Your Name Is The Sin I Breathe

      Ранее:       Воздух в Колорадо очень сухой.       У Джона опять идет кровь из носа. Он шмыгает им так противно, что несколько морпехов бросают на него взгляды, ухмыляясь, как придурки. Джон и представить себе не мог, что существует место с такой засухой. В Англии вода была повсюду: ливни могли начаться над зелеными пастбищами в любой момент.       А здесь?       Даже птицам тут мало что перепадет. Если они вообще смогут выжить без влаги.       Блядь.       Он дергает ворот дурацкого свитера, который Хёрст всучил ему, пока они выбирали прикид для разведки. Тот почти не смотрел ему в глаза, очевидно, все еще ощущая стыд за свое поведение той ночью в баре.       И Джон его не винит. Этому идиоту действительно должно быть стыдно.       Однако, Джон не может не отметить, насколько легко ему работается с американцами. Их время, проведенное на базе в Стерлинг-Лайнс, породило ту самую товарищескую связь — когда проводишь столько часов рядом, начинаешь чувствовать друг друга и понимать, кто на что способен.       А у американцев способностей было хоть отбавляй.       Их команда знала друг друга вдоль и поперек — до такой степени, что Джон стал тосковать по знакомому треску в ухе, по глубокому акценту, дурацким шуткам и колким фразам, которыми они перебрасывались.       Джон скучал по Саймону.       Хотя не должен, и он это понимает. Это висящее в воздухе неразрешенное напряжение, недели молчания с того вечера за баром. Поцелуй, оставивший Джона с жаждой большего, ощущение его губ на своих, и болезненное воспоминание об уходящем Саймоне, который просто сказал, что между ними ничего не может быть.       Им не стоит.       Только это уже ничего не меняло. Ведь все уже случилось.       Они встретили неизбежное — то, что пытались обойти стороной последние два года, с той ночи в Лас Альмас, когда их отношения необратимо изменились.       А после случился день в лондонском тоннеле, когда Саймон дрожал, по лицу текли слезы, дыхание сбивалось в судорожных попыткам глотнуть воздуха, а паническая атака сковывала его изнутри, пока он прижимался к Джону так крепко, как только мог.       Это был первый раз, когда Саймон держал его так. Джон до сих пор помнил ту болезненно-крепкую хватку, прижатый лоб к своей шее, и то, как Саймон снова и снова шептал его имя, словно разбитую, но прекрасную мелодию из самой глубины души.       А вскоре после этого начались кошмары. Саймон стал приходить к нему в комнату посреди ночи. Они не разговаривали, но Джон никогда и не настаивал. Он просто позволял Саймону лежать рядом, лицом к нему, пока их пальцы скользили по горячей от сна коже. А в глазах Саймона таились тени прошлого — воспоминания, о которых он не мог говорить вслух.       Воспоминания о том, кем он был.       О том, почему он стал Гоустом.       И, как Джону казалось, — о том дне.       О том, что могло бы случиться.       Джон прижимал Саймона к себе, их лбы едва касались друг друга, пальцы мягко скользили по бледной, покрытой шрамами коже. Саймон спокойно смотрел на Джона, пока сон не начал медленно затягивать его. Грудь двигалась ровно и тихо, а Джон наблюдал, как свет мягко ложится на его лицо, открытое и уязвимое.       Красивое.       Это была тихая, спокойная близость и доверие. Саймон позволял Джону видеть себя настоящим и ранимым. И это говорило больше любых слов.       Саймон доверял ему.       То же самое доверие, безмолвное понимание между ними, когда Саймон стоял в ангаре в тот день. Джон сразу заметил, как у того тяжело вздымалась грудь — он явно бежал, чтобы не опоздать к его отбытию.       Джону многое хотелось сказать. О многом спросить.       Ему хотелось накричать на Саймона, сказать, что у того нет никакого, черт побери, права знать, куда он уезжает и что собирается делать.       Но Джон просто обманывал самого себя.       Среди миллионов людей Джон всегда смог бы найти Саймона. Между ними словно было магнитное притяжение. И Джон знал: даже если их разлучат время и расстояние, сердце Саймона для него всегда будет звучать одинаково.       Оно звучит, как его глубокий манчестерский акцент, как приглушенные смешки по рации, когда Джон рассказывал очередную дурацкую шутку. Как Саймон произносит Джонни — лишь одному человеку в мире Джон позволял себя так называть.       Оно звучит, как те ночи, проведенные плечом к плечу на крышах казарм: маска Саймона, сдвинутая к носу, низкий гул голосов под звездами, мерцающий свет, очерчивающий их маленький уединенный мирок. Руки плотно прижимались друг к другу, демонстрируя их особую, запутанную близость.       Только они.       Вместе.       Саймон не был просто его лейтенантом.       Не был просто другом.       Он был…родным.       Именно он дразнил Джона из-за прозвища, которое Прайс дал ему незадолго до событий в тоннеле — солнышко.       Но Джон никогда не считал себя таким.       Настоящий свет, настоящий маяк, тот, кто выдерживал бури, кто вытаскивал Джона из самого дна — был Саймон.       Саймон с его кривой улыбкой. Саймон, который не отходил от Джона ни на шаг после того, как тот получил ранение. Его пальцы едва касались кожи в знак тихой поддержки и опоры. Этот жест служил напоминанием о том, что Джон не один. Что Саймон рядом.       Что он никогда не оставит его.       Саймон вытаскивал Джона из ночных кошмаров своим уверенным голосом, пробивающимся сквозь тьму, позволяя тому прийти в сознание с рванными вдохами. Саймон, который откидывал мокрые пряди с его лба, чьи пальцы оставались мягкими и нежными, даже когда желудок Джона в очередной раз выворачивало из-за ужасающей реальности того, что почти случилось в тот день. Что-то внутри Джона навсегда изменилось, и это, казалось, нельзя было уже исправить.       Но Саймон не сдавался.       Он единственный, кто смог сорвать невидимую пелену, став его путеводным светом и причиной, по которой Джон снова вернулся в строй. Будь то высадка или эвакуация, они всегда плотно сидели друг к другу.       Поддержка, напоминание, опора.       Они вместе, как и должно быть.       В тот день в ангаре Саймон пришел к Джону, и в его взгляде отражалось все, что он так старательно прятал глубоко внутри себя.       Эмоции, которые он не хотел показывать, но уже не мог сдерживать. Все его желание и потребность выдавал один простой взгляд.       Всего три слова.       «Возвращайся домой, Джонни.»       Они навсегда остались в памяти Джона, как обещание, и как признание.       Саймон Райли никогда не был многословным. Но эти слова, сказанные мягко, почти благоговейно, были тихой мольбой о том, что он не мог произнести вслух.       И все же Джон услышал. Он знал, что Саймон имел в виду.       Возвращайся домой.       Ко мне.

***

      За час до выхода Джона на связь:       Джон не вернется домой.       Он нарушает свое обещание с каждой каплей крови, что оставляет за собой. Гарнитура рации, сломанная и бесполезная, уже давно вырвана из уха.       Его обещание рассыпается с каждым болезненным шагом — нога, должно быть, сломана, но Джон продолжает идти.       Здесь, в этой дикой глуши Колорадо, ему нужно выжить.       Он должен.       Он должен выйти на связь с Прайсом и Ласвэлл, сказать, что они были правы. Бернада лишь тянул время, выжидал. Те спутниковые снимки, что Ласвэлл переслала через зашифрованный канал после отчета, действительно указывали на комплекс, откуда Бернада вел свою операцию.       Он продавал секретные коммерческие данные мексиканскому картелю, как они и подозревали.       Им нужно было поймать этого ублюдка. Остановить то, что он замышлял. Но Джон не мог выкинуть из головы последний подобный случай. Его до сих пор мучали кошмары, где холодный чикагский ветер кусал его кожу, а чувство беспомощности пронизывало до костей.       Джон вздрагивает, когда его ботинки скользят по рыхлой каменной осыпи. По его лицу стекает пот, оружие перекинуто через плечо. Он не знает, сколько еще продержится. Кровь пропитывает джинсы, оставляя темные пятна, а земля под ним усеяна алыми каплями, что очень напоминает ему сказку, которую мама читала в детстве.       Только вот Джон не шел по следу из хлебных крошек.       Он сам его оставлял.       След, что не приведет его домой. Не в этот раз.       Он останавливается под скальным навесом, тяжело дыша, и наклоняется, чтобы проверить самодельную повязку на ноге, которую он наложил несколько часов назад. Кровь все еще сочится, острые ощущения бьют в голову, мир плывет перед глазами.       У него больше нет сил, и каждая клетка тела кричит от боли, умоляя остановиться.       Но Джон не может.       Он должен вернуться домой. Увидеть Саймона хотя бы в последний раз.       Он хотел бы сказать Саймону, что тот — упрямый ублюдок. Но он — его упрямый ублюдок.       Хотел бы сказать, что сожалеет. Что не хотел нарушить обещание. Что он пытался. Правда пытался. Но, может быть, все к этому и шло с самого начала.       И он знает, будь Саймон рядом, он бы толкнул его плечом и сказал что-нибудь вроде: «Ты закончил жалеть себя, Джонни?» — этим своим глубоким, хриплым голосом. Он всегда находил нужные слова.       Потому что именно таким был Саймон Райли.       Джон взводит затвор, вытирая пот со лба окровавленной рукой. Он не станет жалеть себя. И если уж ему суждено уйти из этого мира, то только на своих гребанных условиях.       Он будет сражаться до самого конца.

***

      Гоуст быстро пробирается сквозь дикую местность Колорадо. Оружие и ножи закреплены на теле, балаклава плотно облегает лицо, защищая от леденящего ветра, что несется сквозь чащу вокруг него.       Прайс сдержал слово: Гоуст получил спутниковые снимки и последнее зафиксированное местоположение Джона перед тем, как тот пропал с радаров.       Оно в четырех милях от некоего комплекса — сооружение, умело замаскированное под местную растительность, напоминающее старый военный бункер.       И Гоуст почти уверен, что Джонни находится именно там.       Саймон подозревает, что это место хорошо охраняется, но ему плевать, даже несмотря на то, что он идет туда один.       Он выполняет свое обещание перед Джонни. Он вернет его домой. Чего бы это ни стоило.       Гоуст продвигается вперед, мягкий, влажный настил из хвои глушит шаги. Сначала ему необходимо осмотреть периметр комплекса, снять как можно больше охраны, не поднимая тревоги. Он должен действовать с холодной головой, сдерживая желание броситься внутрь и найти Джонни как можно быстрее.       Потому что, окажись Джонни на его месте, он поступил бы точно так же.       Он бы оставался спокойным, взвесив все варианты.       Он пришел бы за Саймоном — в одиночку или с целым отрядом. Это бы не имело никакого значения.       Так же, как и для Саймона.       Сквозь ветер прорывается низкий свист, и Гоуст реагирует без промедления — нож уже в руке, он резко разворачивается и метает клинок. Лезвие с громким звуком вонзается в дерево, нарушая тишину в лесу.       Из кустов раздаются приглушенные звуки ругани и чей-то шорох — он видит, как двое выходят оттуда с поднятыми руками.       Гребанный ад…       Перед ним стоит Джейсон Хёрст с винтовкой, висящей у груди. Вокруг него рассредоточиваются морпехи, чьи лица измазаны грязью, а глаза поблескивают в тусклом солнечном свете, пробивающемся сквозь деревья.       Гоуст бросается вперед мгновенно, хватая Хёрста за горло и вжимая в дерево, в котором все еще торчит нож.       — Много у тебя, сука, наглости, раз осмелился показаться, Хёрст.       Остальные морпехи напрягаются, готовые вмешаться, но Хёрст поднимает руку, молча приказывая оставаться на месте. Он даже не пытается вырваться из захвата.       — Если он мертв, — Гоуст скалится, — следующим будешь ты. Понял меня?       — Мы здесь, — выдавливает Хёрст, на лбу выступает пот, — чтобы помочь.       — Мне не нужна ваша гребаная помощь, — рычит Гоуст, отпуская его горло. — Где вы были, когда Джонни схватили?       — Попали в засаду, — хрипло отвечает Хёрст, потирая шею, — я потерял троих парней. МакТавиш отвлек их на себя, попытался увести подальше, — он качает головой, — но связь с ним пропала. Только пару часов назад нам удалось выйти на Прайса. Он передал координаты комплекса.       Гоуст закрывает глаза, раздражение медленно закипает внутри. Разумеется, Прайс направил их сюда. Этот чертов ублюдок всегда вмешивается.       — Мы заняли позицию на южном хребте, — продолжает Хёрст, — пара моих ребят с тепловизорами засели там, наблюдают за комплексом уже несколько часов. Мы ждали, когда ты появишься.       Гоуст едва сдерживается, желание послать их к черту горит внутри, но у него нет времени на это. Он сжимает зубы под маской:       — Местоположение Джонни?       — Похоже, его держат на третьем этаже, — отвечает Хёрст, челюсть напряжена, взгляд прищурен. — По данным тепловизоров видно, что трое охранников стоят снаружи. Мы подумали, если Соуп еще… — Хёрст запинается, в его взгляде мелькает нерешительность. — Это пока все, что мы знаем.       Гоуст понимает то, что Хёрст не решился озвучить. Прошло меньше сорока восьми часов с момента, как Джонни пропал, но, кажется, будто он уже упустил слишком много времени. Он сжимает кулаки, сдержанно кивая:       — Я вытащу его.       — Не сомневаюсь, — отзывается Хёрст, — мы настроили для тебя связь. Прайс сказал, что тебе не помешает поддержка.       Гоуст фыркает:       — Кто бы сомневался, что он так скажет.       — Мы тебе не враги, Гоуст, — говорит Хёрст, протягивая ладонь, в которой лежало небольшое устройство связи.       — Это еще предстоит выяснить, — отрезает Гоуст, выхватывая устройство и закрепляя его на своем бронежилете. Наушник плотно садится в ухо.       — Значит, вы уже успели разведать обстановку? — продолжает он, оглядывая четверку морпехов, что смотрят на него с той же настороженностью, что и большинство новобранцев. Гоуст с глухим ворчанием убирает пистолет в кобуру, не дожидаясь ответа Хёрста. — Докладывай, что вы выяснили, сержант.       Хёрст бросает взгляд на своих людей — те едва заметно кивают. Пока что Гоуст является их союзником, но это лишь временная мера, чтобы вытащить Джонни из комплекса. Потому что, как бы Саймон ни ненавидел этих ублюдков, он не настолько глуп, чтобы отказаться от дополнительной пары рук и глаз. Он уже и так потерял слишком много времени.       Но Джонни в порядке. Он жив. И Гоуст его найдет.       Во что бы то ни стало.       — Патрули сменяются каждые пятнадцать минут, — начинает Хёрст, остальные морпехи встают полукругом возле него. — По твоей команде мы зачистим тебе путь и поможем пробраться внутрь, — он на мгновение замолкает, бросая взгляд в сторону комплекса, — но как только ты войдешь, то окажешься в слепой зоне. Мы больше не сможем тебя прикрывать.       — Не понадобится, — отрезает Гоуст, — действуете по моему сигналу, ясно? Без лишнего шума. Никакого геройства. Джонни, может, и доверял вам, но я точно нет, — его взгляд становится жестче, скользя по фигуре Хёрста сверху вниз. — Особенно тебе.       Гоуст проходит мимо комендор-сержанта, перчатки скользят по коре, когда он выдергивает нож из ствола дерева. Хёрст молча наблюдает.       — Я пытался извиниться, — начинает он, голос напряжен, в нем слышится сожаление. — Не знаю, говорил ли он тебе об этом.       Гоуст усмехается, проведя пальцем по лезвию ножа, прежде чем убрать его в ножны. Джонни не рассказывал об этом, но Саймон его не винит. Он все понял и без слов. Джонни, с его чертовским великодушием, уже простил Хёрста за ту ночь. И пусть он не собирался становиться ему другом, он все же доверял ему. А для Гоуста этого было достаточно, чтобы немного успокоиться, особенно когда их разделял чуть ли не целый океан.       С той ночи в баре, казалось, прошла целая вечность, и все же именно тогда между Джоном и Саймоном все изменилось. С нее начались недели молчания, редких взглядов, полных того, что так и не было сказано. Саймон знал, что ведет себя как последний трус. И пусть Джонни действительно заслуживал извинений от Хёрста, но единственный человек, кто должен был по-настоящему извиняться перед ним — это Саймон.       Саймон должен был тогда сказать, как же ему чертовски жаль. Сказать, что он не хотел причинить боль. Что он растерялся и запутался в себе, и что он никогда не должен был отталкивать Джонни.       Им нужно было разобраться во всем вместе, как они делали это всегда. И все же Саймон решил, что поступает правильно, будто бы оберегает Джонни от всего того, что тянется за ним — от боли и сложностей, неизбежных рядом с таким человеком, как он.       Человек, которого смерть сопровождала, словно старая подруга — правая рука самого жнеца.       Тьма и мрак.       Ничего хорошего.       Но, как ни странно, Джонни никогда не видел Саймона таким. И эта мысль вызывает ноющую боль где-то в груди. Он потирает ее, словно это может развеять чувство, зарождающееся где-то под броней и тактическим снаряжением. Чувство, которое гложет изнутри, добираясь до мышц и костей. Гоуст уже испытывал его однажды.       В тот день в тоннеле, когда в носу стоял запах крови, а руки тянулись к шее Джона, отчаянно молясь Богу, в которого он не верил.       Саймон никогда не молился, но он видел крест на шее Джона и знал, что тот верит в существование чего-то. И если Бог и правда где-то есть, может, он услышит и исповедь Саймона.       Исповедь, сотканную из жгучего, едкого страха, что грозил вырваться наружу и пробить когтями жесткую оболочку Саймона, добраться до мягкой плоти внутри, безжалостно поглощая ее.       Саймон не боится того, что ждет его за пределами этой лесной тишины — ни урагана пуль, ни крови, ни насилия. Со смертью он давно знаком, ведь она единственная, кто оставался рядом в его жизни, выстроенной из обломков.       Нет, Саймон Райли боится только одного.       Мира, в котором нет Джона МакТавиша.       Мира, в котором нет этих голубых глаз — чистых, как небо в ясный день. Без той опоры, которая помогала Саймону уверенно стоять на земле, ведь как бы тяжело ни было, Джонни всегда был рядом. Его легкие прикосновения и короткие взгляды, в которых было больше смысла, чем в сотнях слов.       Вот почему Джонни должен быть жив.       Он просто обязан.       — И что, Джонни принял твои извинения?       Хёрст смеется и качает головой, машинально потирая челюсть.       — Не совсем. У него крепкий удар, что уж там.       У Гоуста будто бы стало легче на душе, и он не смог сдержать улыбку под маской.       — Ага, — тихо говорит он, — это точно.

***

      — Патруль будет за углом через пятнадцать секунд, удерживайте позиции, — произнес Гоуст, прижавшись к стене, стараясь не попасть под скользящий свет прожекторов на территории комплекса. Он не станет признавать это вслух, но благодаря Хёрсту пробраться внутрь было куда проще. Его люди без шума снимали охрану по периметру; тела исчезали до того, как кто-либо успевал что-то заподозрить.       В наушнике раздается легкий треск, голос Хёрста едва слышен:       — Один отделился от группы. Направляется к тебе.       Гоуст замирает, улавливая далекий гул голосов и знакомый запах сигаретного дыма, густой и терпкий.       — Принято, — тихо отвечает он. Шаги приближающегося звучат тяжело и неуклюже. Даже без прикрытия Хёрста он бы легко с ним справился.       Он наносит точный удар, словно гадюка, наметившая свою добычу — клинок легко рассекает сухожилия на шее, оставляя после себя лишь булькающий стон. Кровь пачкает перчатки, когда Гоуст утаскивает тело в тень, заодно срывая с него пропуск.       — Охрана смещается на западное крыло, — продолжает Хёрст. Саймон низко пригибается к земле, беззвучно ступая по тротуару.       — Путь до дверей чист. Двигайся.       Гоуст действует без промедления. Прижавшись к стене, он двигается вперед, свет от прожектора скользит по краю маски. Он слышит приглушенные голоса, шорохи ботинок по земле, короткие сигналы Хёрста в наушнике, но ничто не сбивает его с курса. Он полностью сконцентрирован, каждое движение отточено годами в боях, в руках пульсирует напряжение, когда он крепче сжимает пистолет, прижимая к груди.       Гоуст приближается к металлической двери, по краям которой облупилась краска. Табличка над ней давно выцвела, а слова стерлись до неузнаваемости.       Здание очень старое — это становится ясно с первого взгляда. И снова Гоуст задается вопросом, какого черта Бернада делает в таком месте. Зачем он прячется у всех на виду, в полуразвалившемся здании, которому не меньше полувека. Однако уровень охраны говорит сам за себя: что бы здесь ни происходило, за этим объектом необходимо следить. Но Гоуста это больше не интересует.       Он здесь не ради разведки и коммерческих тайн.       Его сюда ведет лишь одна цель.       Гоуст подносит пропуск к сканеру, и на дисплее загорается тусклый зеленый огонек. Он медленно открывает дверь, за которой его встречает пустой коридор, под потолком тускло мерцают лампы. Тихо прикрыв за собой дверь, он слышит в ухе хриплый голос Хёрста:       — Мы остаемся на прикрытии. Сообщим, если что-то изменится.       — Принято, — тихо отзывается Гоуст, шаги его почти не слышны, когда он двигается мимо пустых переговорных. Под ногами валяется сломанная техника и стеклянные осколки, что сверкают в свете ламп, бликуя в разные стороны.       Он быстро проверяет помещения — везде пусто. Приближаясь к лестничной клетке, он нажимает кнопку на рации.       — Поднимаюсь по южной лестнице. Есть движение снаружи?       После небольшой паузы раздается голос Хёрста:       — До следующего патруля три минуты. Если собираешься двигаться, то действуй сейчас, — Гоуст в ответ лишь тихо хмыкает, взгляд цепляется за помещение, напоминающее комнату отдыха: вдалеке гудит автомат с закусками, на столе лежит наполовину съеденный сэндвич. Здесь явно недавно кто-то был. Судя по патрулям, здание не пустует, но, скорее всего, все силы сосредоточены наверху.       Там, где Джонни.       Когда Гоуст едва слышно поднимается наверх, он замечает за углом двух охранников, стоящих в конце коридора в расслабленной позе. Они непринужденно беседуют, голоса их раздаются ясно и громко.       Они явно не ожидают, что кто-то на них нападет: всего лишь ленивые наемники, оставленные охранять периметр. Гоуст почти сочувствует им.       Почти.       Он отступает обратно в лестничный пролет, проверяя пистолет — глушитель уже на месте.       Первое тело падает на пол прежде, чем второй охранник успевает среагировать. Пуля пробивает голову, искаженное ужасом лицо замирает в момент смерти, тело валится рядом. Гоуст быстро затаскивает их в ближайшие комнаты, прислушиваясь, не поднята ли тревога. Вокруг по-прежнему тихо.       В наушнике трещат помехи, и сквозь шум прорывается искаженный голос Хёрста:       — На третьем этаже их не меньше семи, — сигнал прерывается, слова теряются в шуме. — Не могу точно определить позиции, но они все сгруппированы ближе к северо-востоку.       — Принято, — коротко отвечает Гоуст.

***

      Соуп медленно приходит в сознание. Головная боль, тупая, раскатывающаяся волнами, намекает на возможное сотрясение. Он привязан к стулу, плечи ломит, руки за спиной перетянуты так туго, что кажется, суставы близки к вывиху.       — Я надеялся, что ты скоро проснешься.       Он пытается взглянуть в сторону, откуда доносится голос, но резкая боль пронзает голову, и Джон стонет, бессильно опускаясь вперед. Он проводит языком по своим сухим и потрескавшимся губам, ощущая во рту густой привкус крови.       Он с трудом вспоминает, что произошло. Нога пульсировала болью, и одного взгляда вниз хватило, чтобы понять — он потерял слишком много крови. Джинсы и наложенная ранее повязка полностью пропитаны ею. Джон успел уложить двоих из людей Бернады где-то в лесу, но их было слишком много, а он был слишком ранен, чтобы сражаться дальше.       В тот момент ему показалось, что это конец — но кто-то ударил его по затылку, и очнулся он уже здесь, дезориентированный, с подступающей тошнотой при каждом движении.       Он был жив. И пока это — главное.       Глаза затуманиваются, и все вокруг начинает плыть, пока он пытается осмотреться.       Комната небольшая: с одной стороны стол, с другой — разбитое окно, осколки стекла усеяли пол. А напротив, в кресле, сидит человек, которого Джон узнает безошибочно.       — Бернада, — выдавливает он хрипло, — ради меня так постарался… не стоило.       Он кашляет, плевок крови падает на пол.       Черт, ему бы сейчас в отпуск.       — Ты за мной следил, пендехо, — произносит Бернада, облаченный в белоснежный льняной костюм. Руки в карманах, он медленно идет через комнату. — А я, знаешь ли, не люблю, когда за мной таскаются. Понял?       Соуп мог бы и предвидеть удар, но, справедливости ради, он и так потерял слишком много крови. Лезвие вспарывает кожу под глазом, боль резкая и острая — и все, на что Джон способен, это тихо рассмеяться и покачать головой.       Сраный новичок.       Бернада хватает его за могавк, прижимая нож к горлу, и Джон чувствует, как теплые капли стекают по шее.       — Где твой дружок, а? — шипит Бернада, — Саймон Райли, так его зовут?       Лезвие впивается глубже, перед глазами Соупа все мутнеет, на мгновение мир превращается в расплывчатую кашу теней и света. Но он все равно ухмыляется — губы растягиваются в кровавой усмешке, зубы окрашены в багровый цвет.       — Домашку, вижу, сделал, — выдыхает он, смех рвется наружу, отдавая болью в горле. — Только не задавай вопросов, на которые боишься услышать ответ, приятель.       — Вот как, значит? — шипит Бернада, проводя ножом по щеке Джона, оставляя за собой тонкие порезы, из которых тут же выступают капельки крови.       Джону хочется расхохотаться, сказать Бернаде, чтобы тот перестал разыгрывать хищника, делая вид, будто держит ситуацию под контролем. Пусть он и связан, но он бывал в куда худших переделках. Изнурительные тренировки в составе SAS, допросы, пытки — он уже проходил через все это. А Бернада слишком небрежен, и явно не обучен этому делу. Бизнесмен в белом костюме с липкой бравадой на языке.       Но Джон живет ради убийства. Ради момента, когда нож легко рассекает плоть, хрящи, жилы. Он не жертва. Он охотник. И он собирается поиграть со своей добычей.       — Ага, — скалится Джон, зубы стиснуты. Он догадывается, как он сейчас выглядит: взгляд бешеный, в воздухе стоит густой, вязкий запах крови. — Тебе еще повезло, что здесь нахожусь только я.       Бернада усмехается:       — Громкие слова от человека, привязанного к стулу.       Джон щелкает языком за зубами, во рту чувствуется горьковатый привкус крови.       — Дилетант, честное слово — начинает он. Бернада сужает глаза, делает шаг вперед, хватая Джона за грязный воротник футболки.       — Что, блядь, ты сказал?       — Я сказал, — плюет словами Джон, уголок губ искривляется в хитрой усмешке, — что ты ебаный дилетант.       И Джон не медлит ни секунды, резко подается вперед, с хрустом врезаясь лбом в нос Бернады. Тот взвывает от боли, а стул под Джоном опасно накреняется.       Он ловит момент, резко опрокидываясь вбок, с глухим стуком падает на пол. Из его груди вырывается хрип — острые осколки стекла болезненно впиваются в кожу.       Бернада прижимает ладонь к носу, сквозь зубы срывается шипение боли, кровь струится меж пальцев, пачкая белоснежный костюм. У него нет даже пистолета, и Джону хочется рассмеяться — настолько нелепа вся эта сцена. Насколько самоуверен должен быть человек, чтобы прийти сюда лишь с ножом в руке. Он сразу видит, что Бернада не убийца, не солдат — он никогда не пачкал свои руки чужой кровью.       Бернада идет к нему быстрыми тяжелыми шагами, дыхание срывается с губ резкими хрипами.       — Напрасно ты это сделал, — шипит он, кровь падает на пол, сливаясь с кровью Соупа. — Отправлю твою башку в коробке, и тебя опознают только по твоей идиотской прическе.       Он с силой пинает Джона в бок, тот стонет от боли, из легких вырывается влажный кашель. Комната кружится перед глазами, как корабль, мечущийся на волнах.       Но Джон скорее пойдет ко дну, чем сдастся.       Пусть Бернада продолжает избивать его — это отвлечет внимание, пока он сжимает пальцами острый осколок стекла. Он едва чувствует его сквозь онемение, но начинает медленно перетирать им веревку на запястьях.       — Гребаная крыса, — рычит Бернада, нанося еще один удар ногой, и Джон уже не сомневается, что его целые когда-то ребра теперь точно сломаны. — Твоя команда таскалась за мной месяцами. Из-за вас я потерял кучу бабла в Южной Америке. Везде лезли куда не просят, блядь.       — Лезли, говоришь? — Джон усмехается, качает головой, пока Бернада рывком ставит стул обратно. — Уверен, ты потерял не только деньги. Картель не любит, когда дело не доводят до конца, — его взгляд оценивающе скользит по фигуре Бернады, — они уже сказали тебе об этом, да?       Бернада резко дергает Джона за волосы, вынуждая поднять взгляд, но тот не прекращает пилить веревку. Его пальцы онемели, движения медленные, но он чувствует, как натяжение ослабевает, как веревка начинает поддаваться.       — Вот тут ты ошибаешься, крыса. Они слушаются меня. Я здесь главный, понял?       — Продолжай себе это твердить, — сквозь зубы выдыхает Джон, и удар в челюсть оказывается вполне ожидаемым. Комната плывет, но пальцы только крепче обвивают веревку, продолжая неторопливое движение.       — Мне нравятся упрямцы, — произносит Бернада, сжимая его волосы в кулаке, с самодовольной ухмылкой на лице. — Даже такие хуесосы, как ты.       Он замолкает, выжидая, но Джон остается непроницаем — на его лице не дрогнул даже мускул.       — Этот Саймон Райли, — довольно произносит Бернада, и Джон чувствует, как грудную клетку сдавливает при одном упоминании Гоуста. — Он для тебя кто-то особенный?       — Он мой командир, — отзывается Джон с равнодушным выражением лица. — Есть еще вопросы?       Нож врезается в основание ключицы, и Джон сквозь зубы сдерживает шипение от боли.       — А тот цирк, что вы устроили на площади? Просто командир, говоришь? — цокает языком Бернада, медленно проворачивая лезвие. Кровь тонкими струйками ползет по животу, пропитывая ткань. — Не строй из себя дурака, парсэро. Ты никого не проведешь.       — Ну а твои люди поверили, правда же? — огрызается Соуп, на что Бернада лишь презрительно фыркает.       Бернада вздыхает, его рука лениво сжимает Джону горло.       — Не переживай за моих людей, чико. Подумай лучше о себе.       Он медленно отводит нож, лезвие, покрытое свежей кровью, переливается в свете ламп.       — Пожалуй, я понимаю, что Райли в тебе нашел, — он скользит ножом по лицу Джона, оставляя острые и жгучие царапины. — Но, похоже, он не до конца тебя приручил, — тихо добавляет Бернада, делая новый надрез под подбородком. — Мы можем это исправить. Правда?       Джон ловит хищный блеск в глазах Бернады, чувствуя, как по груди стекают тонкие ручейки крови — липкие, горячие. Дышать больно, словно с каждым вдохом нож вонзается глубже, но он заставляет себя улыбнуться, упрямо скривив губы:       — Мило. Старайся сильнее.       Бернада лукаво усмехается в ответ.       Затем он резко вонзает нож Джону в лопатку. Тот стонет от боли, осколок стекла едва не выскальзывает из пальцев, голова безвольно опускается вперед.       — Думаю, мне понравится, как ты будешь умолять, чико, — Бернада отступает, небрежно вытирая нос от уже подсохшей крови. — Посмотрим, насколько ты будешь нужен своему Гоусту, когда ты встанешь передо мной на колени, мальчик. Когда начнешь выкладывать все свои секреты. Думаю, картель будет в восторге.       — Катись к черту, — выплевывает Джон, ощущая, как остатки веревки начинают рваться. Кровь снова наливается в онемевшие руки. Еще пара движений — и он свободен.       — Знаменитый Гоуст… Мальчик Мануэля Робы, так ведь? Держу пари, картель с радостью бы заполучил его, особенно после того, что твой дружок устроил в Сарагосе, — вздыхает Бернада, усаживаясь в кресло напротив, на губах играет лукавая улыбка. — Все твердят, что Гоуст – это неубиваемый монстр, — он замолкает, глаза скользят вниз по телу Джона, останавливаясь на ноже, все еще торчащем из его лопатки. — А я, похоже, нашел брешь в его броне.       Последняя нить рвется.       И Джон бросается вперед.

***

      Гоуст замирает на месте, услышав, как тревога разносится по зданию, а тяжелые шаги и крики гулко отдаются в коридоре.       — Гоуст! — прорывается в наушнике голос Хёрста, резкий и напряженный. — Тепловизоры засекли активное движение на третьем этаже. Их слишком много, отступай…       Гоуст резко вырывает устройство из уха, и голос Хёрста растворяется в тишине. Он поворачивает ручку двери, крепче сжимая пистолет в руке.       Нет.       Он не повернет назад.       Гоуст двигается вперед, звуки голосов становятся все громче, белый череп на его маске освещается красным светом аварийных огней, словно пламя ада, обжигающее кожу Саймона, нависло над ним, как проклятие.       Но за этим коридором — его спасение. Человек, ради которого Саймон без колебаний отдал бы душу, лишь бы увидеть его на миг, лишь бы коснуться его пылающей кожи.       Уловить дрожь пульса под пальцами. Убедиться, что Джонни жив, в безопасности.       И Саймон не остановится.       Крики охраны разносятся эхом, когда Гоуст выходит в коридор. Слева мелькает движение и Гоуст реагирует мгновенно: его нож вонзается в тело налетевшего охранника, и кровь брызжет на белый череп маски. Вокруг только крики, неразбериха, мрак, в котором трудно сориентироваться. Гоуст чувствует сильный удар в бок, и резко обернувшись, он вонзает нож в бедро нападавшего. Тот оседает на колени, и Саймон добивает его, всаживая лезвие в основание шеи.       Пули свистят у самого уха, но Гоуст уже не человек, он — смерч, водоворот ярости. Все вокруг застывает, кровь дождем оседает на кожу, тела валятся одно за другим. Враги неуклюжи, слабо подготовлены, и поэтому вынуждены платить своей жизнью. Но для Гоуста сейчас ничто не имеет значения. Мир сужается до крошечной точки, и остается только шум в ушах и мигающий красный свет.       Острая боль пронзает правое плечо, и Гоуст разворачивается, скользя по мокрому полу. Он достает пистолет из кобуры — пуля входит прямо между глаз ошеломленного охранника. Глухо шипя, он чувствует, как ранение в плечо горит огнем. Где-то на задворках сознания он отмечает, что пуля застряла в мышце.       Просто великолепно, блядь.       Но он не останавливается. Его цель — дверной проем в конце коридора.       На него бросаются еще двое. Гоуст бьет первым: локоть с хрустом впечатывается в череп охранника, и тот замертво падает. Второй кидается следом. Гоуст разворачивается, нож, сжатый между пальцами, взмывает в воздух, очерчивая кровавую дугу, вонзается точно между глаз.       Влажный хрип заставляет его обернуться — раненый за спиной корчится в попытках встать на ноги, он с ужасом смотрит на Гоуста, отступая на дрожащих ногах. Гоусту хватает этой секунды, чтобы резко вонзить свой нож в шею мужчины. Тело падает с булькающим звуком.       Остались трое. Они в панике рассредотачиваются у двери, которую охраняют, их голоса срываются на крик.       Перед ними стоит Гоуст. На его губах играет злая усмешка без тени веселья, он глухо смеется сквозь рвущийся оскал. Взгляд горит дикой, безумной яростью, как у хищника перед прыжком.       Грудь Саймона тяжело вздымается, тактический жилет залит кровью, алые пятна стирают белый скелетный узор на перчатках.       В этой комнате нет Бога. Здесь не живет милосердие.       Здесь остался только дьявол.

***

      Джон прижат к полу, кровь стекает по виску, боль застилает глаза, но он не останавливается.       Он не может иначе.       Ранее он выдернул нож из своей лопатки, кровь хлынула струей, и в этот короткий миг Джон успел перерезать вторую веревку. Бернада бросился на него, но Джон вогнал нож ему в живот. Он оказался прав, тот был всего лишь дилетантом. Вот только рана оказалась несмертельной. Бернада, пошатываясь, добрался до стола у стены и ударил по тревожной кнопке.       Это не входило в план Джона, черт возьми.       В комнату ворвались трое охранников через задние двери. Джон успел уложить одного, прежде чем его прижали к полу. Бернада наступил ему на руку, и нож со стуком отлетел в сторону.       Вдруг все услышали крики за дверью на противоположной стороне комнаты. Повисла тяжелая и давящая тишина. Дверь дрожала, будто сейчас вылетит с петель.       Джон только надеялся, что тот, кто за ней находился, будет на его стороне.       Бернада шипит, его глаза безумны, а темные волосы липнут к вспотевшему лбу. Джон не может дышать, давление на горло не ослабевает.       — Я убью тебя, блядь, — рычит он, брызжа слюной, — и, если тебе повезет, твой дружок сможет найти твои останки. Отправлю ему ебаное сообщение, чтоб ты больше не…       Слова обрываются, когда дверь с грохотом распахивается, ударяясь о стену так сильно, что с потолка сыплется цементная крошка.       У Джона никогда в жизни не было этих самых «бабочек» в животе. Он всегда считал, что это выдумка — чепуха из тех книжек, которые он точно не читал, или из фильмов, которые они с Газом якобы не любили смотреть, когда по вечерам в комнате отдыха совсем нечем было заняться.       Но когда пыль оседает, Джон чувствует, как у него все сжимается внутри.       Потому что в дверях стоит Саймон.       Залитый кровью череп маски резко выделяется на фоне тусклого света. Он — воплощение насилия и греха, и в этот момент Джон с пугающей ясностью понимает, почему имя Саймона Райли внушает такой ужас.       Призрак, вселяющий страх в сердца людей.       Сквозь сжатые губы вырывается тяжелый вздох, он не верит своим глазам. Джон не знает, виной ли тому потеря крови, но голова кружится, когда эти глаза цвета медового виски смотрят прямо на него.       И на мгновение в мире остаются только они.       Как в тот день в тоннеле, когда Саймон шептал у виска Джона, прерывисто и тяжело дыша, губами касаясь раны, что чуть не заставила Джона замолчать навсегда.       «Я всегда приду за тобой, Джон МакТавиш.»       И Саймон пришел.       Он здесь.       Как и обещал.

***

      Саймон помнит, как впервые встретил Джона МакТавиша. Молодой сержант, слишком зеленый на его вкус, уже имел репутацию одного из лучших в своей специализации, чуть ли не гения в решении сложных уравнений, и с руками, способными быстро и ловко обезвредить любую бомбу.       Помимо этого, Джон был дерзким, самоуверенным и громким. Саймон слышал его на другом конце тренировочного поля, хоть и не мог разобрать его слов из-за акцента. Но Прайсу нравился Джон, и поэтому Саймон неохотно тоже начал его ценить.       В отличие от многих, Джон не боялся подходить близко к Гоусту. Даже до той ночной встречи возле военного транспорта, когда Джон ударил его по плечу, ехидно пошутив, что он приберег для Гоуста место.       Между ними уже было много «до».       До того, как Джон бегал по базе, не умолкая, постоянно доставал Гоуста разговорами, всегда готовый ко всему, всегда открытый. Ни разу не дрогнул, даже когда Гоуст бросал на него взгляд, способный расплавить сталь.       До того, как Саймон ломал голову в попытках понять, как можно быть одновременно таким бесконечно раздражающим, но в то же время притягательным человеком.       До того, как они стали Гоустом и Соупом.       До того, как они стали Джоном и Саймоном.       До того, как между ними возникло нечто большее.       Они долго шли к этому: к этой точке, к этому теплу, за которое Гоуст держался изо всех сил, прижимая его к себе, словно нечто прекрасное и ослепительное.       Мир вокруг Саймона замирает, когда он переступает порог. Цемент хрустит под ногами, кровь узорами расплескана по полу, и все же его взгляд сразу находит глаза Джона, живые, настоящие. Саймон знает, что даже в самую темную ночь, в мире, лишенном красок, он всегда узнает цвет глаз Джона.       Маяк, что ведет его домой.       Саймон слышит звук выстрела и тяжелый топот, надвигающийся на него. Он мгновенно приходит в движение, подсекая охранника ногой, тот падает вперед, и Саймон вонзает нож ему в грудь, которым недавно положил немалое количество тел в коридоре. Смерть наступает еще до того, как он падает.       Он оборачивается на крик Джона. Саймон пригибается, выхватывая пистолет, и выстрел валит охранника, раздробив ему колено. Но Гоуст не замедляется: он размаху бьет лежащего по лицу, чтобы тот точно больше не поднялся.       Молчание, наступившее после этого, оглушает. Глаза Бернады распахнуты от ужаса. В этом здании больше никого нет — и никто не придет ему на помощь. Гоуст делает шаг вперед, лениво вращая нож в ладони.       — Только попробуй, блядь, сделать хоть один шаг, — рычит Бернада, сильнее прижимая лезвие к горлу Джона. Из-под стали выступает кровь. Но Саймон не смотрит на него. Его взгляд прикован к Джону, что лежит внизу. Тот едва заметно кивает, и Саймон не может сдержать улыбки под маской.       Это безмолвное понимание, они считывают мысли друг друга всего одним взглядом.       Джон резко дергает головой, разворачивается, врезаясь плечом в Бернаду. Тот теряет равновесие, нож срывается с пальцев и отлетает в сторону.       Мужчина рычит, пытаясь доползти до ножа, но уже слишком поздно. Саймон рвется вперед, его ботинок обрушивается на лицо с глухим хрустом костей. Глаза закатываются, и в следующую секунду Саймон уже сжимает волосы Бернады, откидывая его голову назад.       — Ты допустил, блядь, ошибку, — шипит он, усиливая хватку. Бернада лишь мычит, захлебываясь собственным бредом. — Думал, тебе позволено трогать то, что принадлежит мне, да?       — Я не... — выдыхает Бернада. Но Саймон не дает ему договорить, с силой вдавливая лицо мужчины в стол, стоявший позади них. Кровь размазывается по поверхности темным, жирным пятном.       — Не знал, да? — рычит Саймон, натягивая волосы еще сильнее. — Врешь, сука.       Джон с трудом поднимается на ноги напротив Саймона, и тот невольно переводит взгляд на него, оценивая состояние. Судорожное бормотание Бернады — всего лишь бессмысленный шум на фоне. Внутри все вспыхивает белым пламенем. Джон ранен, Саймон не понимает, как он вообще может стоять, опираясь только на правую ногу.       И тогда он просто действует: резким движением откидывает голову Бернады назад, чье лицо похоже на изуродованное кровавое месиво, а мутные глаза смотрят на Гоуста.       — По...щади... — хрипит он, захлебываясь кровью, — прошу...       Саймон склоняется, его голос холоден, как сталь:       — Таким, как ты, пощада не положена.       Гоуст со всей силой швыряет его лицом в стол. Крики затихают. Его руки, покрытые кровью, обвисают, но даже этого мало. Недостаточно, чтобы заглушить ярость, бурлящую внутри. Одной расплаты мало. И слишком поздно для сожалений.       Бернада в последний раз дергается под ним, и Саймон разжимает пальцы, отступая назад, злобный выдох вырывается сам собой. В комнате наступает тишина, и только тяжелое, сбивчивое дыхание с болью пульсирует резкими вспышками по всему телу.       Пока не раздается:       — Саймон.       И все вокруг будто замирает.       — Джонни.       Они движутся навстречу друг другу без промедления. Джон сильно хромает, его могавк примят, а лицо залито кровью и грязью. И все равно он — прекрасен. Он чертовски прекрасен.       Они сталкиваются телами, Джон тянется к краю маски Саймона, сдергивая ее, и их губы сливаются в поцелуе — грубом, жадном, необходимом.       Джон всхлипывает, его руки дрожат, пока они целуются, несмотря на вкус крови и страха, который держал их часами. Саймон стягивает перчатку, голые пальцы подрагивают, когда он касается пульса, что бьется у Джона на шее.       Настоящий. Живой.       Джонни.       — Ты пришел ради меня, — хрипит Джон, слезы катятся по лицу, дыхание сбивается, вплетаясь в поцелуй. Здесь, среди крови и боли, у них остается главное. Они. Все еще вместе.       Вдвоем.       Как и обещали.       — Ради тебя я даже готов умереть, — говорит Саймон, бережно держа ладонями лицо Джона, их лбы соприкасаются, а губы вновь находят друг друга. Имя Джона звучит снова и снова, меж каждым прикосновением, разбитым, дрожащим шепотом. Джон вытирает влагу, скопившуюся в уголках глаз Саймона.       — Я в порядке, — тихо отвечает он. Саймон приподнимает его подбородок, покрывая обжигающими поцелуями каждый сантиметр его лица, неторопливо, жадно, будто впервые. — Все хорошо, Саймон. Я здесь.       И снова:       — Я здесь, любимый. Ты меня больше не потеряешь.       Саймон чувствует, как слезы наконец проливаются. Он склоняет голову, как человек на исповеди, с полным понимаем, что должен успокаивать Джонни, но вместо он позволяет этим словам убаюкать себя, растворить его жгучий и горький страх, гнездящийся где-то глубоко.       Но это неважно. Сейчас ничто больше не важно.       Джонни здесь. Он жив.       В безопасности.       Саймон успел.       — Прости меня, Джонни, — говорит он, все тело дрожит, — прости за то, что причинил тебе боль, любовь моя.       Джон качает головой, кашель вырывается из груди с тяжелым хрипом. Саймон сразу же подхватывает его, прижимая к себе. Джон весь дрожит, руки крепко обвивают шею Саймона, а лбы сливаются в одно целое.       — Это не имеет значения, Саймон, — шепчет Джон, — главное, что мы вместе.       — Вместе, — отвечает Саймон, бормоча куда-то в бровь Джона. — Я вытащу тебя отсюда, милый, — шепчет он, двигаясь к выходу, прижимая его к груди. Губы Джона скользят по его шее. — Я позабочусь о тебе, Джонни.       Джон кивает, пальцы цепляются за жилет Саймона, дыхание мягко касается залитой кровью кожи.       — Больше ты не будешь один, сладкий, — шепчет Саймон. — Я рядом. И никогда не отпущу.       Тихий стон срывается с губ Джона.       — Я не хотел этого, — шепчет он, слова глушатся в коже Саймона. — Я неделями тебя игнорировал, и... — резкий вдох, голос срывается, — я не хочу, чтобы ты отдалялся от меня, Саймон.       — Я это заслужил, — говорит Саймон, мягко целуя висок Джона, пока они медленно идут к лестнице. — Я оттолкнул тебя, причинил тебе боль. Я не могу себя простить за это, малыш. Не могу. Это, блядь, убивает меня.       Теплые слезы беззвучно текут по его лицу, смывая кровь, грязь, остатки боли. Как будто он рождается заново.       Джон поднимает дрожащую руку и большим пальцем смахивает слезы с его лица.       — Тогда позволь мне простить тебя, — шепчет он, слезы катятся по иссеченным щекам. — Я не справлюсь без тебя, Саймон. Ты мне нужен.       Саймон замирает, срывается тихий стон, их губы вновь находят друг друга в поцелуе.       Доносится лишь тихий шепот и обещания.       — Мы поставим тебя на ноги, милый, — хрипло говорит Саймон прямо в губы Джона, сжимая его крепче, пока они идут к выходу. — А потом мы уедем отсюда. Только ты и я, Джонни.       — Ты и я, — отзывается Джон, их лбы прижаты друг к другу, делая тихий вдох и выдох. Слова ложатся на влажную кожу со вкусом кардамона, корицы, пряного чая и дома.       Но в большей степени со вкусом самого Саймона.       — Вместе.