокрые от слюны губы, задыхаясь, будто Джон был последним глотком воздуха, который он мог сделать.       Это не было просто актерской игрой, черт возьми.       Джон глухо стонет, ерзая на кровати, и всеми силами старается не поддаться нарастающему возбуждению. Газ метает в его сторону внимательный взгляд, вскидывает бровь — немой вопрос, на который Джон отвечает коротким покачиванием головы.       А Гоуст все еще смотрит на него, сжимая кулаки у бедер. Прайс заканчивает разговор с Кейт, чье раздражение просачивается даже сквозь размытую картинку на экране, и, не говоря лишнего, он захлопывает ноутбук.       Повисает тишина, и спустя пару секунд Прайс тяжело вздыхает — и, как кажется Джону, этот вздох предназначен им обоим:       — Разнести площадь – это первое, что пришло вам в голову?       Гоуст недовольно пожимает плечи:       — Их надо было отвлечь.       — Понимаю, — говорит Прайс, его взгляд скользит к грязному окну, сквозь которое пробивается тусклый солнечный свет.       — Миссия приостановлена. Нужно затаиться на время, изменить тактику, — Прайс проводит рукой по лицу, на котором виднеются темные круги под глазами.       Джон хмурится, тяжело откидывается на спинку кровати, его голова с глухим стуком ударяется о стену. Операция сорвана — по крайней мере, на данный момент. Впереди их ожидают месяцы бюрократической волокиты, бесконечных совещаний, поисков местоположения Бернады и принятие каких-то мер, чтобы сегодняшний провал не повторился.       Это не столько злит, сколько разочаровывает.       Он тихо ругается себе под нос, перебирая пальцами тонкое, выцветшее и местами пожеванное молью покрывало. Его тянет снова посмотреть на Гоуста — вдруг в этих бездонных глазах снова вспыхнут ускользающие эмоции. Но он и так знает: нужных ответов там не будет.       То, что произошло сегодня, произошло лишь из необходимости. По крайней мере, именно так Гоуст объяснил все Прайсу, когда докладывал о случившемся.       Пара простых фраз о том, как они слились с толпой — легко изложенные, тщательно подобранные слова, лишь то, что Прайсу нужно было знать и не более. Он не нуждался в деталях, только в результате: люди Бернады клюнули.       На их отвлекающий маневр.       На их импровизацию.       Джон вздрагивает от воспоминания, рука непроизвольно тянется к нижней губе — все еще чувствительной, потому что Саймон был с ним отнюдь не нежен.       Нет.       Это вполне мог быть просто невинный, ничего не значащий поцелуй — легкое прикосновение губ, которое Джон мог бы легко списать на необходимость, на часть плана.       Но Джон не может выбросить из головы голос Саймона: «Именно так, милый. Бери, что хочешь.»       Он не может забыть ощущение колючей щетины — светлые, царапающие кожу волоски, когда Саймон прижал его к стене, впиваясь зубами в нижнюю губу Джона, как язык властно проник в его рот, вызвав по телу электрический разряд, что разлил жар под кожей.       Гоуст шевелится, стоя напротив него, и Джон невольно встречается с его взглядом — и почти сразу жалеет об этом.       Саймон смотрит на него, как хищник на добычу — как кот, загнавший мышь в угол. Но Джон — не мышь. Он не беззащитный зверек, аккуратно зажатый в острых когтях, предупреждающих о последствиях.       Нет, Джон так просто не сдастся.       Джон поднимает подбородок, бросая вызов, но хищный блеск в темных глазах Саймона говорит Джону отступить, оставить все как есть, потому что ничем хорошим это не закончится.       То, чем они занимаются — очень опасно. Они идут по тонкому краю, прочерченному каждым взглядом, каждым прикосновением. Вкус Саймона на языке — настоящая, блядь, зависимость, от которой Джон уже не в силах отказаться.       Не после того, как он услышал свое имя в стонах Саймона у самого уха, чувствуя на себе жесткую и обжигающую хватку голых рук, что словно заявляли свои права на Джона.       Мой.       Медленно, Джон ведет свой палец, все еще прижатый к нижней губе — движение осознанное, осторожное и расчетливое. Он скользит им вдоль своей рубашки — той самой, что Саймон сорвал с прилавка всего час назад, далее продвигаясь сквозь ряд пуговиц, он лениво закручивает указательный палец на крестике, висящем у него на шее. Металл холоден и неприятно жалит разгоряченную кожу.       Глаза Саймона темнеют, но он их не отводит. Его взгляд остается таким же сосредоточенным и готовым к нападению. Они ведут эту чертову игру вдвоем.       — Сержант, — рычит Саймон.       — Лейтенант, — резко отзывается Соуп, за что тут же ловит нахмуренный взгляд Прайса, в голубых глазах которого мелькает недоумение — Соуп и Гоуст никогда не ссорятся. Их связь всегда была нерушима и только крепла с каждым днем.       Особенно после того дня в тоннеле — лицо Саймона, искаженное тревогой, с глазами полными страха. Звук его голоса и отчаянное движение, с которым он потянулся к шее Джона, прижимая два пальца к дрожащему пульсу. Джон чувствовал, как он выдыхает от облегчения — прямо ему на кожу. Что-то в Саймоне, крохотное и сломанное, почти рассыпалось на части окончательно, когда он прижал Джона к себе, уткнувшись ему в шею. Твердая маска с черепом царапала и давила на кожу, причиняя дискомфорт, но Джону было все равно.       Они слились в едином дрожащем объятии, судорожно хватая воздух. Джон никогда не видел Саймона таким сломленным и разбитым — и тогда он впервые приподнял его балаклаву, ногтями едва касаясь кожи головы, шепча, что все хорошо.       Что он жив.       Но Джон мог погибнуть в тот день, и он знает — Гоуст этого никогда не забудет.       — Прежде чем выдвигаться к точке эвакуации, — продолжает Гоуст, — сними свой яркий прикид. Не хватало еще, чтобы тебя кто-то узнал.       — Полагаю, тебе тоже стоит переодеться, — бурчит Джон, сам не понимая, почему внутри медленно начинает закипать раздражение. Он выпрямляется на кровати, чувствуя, как Газ сверлит его взглядом, но Джон упрямо продолжает смотреть на Гоуста. В этой игре проиграет тот, кто первый отвернется.       — Я согласен с Саймоном, — обращается Прайс к Гоусту, скользя взглядом между ними. — Если люди Бернады уже видели вас, то вы оба теперь легко заметны.       — Мм, — вставляет Газ с кривой ухмылкой, — выглядишь как гребанный павлин, Соуп, честное слово.       Напряжение наконец спадает. Плечи Джона опускаются, он все же отводит свой взгляд от Саймона, отказываясь признавать эту глупую игру, которую сам же ведет у себя в голове. Здесь нет победителей и проигравших — есть только их миссия. И он не даст себе разрушить единственные отношения, которые он ценит больше всего на свете.       Они с Гоустом — друзья, и Джон не должен ничего чувствовать к нему.       Не должен.       Но это ничего не меняет, ведь он все равно чувствует. И то, что произошло между ними недавно ранит сильнее, чем должно.       Он знает — все ради дела. Ради операции.       Ради. Этой. Ебанной. Операции.       Но эти слова звучат в голове фальшиво и тяжело, раздражают до скрежета, и он бы рад это игнорировать, но не может.       — Ну, — протянул Газ, хлопая Прайса по плечу, когда тот поднимается и закидывает сумку повыше на плечо, — кое-что хорошее все же есть.       Прайс лишь громко вздыхает и закатывает глаза, поднимая сумку Газа и практически швыряет ее тому в грудь. Газ недовольно фыркает и одаривает капитана хмурым взглядом.       — Мне точно надо это слышать, Кайл?       Газ хмыкает, потирая грудь, и Джон замечает, как его рот расплывается в фирменной самодовольной улыбке.       — Зато мы глянули на Гоуста в его платьице. Вы собрались на летний отдых, сэр?       — Уморительно, — сухо отзывается Гоуст, отлипая от стены. Комната настолько тесная, что, проходя мимо Соупа, он задевает край кровати. — Сам до этого додумался, да?       — Конечно, — продолжает Газ, пока Прайс сверлит его мрачным взглядом, — белый вам очень идет, сэр.       — Гаррик, — шипит Гоуст, и в руке тут же сверкает нож. Гоуст, как гребаный фокусник, может вытащить свои клинки буквально из воздуха. — Что-то у тебя рубашка скучная. Добавить немного красного?       — Ведите себя прилично, — тяжело вздыхает Прайс, — вы мне все уже надоели.       — А я-то что сделал? — язвительно замечает Газ, надув губы.       — Чего ты только, блядь, не сделал, — отвечает ему Прайс, слегка толкая Газа плечом, пока они оба двигаются к двери, половицы скрипят под ногами. — Мы с Газом проверим периметр, — продолжает он, проводя рукой по своей яркой рубашке; в гражданке он выглядит как заурядный турист на отдыхе. — А вы, недоумки, переоденьтесь во что-нибудь менее заметное, ладно?       Дверь с грохотом захлопывается, и тишина становится оглушающей.       Джон несколько раз моргает, глядя на Гоуста, сердце бешено колотится в груди. Они впервые остались наедине с того самого…случая, и Джон не знает, что ему думать, что сказать.       Напряжение вернулось — густое, тяжелое, как ароматный парфюм, забивающий дыхание в легких Соупа. Гоуст по-прежнему молчалив, его шаги медленны, выверены, почти хищные, когда он приближается к кровати. Джон вновь ощущает себя загнанной добычей, но только на этот раз он хочет быть пойман. Он жаждет этих когтей. Жаждет ощутить резкую обжигающую боль на своей коже.       Он жаждет крови и насилия.       Он хочет, чтобы Саймон прижал его к этой убогой кровати, которая, возможно, рассыплется, стоит тому лишь упереться об ее край — плевать, лишь бы Гоуст взял его, как тот того захочет.       Соуп желает овладеть им без остатка и все отдать взамен. Сдаться Саймону в этой борьбе.       Потому что Соуп знает — ему нужно снова почувствовать этот вкус, еще один кусочек, чтобы утолить эту жажду, зовущую его, словно песнь сирены. Саймон — запретный плод, алое яблоко, прекрасный и смертельно опасный. Его поцелуй — яд, в котором Соуп готов утонуть без сожаления.       Гоуст замирает, его колени упираются в край кровати. Грудь Соупа быстро вздымается, он ждет неизбежных последствий. Ждет, когда Саймон пустит в ход нож, лежащий у него в руке, чтобы искромсать Джона и выпустить наружу все его желания и порывы. Быть может, тогда они, наконец, затихнут.       Но Саймон не делает ничего из этого. Он лишь наклоняется вперед, опираясь рукой о стену за спиной Джона, и его массивная фигура нависает над ним. И Джон не знает, что делать. Он хочет убежать. Спрятаться.       Или остаться. Просто лежать и смотреть, чем все обернется.       Но все, на что сейчас способен Соуп — это едва слышный писк, когда Гоуст наклоняется ближе, слегка задевая его своим телом, их ноги соприкасаются, и вторая рука Гоуста опускается рядом с головой Соупа, блокируя любое движение.       — Элти… — голос Соупа звучит растерянно, он моргает, поднимая взгляд на своего командира. Тот молчит, но блеск в глазах все тот же — внимательный и пронзительный.       — Джонни, — тихо произносит Гоуст, пальцы сжимают что-то рядом с головой Соупа, легкое движение, и подушка, на которую он опирался, сползает вниз. Гоуст вытаскивает сумку, брошенную Соупом на кровать, когда тот только вернулся в хостел. — Ты сидишь на моей сумке.       И, как всегда, Соуп не может не проявить все свои таланты. Он резко подскакивает, сталкиваясь лбом с острым краем зубов на маске Гоуста, а изо рта вырывается неразборчивое ругательство. Он поднимает руку, чтобы потереть ушиб, но Гоуст оказывается быстрее.       Перчатка с костлявым узором ласково скользит по ноющему следу на лбу Соупа, и тот не в силах сдержать легкий вдох — тихий, почти неслышимый звук, когда Гоуст начинает водить большим пальцем по ушибу, туда и обратно.       Соуп лежит, не в силах пошевелиться. Он опирается на локти, тело раскинуто на кровати, пока над ним нависает Гоуст: в одной руке он сжимает сумку, а другой неспешно гладит лоб Джона, словно утешая.       Джону хочется что-то сказать, спросить Гоуста, что все это значит, но он не решается. Он видит смятение, что зарождается на лице мужчины, его насупленные брови, слегка вздернутый нос — единственные фрагменты настоящего Саймона, которые он может сейчас видеть за маской Гоуста.       Рука Саймона едва заметно смещается, и мир Соупа словно сдвигается с оси. Саймон медленно ведет перчаткой вдоль линии его челюсти, словно одержимый, с каким-то почти благоговением наблюдая за тем, как Джон позволяет ему это прикосновение.       Язык Джона будто свинцовый, губы сухие. Он как человек, умирающий от жажды: ему бы всего каплю, один кусочек — и он оживет.       Всего один.       — Саймон.       Джон произносит его имя как молитву и мольбу. Гоуст охватывает его челюсть своей большой ладонью, пальцы замирают опасно близко к губам. Искушение и грех, сплетенные в один порок — тугой и сковывающий.       Джон тянется к этому прикосновению, тело вздрагивает от тихого гула, отзывающегося в коже, когда Саймон надавливает большим пальцем на его нижнюю губу. На кожаной перчатке блестит слюна. Джону хочется сомкнуть губы, провести по ней языком, ощутить вкус пороха, пыли и крови.       Но палец Саймона двигается дальше — легко скользит вниз по коже Джона, нажимая ровно настолько, чтобы тот почувствовал холодную влажную дорожку. Он повторяет тот же путь, по которому Джон прошелся своим пальцем не так давно.       Раздается тихое шипение, когда его пальцы обвивают ямку у горла, задевают крестик, болтающийся на цепочке.       Джон не может сдержаться — рука сама тянется вперед, пальцы вцепляются в крепкие мышцы на талии Саймона, едва заметный рывок и Гоуст поддается, без сопротивления, его тело мягко прижимается к Джону.       Соупу хочется просить и умолять, но он только жалобно стонет, когда взгляд Саймона медленно скользит по его лицу в поиске ответов, которые уже лежат на поверхности.       Из горла вырывается только всхлип, бедра Саймона двигаются, прижимаясь сильнее. Он делает один толчок — дразнящий, проверяющий, и Джон чувствует, что может просто взорваться.       — Джонни.       Джон не понимает, как всего одно слово может быть таким смертельно обещающим. Но он жаждет услышать его снова, чувствуя, будто сейчас распадется на части, едва держась на тонкой нитке.       Он хочет…       Он хочет.       Гоуст отходит, прежде чем Джон успевает сказать хоть что-то. Потеря его прикосновения — как бездна, холодная и пустая. Голос Саймона звучит тихо, сдержанно, чуть напряженно, он достает из сумки рубашку и бросает ее Джону на грудь:       — Одевайся.       Он молча выходит из номера. Дверь захлопывается. Остается только тишина. И все то, что осталось несказанным.

***

      Они все еще не поднимают эту тему.       Когда они возвращаются на базу, Гоуст выходит из вертолета и спускается по трапу раньше, чем Джон успевает закинуть сумку на плечо.       И это неудивительно. Саймон за всю дорогу не удостоил его даже взглядом. Джон просто устроился на плече у Газа, стараясь не думать о той ноющей обиде, которую он все никак не мог заглушить из-за этой чертовой ситуации.       Это была инициатива Саймона. Именно он поцеловал Джона. Именно он прикоснулся к нему в хостеле. Все это только сильнее сбивало с толку — что, черт побери, Саймон вообще от него хочет?       Джон раздраженно выдыхает, шагая вниз по трапу. Газ говорит о чем-то своем, совершенно не замечая, как воздух между Соупом и человеком, который почти довел Джона до оргазма одним лишь бедром, звенит от напряжения.       Блядь.       Может, оно и к лучшему. Через пару дней все уляжется. Саймон будет ждать его, как обычно, на завтраке, Джон отпустит какую-нибудь тупую шутку, а Саймон усмехнется в своем привычном стиле — «ты не смешной, но я посмеюсь ради приличия».       И все будет позади.       Поцелуй. Желание. Нужда.       Все это останется в прошлом. Там, где, черт возьми, ему и место.       Джон сталкивается с плечом Газа.       — Скоро будет прощальная вечеринка для американцев, — между делом бросает Газ, хитро изогнув бровь, на что Джон старается не реагировать. — В пятницу идем бухать. Говорят, будет весело. Настоящие проводы.       Джон кивает, наигранно застонав.       Он прекрасно знает, что американские морпехи скоро уезжают; те провели на базе Стирлинг Лайнс последние два месяца, проходя спецподготовку, которую Прайс называет «пустой тратой времени». Но Джона это особо не напрягало. Он подружился с парой ребят, с которыми уже успел обменяться номерами и провести не один веселый вечер в комнате отдыха. Их небольшое подразделение отлично вписалось в ряды САС.       Американцы крайне отличаются от остальных солдат на базе. Такие чересчур, блядь, дружелюбные, что Джон до сих пор не понимает, то ли они насмехаются, то ли и в самом деле могут бесконечно, мать их, улыбаться.       — Давно пора, — хмуро замечает Прайс, закатывая глаза и бормоча, что у него уже «голова, блядь, болит». — Научи их правильно пользоваться взрывчаткой, Соуп, и пускай катятся отсюда к черту.       Джон тихо хихикает, наблюдая, как Газ наклоняется и шепчет что-то Прайсу. Что бы он ни сказал, это вызывает легкую улыбку у капитана, а в его проницательных голубых глазах вспыхивает тепло и сдержанное веселье.       Эти глаза — надежные, родные, чертовски успокаивающие — были для команды неизменной опорой. Прайс был не просто их лидером, он был якорем, нерушимым маяком в любой буре.       И, судя по всему, для Газа — Прайс был чем-то большим.       Джон знал, что Прайс неравнодушен к Газу, что эти двое подозрительно близки. Между ними начинало что-то пробуждаться: хрупкое, еле заметное, оно распускалось прямо на глазах у Джона. Но он бы никогда им об этом не сказал.       У таких, как они, нечасто бывает что-то личное и сокровенное. И Джон замечал, каким мягким становился взгляд Прайса, когда тот говорил с Газом, и как отчетливо отражалось чувство любви на его лице.       Их отношения с Газом напоминали то, что связывало Джона и Саймона — близость, не переходящая грань.       По крайней мере, раньше все было именно так.       — Я приглашу Саймона, — бросает Джон на ходу. Газ лишь фыркает в ответ, повторяя «Саймон» так, будто это обидное ругательство, но дальше эту тему он не трогает — только наклоняется ближе к Прайсу, и они начинают что-то тихо обсуждать. И Джон чувствует, как внутри отзывается слабая пульсирующая боль.       В обычной ситуации Гоуст шел бы сейчас рядом, ругаясь на проваленную миссию, а после сказал, что они скоро увидятся за ужином. Но рядом с Джоном никого нет — Гоуст уже бродит по коридорам казарм и, скорее всего, устраивает разнос какому-нибудь несчастному новобранцу, который не вовремя попался ему под руку.       А Джон просто надеется, что все чувства, от которых Саймон бежит, разрешатся к завтрашнему дню. Что он снова будет сидеть на их привычном месте за завтраком — с чашкой чая и той кривой полуулыбкой, которую Джон так обожает. И все станет как раньше.       Джон поправляет ремень сумки, ощущая, как он больно режет ладонь. Через два дня ему предстоит провести курс подготовки по подрывному делу для морпехов — задание, которое Прайс поручил именно ему, зная о его экспертности. Для Джона это не только большая честь, но и причина беспокойства, которая не отпускала его уже несколько недель. Каждый вечер он снова и снова прокручивал в голове ключевые моменты обучения, как заевшую пластинку.       И когда 141-ю отправили следить за Бернадой, Джон всерьез переживал, что они не успеют вернуться к началу курса. Разочарование жгло изнутри, скрытое раздражение тлело под кожей, не находя выхода.       Но Саймон это заметил. Он всегда все замечает.       Саймон тогда говорил с ним в своей спокойной уравновешенной манере, тихонько успокаивая его, и это действительно помогло, пусть и совсем немного. Он умел сделать так, что любая проблема казалась решаемой, даже если на самом деле все летело к чертям.       Таким человеком и был Саймон. Надежный и добрый — он всегда был рядом, когда Джон нуждался в нем.       Сейчас Джону отчаянно не хватает этой обыденности: успокаивающего голоса Гоуста, который скажет, что все будет в порядке.       Но не в этом случае. И Джону невыносимо от этого.

***

      Саймон срывает маску в укрытии своей комнаты. Грудь ходит ходуном, и он с размаху бьет кулаком в стену над кроватью. Боль взрывается в костяшках, но даже она не может заглушить ноющее чувство в сердце и ту невыносимую тяжесть, от которой он не может избавиться, как бы не старался.       Черт. Этого не должно было случиться.       Саймон не может даже посмотреть в сторону Джона. Он чувствует себя таким уязвимым и чертовски потерянным, совершенно не понимая, как все дошло до этого поцелуя, а главное — почему он не смог остановиться.       Он не может думать ни о чем другом. Этот момент крутится у него в голове снова и снова: как Джон легко принял его поцелуй, как отзывалось его тело, как он горячо и просто, блядь, идеально стонал и шептал ему в ухо.       Саймон хотел, чтобы это был просто поцелуй. Отвлекающий маневр. Игра. Но стоило ему коснуться губ Джона, как он понял, что пропал.       Он не смог остановиться. Саймон пробовал на вкус язык Джона, утопая в этой зависимости, они сливались своими телами друг в друге, и Саймон чувствовал каждый прерывистый вздох, каждое судорожное движение, когда Джон терся членом о его бедро, охваченный своим желанием.       Гоусту стоило невероятных усилий не трахнуть Джона прямо у той кирпичной стены, чтобы увидеть, как тот окончательно теряет контроль, кончая на его члене и выкрикивая его имя так, что у Саймона шла кругом голова от одной только мысли.       Прошли годы с тех пор, как Саймон в последний раз кого-то трахал и еще больше с тех пор, как он целовался.       Саймон считал, что эта часть его давно мертва. Он не искал мимолетной близости, как это делали многие парни на базе. При желании это было бы несложно, он знал про приложения для знакомств, знал, что найти кого-то на одну ночь — пара пустяков.       Но ему это было неинтересно. Секс стал казаться чем-то, что он должен делать, а не тем, чего он хочет. Он пробовал и с женщинами, и с мужчинами, медленно приходя к выводу, что мужчины, все же, ему ближе. Но той самой химии, о которой все говорят, он так и не почувствовал — каждый партнер оставался просто безликим силуэтом.       Так что он просто прекратил попытки, решив для себя, что секс ему не нужен, по крайней мере на данном этапе его жизни.       Но с Джонни… все было иначе. Связь между ними была как буря — жесткая, осязаемая, пронизывающая до костей. Он не ожидал ничего подобного.       Саймон почувствовал себя живым впервые за долгие годы. Его охватило чувство изумления, когда он снова и снова впивался в губы Джона, не в силах насытиться, но главное, он не понимал почему.       Он знал, что за эти годы сблизился с Соупом. Воспоминание о том дне в тоннеле все еще преследовало его — воплощение его худших страхов. Он доверял Соупу, тот был его самым ценным напарником и другом.       Саймон не должен этого желать.       Но он не в силах игнорировать, как отзывалось его тело на тихие, прерывистые стоны Соупа у самого уха, на жар его тела, прижатого к нему до боли.       Саймон обманет себя, если скажет, что это была всего лишь продуманная тактика. У него был шанс остановиться, он мог бы придумать что-нибудь еще.       Но эта ситуация вскружила ему голову, как опьяняющий наркотик, и все забытые желания, что годами тлели в глубине его души, вдруг прорвались наружу.       Он хотел разобрать Джонни по кусочкам, чтобы потом собрать заново, наблюдая, как каждый элемент встает на свое место: то, как он улыбается, как появляется морщинка на носу, когда он сосредоточен, и эта нелепая способность без каких-либо трудностей решать сложнейшие математические уравнения за секунды.       Он хочет его вкушать, он хочет его чувствовать. То, как Саймон желает его целиком, кажется невероятно эгоистичным.       Саймон понимал, насколько все это опасно. В хостеле он едва сдерживал себя, не в силах оторвать взгляд, когда Джон медленно провел пальцем по груди; Саймон знал, что просто обязан прикоснуться к нему и наказать за эту мучительную пытку.       Потому что это действительно было пыткой — хотеть и жаждать.       Хотя не должен.       Джонни был таким хорошим. Он был светом, теплом — его лучшим, черт побери, другом. И Саймон предпочел бы, чтобы Джон возненавидел его, чем рисковать единственным хорошим, что было в его жизни. С холодностью и отчужденностью Джона он бы справился.       Но он не мог позволить себе причинить ему боль. Саймон не хотел разбить ему сердце лишь только потому, что сам запутался в своих чувствах.       Джонни не нужен был такой человек, как Саймон. Человек, которого преследует собственное прошлое — и в снах, и наяву. Оно всегда рядом, неотступно следит, затаившись в самых темных уголках, готовое утянуть его вниз, вонзить когти под кожу и кости.       А Джон заслуживает большего, чем тот чертов бардак, которым является Саймон.       Он рассеянно потирает грудь в попытке унять боль, заставить пустоту внутри снова стать холодной и безжизненной — как было всегда.       Потому что, даже если сам Саймон Райли давно уже считался мертвым человеком, то его чувства, черт побери, все еще живут.

***

      Джон вне себя от злости.       Прошла уже неделя с начала этой чертовщины, а Саймона до сих пор нигде не видно. Каждый раз, когда Джон будто замечает его краем глаза — ублюдок испаряется, как настоящий призрак, блядь.       Ему надоело играть в эти игры.       Ему надоело просыпаться и не видеть Саймона за завтраком. Надоело, что тот держится от него как можно дальше, будто Саймону просто невыносимо быть рядом с ним.       И больнее всего было осознавать, что Саймон так и не пришел на учения по подрывному делу в среду, хотя знал, как сильно Джон волновался из-за них. Они неделями сидели бок о бок за завтраком, разбирая каждую деталь, раскладывая бумаги и схемы на столе. Джон подробно объяснял, что собирается делать, пока Саймон слушал его c легкой улыбкой на лице. Той самой, от которой Джон никогда не устанет.       Теперь Джон, кажется, понимает, что отсутствие и молчание Саймона в течение всей этой недели и есть его ответ.       Саймон сожалеет о случившемся, и Джон ненавидит эту пульсирующую и болезненную пустоту внутри.       В своей комнате Джон натягивает синюю хенли, ткань плотно облегает его грудь и плечи, как вдруг телефон на столе начинает вибрировать.       Он не спешит ответить; сначала проверяет в маленьком треснутом зеркале на стене, хорошо ли лежит его могавк. Длинные пряди свободно спадают на лоб, из-за чего Саймон не раз подшучивал над…       Нет.       Сегодняшний вечер не про Саймона, черт бы его побрал, Райли, и Джон не позволит мыслям о своем командире затуманить голову. Особенно после того, как тот решил просто его игнорировать из-за того, что они оба были вынуждены сделать.       Поцелуй был частью плана.       Ради задания.       Только и всего.       Не скрывая свое раздражение, Соуп берет телефон в руки и усмехается от увиденного сообщения на экране.       Gazzy: Хёрст сказал, что будет сегодня. Так что надень что-нибудь обтягивающее, Тав ;)       Джон закатывает глаза, пальцы быстро бегают по экрану, пока он набирает ответ. Комендор-сержант Джейсон Хёрст — один из американцев, и, если быть откровенным, единственный светлый момент на этой неделе.       Хёрст находится на базе уже около двух месяцев, проходит спецподготовку с САС, отрабатывая всякие техники и упражнения. Джон знает, что обе группы многому научились друг у друга.       Джон также знает, что Хёрст смотрит на него с интересом с первого же дня на базе. И он явно не умел делать это тонко, но Джон просто старался игнорировать его.       В основном по причинам, которые сейчас он совсем не хочет называть.       Причинам по имени Саймон и фамилии Райли.       Причинам, которые скорее стоило бы назвать «конченый» и «придурок».       Гоуст и Соуп всегда были вместе на базе — один без другого почти не ходил. Даже Гоуст видел какие взгляды на него кидает Хёрст, и явно хмурился под своей маской.       Его низкое и мрачное бормотание раздавалось у Джона в ухе: «Что, блядь, не так с этим американским недоумком?»       Красноречие и утонченность в духе Саймона Райли.       Когда Хёрст узнал, что Джон и Саймон отправляются на двухнедельную миссию по выслеживанию Бернады в Южной Америке, он нахмурился. Джон в тот момент не мог понять, как человек все еще может оставаться охрененно красивым даже с таким выражением лица. Но Хёрст лишь предложил выпить, если Джон вернется до отъезда его команды.       И Джон понимал — это произойдет совсем скоро.       Хёрст настоящий красавчик, старше Джона всего на несколько лет, и обаяния в нем хватило бы, чтобы очаровать даже 87-летнюю бабушку Джона. Его светлые волосы отливали платиновым блеском — он как-то упомянул, что у него немецкие корни, и этот цвет он унаследовал от матери.       Но главное очарование Хёрста заключалось в его ярко-зеленых глазах, в которых читались все эмоции, в этих светлых ресницах и мягком южном акценте, чарующем и прекрасном. Он не боялся показать всем, кто он есть на самом деле: ценное звено своей команды, чертовски хороший солдат и настоящий сердцеед.       Но Хёрст видел в Джонни не только сексуальную задницу, и последний это знал.       И все же.       Ему не нужны зеленые глаза.       Не нужны светло-блондинистые волосы.       Ему нужны только другие — растрепанные, небрежные, грязно-русые.       Ему нужны глаза цвета его любимого скотча — теплые, золотистые, вспыхивающие светом, как раскаленный уголек. Его пристанище и пламя, что обжигает, но зовет к себе.       Он хочет этого, хотя, блядь, не должен.       Хёрст уезжает через три дня, и если сегодня тот потянет его в темный угол бара, Джон не станет сопротивляться.       Это был бы идеальный способ отвлечься и, наконец, заглушить ту ноющую боль, что поселилась в его груди.       Ту самую, что отбивает свой собственный ритм, напоминая Джону о поцелуе в переулке, о грубых пальцах Гоуста, обрамленных перчатками, что сжимали его губы — отчаянные и жаждущие.       И все равно, он не может забыть, как его игнорировали целую гребаную неделю. Как он сидел по утрам, уставившись на дверь столовой, как идиот, надеясь, что Саймон вот-вот войдет. Что он будет там, как всегда, ждать Джона с чашкой чая и кофе на их обычном месте.       Джону противно осознавать, что такая мелочь сумела разрушить их дружбу.       Он знает, что стоит ему сказать всего одно слово — даже просто кивнуть, и Хёрст тут же оказался бы рядом, увел бы его куда-нибудь подальше от чужих глаз. Все к этому и шло. Месяцы томных взглядов и едва уловимых прикосновений — интерес Хёрста был неприятно очевиден с первого дня.       Он бы хорошо растянул Джона, и, скорее всего, делал бы это с абсурдной заботой. Он бы трахал его так, как Джону нужно — жестко и быстро, возможно, даже с чуть большей нежностью, чем Джон хотел бы того. Но и этого было бы достаточно.       И несмотря на желание, разгорающееся где-то внизу живота, Джон чувствует вину.       Хотя не должен. Поцелуй между ним и Саймоном был тактическим ходом. Он ничего не значил и до сих пор не значит.       Тактика. Тактика. Это была сраная тактика!       И все равно Джон не понимает, почему от этих слов на языке будто пепел.

***

      Джону много не надо, чтобы захмелеть.       Он залпом выпивает скотч, смакуя жжение в горле, и шипит, когда стакан с грохотом падает на стол. Рядом хохочет Газ, покачиваясь в такт музыке, ревущей из паршивых колонок паба. По телевизору идет матч австралийского футбола, а Прайс, сидящий напротив, внимательно смотрит на экран, едва пригубив свой напиток.       Морпехи сильно шумят — толпа сгрудилась у бара, их смех гремит на весь зал, раздаются крики и возгласы, когда кто-то опрокидывает шот. И Джон не понимает, откуда у них, черт возьми, столько энергии.       Хёрст, одетый по гражданке, непринужденно облокачивается о барную стойку. Его светло-зеленая рубашка подчеркивает цвет его глаз, а узкие джинсы оставляют мало простора для фантазии. Джон не может отрицать — выглядит он хорошо. И, похоже, не один он это заметил: Хёрст весь вечер заигрывает с каким-то парнем, смеется и наклоняется к тому все ближе, но Джон знает правду. Его истинные намерения очевидны — взгляд то и дело скользит к их столу, и Газ замечает это первым, подталкивая Джона с хитрой ухмылкой.       — Похоже, твой парень настроен повеселиться с тобой этой ночью по полной.       Джон фыркает, и на щеках проступает легкий румянец, когда Хёрст подмигивает ему.       — Он мне не парень.       Газ водит пальцем по ободку стакана и тихо, почти шепотом, говорит так, чтобы слышал только Джон:       — А сегодня ночью — может быть.       И Джон понимает, что эта мысль его не отталкивает.       — Я к бару, — тихо говорит он. Газ наклоняется вперед, давая ему выйти, сиденье под ним неприятно прилипает к коже. — Скоро вернусь.       — Нет, не вернешься, — отвечает Газ, подмигивая и заваливаясь на Прайса. Тот отмахивается с ворчанием, будто кот, которого дернули за хвост:       — Футбол идет, Кайл.       Джон только смеется и направляется к бару, его бедра покачиваются так, что сразу ясно — в нем три стакана скотча и ни капли здравого смысла.       Хёрст поднимает глаза, замечая Джона, и чуть разворачивает барный стул в его сторону. Парень, с которым Хёрст болтал все это время, подмигивает Джону и тут же исчезает.       Джон не останавливается, не колеблется. Он идет уверенно, так как решение уже принято. На этой неделе он достаточно ждал — ждал кривых улыбок за завтраком, ждал извинений, ждал чего-то, что так и не случилось.       Но не сегодня. С него хватит.       Джон опирается бедром о стул, и Хёрст не медлит — алкоголь придает ему смелости, он легко обхватывает Джона за талию, слегка сжимая.       — Привет, красавчик, — протягивает он, растягивая слова в своем приятном южном акценте. Его непринужденная улыбка полна очарования и озорства, а изумрудные глаза сверкают с интересом. — Я уж начал думать, что ты не подойдешь ко мне поздороваться. Это ведь моя прощальная вечеринка, между прочим.       Хёрст надувает губы в притворной обиде, и Джон не может сдержать смешок, опуская голову и делая шаг ближе. Руки Хёрста сжимаются крепче, и он издает низкое одобрительное рычание — Соуп наконец-то сдался.       Потому что именно этого Соуп и хочет.       Он хочет забыться и ощутить на своей коже чужие прикосновения. Он хочет стереть след, оставленный Саймоном — след, которого не видно, но который он чувствует до сих пор. Жгучий, белый жар, что будто клеймил его, напоминая кому он принадлежит.       — Ага, — глухо говорит Джон, прижимаясь к его прикосновению, в голове все плывет. — А ты бросаешь меня, значит? Оставляешь ни с чем?       Хёрст приподнимает бровь, подается вперед — их колени сталкиваются.       — Ни с чем?       Затем он медленно тянется ближе, пальцы легко сжимают подбородок Джона, в его взгляде вспыхивает вызов.       — Я вовсе не собирался оставлять тебя ни с чем, МакТавиш.       Джон вздрагивает, когда Хёрст медленно и откровенно проводит большим пальцем по его бедру. Это должно быть приятно, должно вызвать жгучий трепет внизу живота.       Но ничего нет.       И Соуп делает то, что сделал бы любой здравомыслящий человек, — просто игнорирует это.       — Да? — мурлычет Джон, дыхание сбивается в груди от того, как сильно Хёрст сжимает его за талию, пока в глазах пляшут темно-зеленые изломанные огни. И Джон знает, что сейчас мог бы наклониться, сказать прямо о своих желаниях.       Но внутри все кричит: не надо.       — Да, — говорит Хёрст, его рука скользит вниз, пальцы сжимают задницу Джона. Из толпы морпехов раздается несколько одобрительных возгласов, но Джон не обращает на них внимания. Он чувствует, как твердое бедро мужчины прижимается к его паху, деликатное приглашение, намек на то, куда этот вечер может пойти, если Джон сам того захочет.       Ему стоит только попросить.       Алкоголь гудит в крови, и Джон жалеет, что снова позволил себе погрузиться в эти страдания, как только он подошел к бару. Джон хочет мыслить трезво.       Это всего лишь секс — бездумный, обычный. И все же Джон не понимает, почему его тело будто сковало.       Он этого хочет. Правда хочет.       Хёрст наклоняется ближе, губы скользят по челюсти Джона, оставляя короткие и колкие поцелуи. У Джона подкашиваются ноги.       — Хочу утащить тебя в укромное место, сладкий. Думал об этом месяцами.       — Правда? — шепчет Джон, сталкиваясь лбом с его, — столько времени прошло, а ты только сейчас решился?       Джона бросает то в жар, то в холод. Он вспотел, но в то же время его трясет, и он сам уже не понимает, чего, черт возьми, хочет.       — Скажу честно, — продолжает Хёрст, голос его глухо звучит у шеи Джона. — Думал, ты занят. Но глаз с тебя все равно не сводил. Ты чертовски горячий, МакТавиш.       Джон напрягается, чуть отклоняя голову, зеленые глаза Хёрста будто затуманены — в них играет смесь алкоголя и желания.       — Занят?       Хёрст только кивает, его пальцы скользят по краю футболки Джона, ныряя под ткань, и он чувствует, как жесткие подушечки касаются его раскаленной кожи.       — Кем, по-твоему, я был занят?       Хёрст смеется, откидываясь назад на барный стул и одновременно подтягивая Джона ближе — тот оказывается между его ног.       — Ты прекрасно знаешь о ком я, не так ли?       — Не-а, — упирается Джон, и Хёрст игриво закатывает глаза. — Раз уж ты думал, что я с кем-то в отношениях, скажи мне его имя, Джейсон. Дай мне шанс показать, насколько ты ошибаешься. — Он подмигивает, стараясь не выдать, как бешено колотится его сердце.       — Вот как? — хмыкает Хёрст, — хочешь доказать, что ты свободен?       — Может быть, — спокойно отвечает Джон, — Ну и кто же этот парень, из-за которого ты так ревнуешь, а?       Хёрст сжимает его задницу чуть крепче.       — Думаю, это очевидно. Все уверены, что ты трахаешься со своим сторожевым псом. Тем, что вечно таскается за тобой, Джонни.       Джонни.       Джон дергается, услышав свое прозвище, и уже собирается сказать Хёрсту не называть его так. Он с детства ненавидел это имя и вечно жаловался маме, что с ним он звучит, будто герой детского мультика, а не как взрослый мужчина.       Но Саймон называет его так…       — …этот ублюдок всегда сверлит меня взглядом, стоит мне подойти к тебе ближе, — продолжает Хёрст, не замечая, что Джон не слушает его последние секунд двадцать. — Пытался поболтать с тобой несколько месяцев, но я сдался. Думал, ты его парень.       — Ты про Саймона? — Джон недовольно морщится. Хёрст только фыркает, услышав, как неформально тот называет Гоуста, и качает головой. — Саймон Райли?       — Ага, — отвечает Хёрст, — но я не хочу произносить его имя. В среду на твоих учениях по подрывному делу, он так пялился на меня, будто собирался мне висок просверлить. Этот злющий ублюдок до усрачки напугал моих ребят…       — Подожди, — перебивает Джон, выпрямляясь. Хёрст слегка теряется, но Джону плевать. — Подожди, черт возьми. Ты говоришь о моих учениях по подрывному делу?       Хёрст вскидывает бровь.       — А ты точно не трахаешься с ним? А то уж больно часто ты о нем трешь.       Джон не отступает, он все так же стоит неподвижно, выжидая ответа. Хёрст, наконец, сдается, тяжело выдыхая — запах алкоголя бьет в нос.       — Да, Джон. Я думал, ты знал. Он стоял в конце аудитории, среди новобранцев. Жуткий он тип, слился с толпой, будто его и не было.       Хёрст все еще бормочет что-то себе под нос, его тихий голос становится не более чем просто фоновым шумом. Пальцы крепко сжимают задницу Джона, а губы вновь касаются его кожи. Но Джон не может сосредоточиться — его сознание захлестывает шумная буря воспоминаний о прошедшей неделе. Алкоголь кружит голову, вызывая тошнотворное головокружение с примесью ярости.       И все же Джону плевать. В голове остается только одно.       Саймон был там.       Он был… там.       — А теперь, — шепчет Хёрст, его губы скользят по коже Джона, прикусывая ее игриво, — я хочу поговорить о тебе, сладкий.       Его голос становится ниже, горячее, когда он шепчет Джону прямо в ухо:       — Я так надеялся, что ты придешь. И раз ты не занят, может, вернемся к нашей насущной проблеме?       Джон сглатывает.       — И что ты предлагаешь?       — Ну, — шепчет Хёрст, — уехать и бросить тебя ни с чем было бы просто неприлично. У меня ведь есть манеры, дорогой. И перед отъездом, я бы хотел оставить тебе подарок. Чтобы твой прелестный член сочился от предвкушения.       Эти слова звучат очень грязно, и еще пару часов назад Джон бы сразу повелся на такие пошлые обещания.       Но внезапно все кажется неправильным. Вся ситуация, вся эта чертова неделя.       Саймон, может, и игнорировал Джона всю последнюю неделю, но точно не потому, что ему наплевать.       Если Джон хоть немного знает Саймона, то его поведение говорит лишь о том, что он слишком сильно переживает. И Джон может ненавидеть его. Или себя. Особенно в этот самый момент — за то, что был таким чертовски тупым.       Он бросает взгляд на дверь — желание уйти, найти Саймона почти невыносимо. Тот, наверное, сидит у себя в комнате, и если откроет дверь, то встретит Джона с раздраженным выражением лица. Но это уже неважно. Потому что Джон не может позволить себе его потерять.       Он хочет закричать, сказать Саймону, что тот самый упрямый ублюдок в мире, готовый вечно жертвовать собой ради других. И если он собирается игнорировать Джона — пусть они тогда делают это вместе.       — МакТавиш, — мурлычет Хёрст, голос чуть заплетается, — позволь мне тебя трахнуть, сладкий. Я сделаю тебе хорошо. Ты же знаешь, что я могу.       И именно в этих словах — причина, по которой Джон оказался здесь. Он этого хотел.       Или думал, что хотел.       Джон смотрит на Хёрста, по-настоящему смотрит. Его щеки горят от алкоголя, блеск в глазах не скрывает еле сдерживаемое желание, а его привычное обаяние теперь скрыто под слоями выпивки и неудовлетворенности. Хёрст хороший парень, Джон это знает, и отчасти ему неприятно, что все дошло до этого.       Он открывает рот, слова уже почти сорвались с губ.       Мне не стоило заходить так далеко.       Ты красивый, но, кажется, я влюблен в своего лейтенанта, и это горькая правда.       Но в ответ звучат более мягкие, четкие слова. Спокойный отказ.       — Мне нужно идти, Джейсон.       Дело не в Хёрсте.       Дело в Саймоне. Джону нужно поговорить с ним и все уладить. Даже если Саймон никогда не заговорит о том поцелуе или о тех сложных чувствах, что за ним скрывались — Джон просто хочет вернуть своего лучшего друга обратно.       Единственный, кто всегда был рядом. Единственный, без кого его жизнь теряет смысл.       Но прежде чем Джон успевает отойти, Хёрст резко наклоняется вперед, сокращая дистанцию между ними. Сухие, потрескавшиеся губы настойчиво прижимаются к губам Джона, неуклюже и без предупреждения. Джон замирает, а Хёрст лишь тянет его к себе с особой силой и непреклонностью. Это неправильно.       — Ну же, детка, единственное место, где тебе нужно быть — это здесь, — шепчет Хёрст, и Джон понимает, что со стороны это выглядело как просто поцелуй, ничего такого, чтобы кто-то вмешался. Но Джон слишком пьян для этого, все ощущается жарким, холодным и неправильным, его голова плывет от того напряжения, что накопилось в нем.       — Джейсон, — начинает Джон тихо, рука поднимается, чтобы оттолкнуть мужчину от себя, и Хёрст хмурится, когда Джон отстраняется. — Прости...       — Прости? — Хёрст закатывает глаза, и его красота, которой всегда восхищался Джон, сменяется уродливой и требовательной гримасой, будто Джон трофей, положенный по праву. — Ты дразнил меня месяцами, МакТавиш.       Джон фыркает.       — Флиртовал тут только ты, Хёрст.       — Все эти взгляды, — продолжает Хёрст, прищурившись, — мне вообще насрать на это подрывное дело, но я все равно пошел на твой нудный курс. Я из кожи вон лез, чтобы привлечь твое внимание, даже когда думал, что ты занят. Большинство парней потребовали бы что-то, Джон. Но я хороший парень, запомни это.       — Ну, тогда я тебя научу еще кое-чему напоследок. Надеюсь, тебе не будет скучно, — отвечает Джон сухо, — только мудаки насильно лезут в личное пространство других людей. Я тебе ничего не должен.       Джон замечает Газа и Прайса в углу, они оба внимательно следят за ситуацией.       — Ты на моей территории, Хёрст. Будешь выебываться и узнаешь, что может случиться.       — Как банально, — рычит Хёрст, — отдаешь ему и душу, и тело, а он все равно уходит, поджав хвост. Мне ты теперь не нужен, я не буду подбирать жалкие объедки после этого ебаного неудачника с черепом на башке. Ты жалок, МакТавиш.       И Джон взрывается.       Джон кидается вперед, его кулаки крепко сжаты, и он уже готов раскроить Хёрсту лицо. Но в последний миг его останавливают, чьи-то сильные руки хватают его сзади и оттаскивают. Знакомое теплое прикосновение, запах кардамона, специй, чая и…       — Саймон.       Джон оборачивается. Саймон — здесь. Его рука обвивает плечи Джона с защищающим жестом, и одним движением Саймон притягивает его к себе, прижимая спиной к своей груди.       — Сержант, — рычит Саймон, и Джон понимает — эти слова обращены не к нему, а к Хёрсту, который хлопает глазами, словно сова. — Сержант МакТавиш, кажется, ясно дал понять, что не заинтересован.       Хёрст замолкает. Воздух становится плотным от напряжения. Несколько морпехов подаются ближе, бросая на Джона недобрые взгляды, но никто не осмеливается заговорить — не с Саймоном. Не с Гоустом.       И тогда эти глаза цвета медового виски встречаются с глазами Джона. В их уголках таится что-то мягкое и спокойное, и это тепло тянет наружу то глубокое чувство, что спрятано внутри Джона.       Ноги Соупа подкашиваются, не в силах выдержать всей тяжести происходящего. Он пьян — чертовски пьян. Но именно в этот момент, в крепких объятиях Саймона, он чувствует себя в безопасности. И вдруг понимает, как отчаянно нуждался в нем все это время.       Он бы и сам справился, но то, что Саймон пришел за ним, цепляет Джона за самые тонкие струны внутри, и это чувство резонирует с глубокой тайной, которую он не осмелится произнести вслух.       Джон качается, воздух все еще тяжелый от недавней стычки, и рука Саймона крепко и уверенно ложится ему на талию.       — Я рядом, Джонни, — тихо говорит он. Обещание.       — Да, — шепчет Джон. Саймон действительно рядом с ним. Как, впрочем, и всегда.       Саймон переводит взгляд на Хёрста и мгновенно преображается. Тепло исчезает, остается только холодная, непоколебимая сталь в глазах Гоуста. Даже без маски с черепом его балаклава вызывает устрашение. Он ничего не говорит, но слова и не нужны. Его молчание — это немая угроза, предупреждение.       Никто не смеет даже дышать — комната будто сжалась от одного только молчания Саймона. Хёрст выпрямляется, на его лице читается замешательство, но прежде чем он успевает что-то сказать, Саймон уходит.       Пальцы крепко сжимают предплечье Джона, резко утаскивая его прочь от барной стойки. Десятки глаз провожают их взглядом, но Джон не замечает ничего — Саймон распахивает заднюю дверь бара, и их встречает тишина и холод переулка, зимняя стужа режет кожу.       — Саймон, я...       Саймон едва не рычит, прижимая Джона к кирпичной стене, обрамляющей переулок. И Джон изо всех сил старается не думать о том, как сильно это напоминает ситуацию в Южной Америке — такой же переулок, такая же кирпичная стена, и Саймон, прижимающий его к ней.       Но на этот раз все иначе. Им ничего не угрожает и им не от кого бежать.       Только это не совсем правда.       Потому что настоящая угроза — та, что заставляет сердце Джона колотиться, а желудок сжиматься в тугой узел — это Саймон. Его взгляд, дикий и необузданный, переполненный яростью и отчаянием, заставляет пульс Джона подскакивать. Любой другой на его месте уже бы давно сбежал, сделал все, лишь бы не оказаться лицом к лицу с бурей, зреющей в глазах Саймона.       Но Джон не боится.       Если это Саймон, Джон с радостью ринется в самое пекло опасности, ведь даже среди хаоса тот всегда остается для него островком тепла.       Безопасности.       И просто Саймоном.       А затем…       — Какого хрена ты творишь, Джонни?       И с этими словами все теплые чувства внутри летят к чертям собачьим.       — Какого хрена я творю? — Джон с силой тычет пальцем в грудь Саймона, но тот даже не шелохнулся. Он делает шаг вперед, припирая Джона к стене без возможности сбежать, но Джону плевать. Неделя этой чертовой неопределенности, адской тишины и невыносимого напряжения — и вот гнев, который Джон думал, что держит под контролем, наконец вырывается наружу.       Слова слетают с губ лавиной неконтролируемой ярости, как извержение всего несказанного, что он хранил внутри.       — Какого хрена ты творишь, тупой ты мудак?!       Саймон рычит, его глаза темнеют.       — Следи, блядь, за языком.       — Нет! — резко бросает Джон, — попробуй заставить меня, Саймон. Думаешь, можешь игнорировать меня неделю, а потом прийти и вытворять такое? Я тебе не какая-то девчонка в беде. Я все держал под контролем.       Саймон фыркает:       — Под контролем? Бить офицера в лицо — это и есть твое «под контролем»?       — Ты не знаешь, что я хотел сделать.       Саймон с силой бьет кулаком в стену рядом с головой Джона.       — Я остановил руку, которой ты чуть не врезал Хёрсту. Перестань врать себе, Джонни. Ты пьян и принимаешь неверные решения.       — Это просто смешно, — огрызается Джон, — ты не имеешь права говорить мне о неверных решениях, Саймон.       Взгляд Саймона становится мрачным.       — Ты о чем вообще, черт возьми?       А Джон упрямо вскидывает подбородок.       — Ты реально думаешь, что можешь игнорировать меня целую гребаную неделю, а потом явиться, как ни в чем не бывало? Неверные решения, да? Хочешь поговорить об этом? Тогда посмотри, блядь, в зеркало и начни с себя.       — У меня были на то причины, — рычит Саймон.       — А мне абсолютно плевать, какие у тебя были причины.       — Сержант.       Это предупреждение. Чтобы он заткнулся. Чтобы не лез дальше. Но Джон всегда шел на встречу всем опасностям. Взрывной и непредсказуемый, словно тикающая бомба, готовая вот-вот детонировать.       Руки Джона поднимаются сами по себе, хватаясь за лацканы куртки Саймона. Он внимательно смотрит за каждым его движением, грудь тяжело вздымается, когда Джон делает шаг вперед. Алкоголь выветрился. Сознание предельно чистое.       — Это было настолько ужасно для тебя? — голос Джона дрожит, и он пытается подавить то болезненное чувство, которое неделю сжимает его сердце. — Что ты просто взял и сбежал?       Тишина наполняет пространство, а в воздухе висит тяжелый и душащий гнев. Напряжение между ними раскаляется добела, потрескивая словно статическое электричество.       Но молчание Саймона говорит все за него. И черт.       Это больно.       Джон откидывает голову назад, упираясь в стену, он чувствует себя сломленным. У него больше нет сил бороться с этим, слова лишены прежнего напора.       — Это больше не произойдет. Ты не должен избегать меня, Саймон. И это не должно ничего значить.       — Но оно значило, — перебивает Саймон тихо, его взгляд пронизывает насквозь. Джон вскидывает подбородок, отчаянно пытаясь понять, что таится за этой стеной, которую Саймон построил, за эмоциями, спрятанными под маской.       — Это ведь правда что-то значило, не так ли? — затем, еще тише, мягче, бережнее: — Верно же, Джонни?       Дыхание Джона сбивается. Эти слова — откровение, признание, словно свет, прорвавшийся сквозь тьму.       — Ты… — он пытается что-то сказать, но язык не слушается, в груди полыхает надежда. — Я не понимаю.       — Это не было ужасно для меня, Джонни. Совсем нет.       Саймон делает шаг вперед, его тело прижимается к Джону, в одно мгновение разрушая всю ту дистанцию, что была между ними. Он подобен человеку на привязи, чья цепь вот-вот порвется, и он чувствует, что совсем скоро его сдержанность треснет по швам.       — Ты должен понять, что у нас не получится, — шепчет Саймон, его голос жесткий, а дыхание горячо обжигает кожу Джона. Но все равно тянется рукой, трепетно и благоговейно касаясь подбородка. Слова мягкие, как может говорить только Саймон. — Я не могу. Я только сделаю тебе больно.       — Ты бы никогда не причинил мне боль.       Саймон склоняется, прижимая лоб к его лбу, дыхание сбивается.       — Ты не можешь знать этого.       — Саймон… — его имя звучит как мольба, как исповедь в воскресное утро, грех на устах, но вместе с ним — все это пылающее желание, которое Джон больше не может отрицать. — Я знаю.       Джон хочет стереть это расстояние между ними, наконец поддаться притяжению, которое нарастало так долго. Он хочет почувствовать его губы на своих, вкусить сладость невысказанного, утонуть в огне, что разжигает в нем Саймон.       Но все, на что он способен — едва слышный шепот:       — Пожалуйста.       Саймон рычит — человек, идущий навстречу своей гибели, человек, который больше не может держаться в стороне, — и во второй раз их губы находят друг друга. В этой тихой безысходности блуждающий язык Саймона жадно поглощает стон Джона.       Он целует его так, словно никогда не сможет насытиться, будто Джон — вечный источник, а Саймон — страждущий, которому не суждено утолить жажду. Ему всегда нужно больше.       И все равно этого мало. Всегда будет мало.       Саймон крепко сжимает Джона, наклоняя его лицо, облизывает небо так небрежно, жадно и чертовски по-настоящему, — Джон чувствует, как к глазам подступают слезы.       Он целует Джона снова и снова, ощущая язык, зубы и жгучее отчаяние, пока Саймон не заполняет его каждую клеточку своим вкусом. Кардамон и корица, пряный чай, дом.       — Позволь мне коснуться тебя, — шепчет Саймон, голос натянутый, сломанный, — позволь мне позаботиться о тебе, милый.       Джон яростно кивает, цепляясь за куртку Саймона, пока тот проводит рукой между их телами. В его взгляде читается изумление, как будто он вдруг понял о себе нечто важное. И Джон отчаянно хочет узнать, что именно.       Саймону хватает лишь мгновения — ловкие пальцы быстро расстегивают джинсы Джона. Его горячая, покрытая мозолями ладонь обхватывает ноющий член, освобождая его, и Джон задыхается, когда на него обрушивается холод ночного воздуха.       — Что ты со мной творишь, — шепчет Саймон, осторожно поглаживая его. Джон задыхается у него на губах. — То, что я чувствую рядом с тобой... Я схожу к черту с ума, Джонни. Я не понимаю, что со мной.       — Тогда я помогу тебе понять, — говорит Джон, и Саймон целует его сильнее, рука продолжает ласкать, создавая идеальное трение. У Джона кружится голова; он не уверен, происходит ли все это на самом деле или он всего лишь тонет в бреду. Его тело жаждет разрядки, но страх не отпускает: что, если он проснется один в своей холодной комнате, где он будет страдать от этого неудовлетворенного желания.       Но потом Саймон шепчет ему на ухо хвалебные слова — хриплым, интимным голосом, от которого по телу Джона пробегает дрожь. Ничто из того, что он когда-либо мог представить, не сравнится с этим.       Это слишком реально.       Слишком хорошо.       — Ты даже не представляешь, что я хочу с тобой сделать, — рычит Саймон, надавив большим пальцем на налитую головку члена Джона. — Что ты со мной творишь, Джонни?       На это нет ответа. Саймон больше не сдерживается.       — Саймон… — выдыхает Джон, ладонь лежит на затылке, пальцы пробираются под балаклаву, цепляются за его светлые волосы, тянут, сжимают. Он горит от желания. — Ты мне нужен. Черт… пожалуйста.       — Я с тобой, — отвечает Саймон тихо, — хочу сделать все правильно, Джонни.       Саймон скользит по влажной дрожащей головке, их губы двигаются жадно и горячо, Джон сильнее поддается в его кулак, чувствуя себя полностью расплавленным и открытым.       — Да, Джонни, именно так, солнышко, — низко рычит Саймон, проводя рукой еще раз, — хочу, чтобы ты кончил для меня, милый. Не бойся испачкаться.       Джон чувствует, как закипает изнутри — жар поднимается, оставляя будто влажный след вдоль позвоночника. Он задыхается, пряча лицо в изгибе шеи Саймона, пока тот работает рукой — быстро, точно, идеально. Член Джона весь липкий, пульсирующий, предэякулят размазывается по руке Саймона.       Когда Джон кончает, Саймон ловит его рот, заглушая все стоны и крики в поцелуе. Тело Саймона содрогается, когда он слышит свое имя, вновь и вновь срывающееся с губ Джона.       Это было как откровение — нечто, изменившее все между ними. Джон знает, что обратного пути уже не будет.       Лица Саймона почти не видно, балаклава скрывает его черты, но Джон видит, как в нем борются чувства. Саймон наклоняется, их губы снова встречаются, мягко и осторожно. Он задерживается на них еще на мгновенье, будто боится, что это может быть в последний раз.       И, возможно, думает он, так оно и есть.       Конец, предрешенный с самого начала.       — Прости, — шепчет Саймон, — мне не стоило этого делать.       Саймон отходит, пока Джон молча застегивает джинсы, не отрывая от него напряженного взгляда. Его тело еще дрожит от разрядки, но сердце уже начинает сжиматься, и он чувствует, как грудь стягивает от боли.       — Саймон…       — Ты пьян, Джонни...а я воспользовался тобой. Ничем, блядь, не лучше Хёрста.       — Даже не смей говорить такую херню, — резко отвечает Джон, делая шаг к нему, но Саймон отступает, и между ними расползается пропасть. Джон не хочет участвовать в этой безумной игре.       — Я тоже этого хочу. Я не настолько пьян. Ты бы не стал использовать меня, Саймон.       — Я не… — Саймон начинает говорить, его надломленный голос едва слышно, — я знаю, что причиняю тебе боль, Джонни. И меня это чертовски убивает, — он резко выдыхает, плечи напряжены, будто он ждет удара, — ты заслуживаешь лучшего.       Слова вонзаются в грудь Джона, как острие ножа, до самого сердца. Он сжимает кулаки, глотая ком в горле.       — Я заслуживаю того, — твердо говорит Джон, снова делая шаг вперед, — чтобы ты перестал притворяться, что это ничего не значит. Что между нами ничего нет. Я знаю, что ты этого хочешь, Саймон. От чего ты убегаешь?       Саймон вздрагивает, в его глазах на мгновение вспыхивает уязвимость, но она тут же гаснет, погребенная за поднявшимися стенами.       Он молчит.       Не спорит.       Не двигается.       — Ты имеешь право желать, Саймон, — говорит Джон, в голосе звучит отчаяние, — ты же понимаешь это?       Саймон хрипло усмехается — глухо, без намека на веселье.       — Но не этого.       Это тупик. Безвыходная ситуация.       И Джон понимает: победителей не будет. Не в этот раз.