Your Name Is The Sin I Breathe

      Все изменилось.       Гоуст не хотел в этом признаваться даже самому себе, он лишь пытался делать вид, что события в Южной Америке, а затем в переулке за пабом, ничего не изменили.       Но это была ложь.       Соуп теперь держится на расстоянии. Нет больше совместных завтраков, шутливых подколов, этих ласковых улыбок — все исчезло, словно никогда и не было.       Это напоминало Саймону, как все было раньше.       До Джонни. До того, как он впервые встретил взгляд голубых глаз — ослепительно яркий, ошеломляющий. Взгляд, каким мог обладать только Джон МакТавиш.       До той дождливой ночи в Лос-Альмасе, где он был путеводным маяком для Джонни, несмотря на тошнотворный страх в животе, который он пытался скрыть за глупыми шутками. Он тихонько разговаривал с ним всю дорогу, мечтая лишь об одном: вернуть своего мальчика домой.       К нему.       До того дня в тоннеле, когда страх выворачивал его нутро наизнанку; когда кровь пропитывала перчатки, пока он искал пульс на шее Джона; когда тот застонал у него на руках — и это был лучший звук, который Саймон когда-либо слышал.       Потому что Джонни был жив. В безопасности.       Саймон приподнял край балаклавы, провел пальцами по мокрой дорожке на лице — слезы медленно скатывались вниз. Впервые за пятнадцать лет он плакал. Эта влага на перчатках была такой непривычной, странной.       И тогда Саймон поклялся: он всегда будет его защищать. Всегда будет идти за Джонни, несмотря ни на что.       Именно из-за оплошности Прайса они оказались разделены на той операции — ошибка, которая едва не стоила Джонни жизни, а Саймону…       Блядь.       Джонни был всем, что Саймон прятал глубоко в своем сердце, где сидели чувства, которые он не хотел признавать. Он был единственным, кто добровольно сломал стены, что Саймон годами выстраивал вокруг себя.       Саймон чувствовал, что он нарушил свое обещание.       Он должен был оберегать Джонни, а не причинять ему боль.       Но он причинил. Необратимо. И теперь Саймон не уверен, возможно ли вообще залечить такую рану.       Прайс и Газ все видят. Они оба пытаются заговорить с кем-нибудь из них, но и Гоуст, и Соуп молчат. Между ними — настоящая бездна, глубокая и смертельно опасная.       И Саймон знает, что во всем, черт возьми, виноват он сам.       Джонни обращается с ним как с лейтенантом. И только. На брифингах они сидят друг напротив друга. На экране видны спутниковые снимки с последним местонахождением Бернады, все сосредоточены на задании, кроме Саймона. Он лишь смотрит.       Надеется. Желает.       Всего один взгляд. Один миг, когда те голубые глаза снова улыбнутся, пусть совсем чуть-чуть. Он как человек, умирающий с голоду, просящий хотя бы крошку. Но ничего не будет. Джонни остается непреклонен.       И Саймон чувствует себя последним эгоистом из-за этого.       Поначалу он избегал его, думая, что так он защищает Джона, как и обещал. Скрывался от него в коридорах, едва услышав знакомые тяжелые шаги — их было трудно не заметить.       Саймон видел, как Соуп страдал, пытаясь найти его целую неделю. Но хуже всего было в день учений по подрывному делу, когда Джон бегал глазами по толпе. Он искал Саймона. А Саймон оказался слишком упрям, чтобы сделать шаг навстречу.       Он убеждал себя, что держать Соупа на расстоянии будет самым правильным решением. Со временем все пройдет, и эти неконтролируемые, непонятные чувства затихнут где-то внутри. Саймон снова будет в порядке.       Но все стало иначе.       В ту ночь в глазах Джонни снова была боль: от поцелуя в переулке, от каждого прикосновения Саймона. И от чужих рук, что были до него.       Саймон никогда не считал себя ревнивым. У него просто не было раньше причин на это. Но увидев Джонни с Хёрстом, эти долгие взгляды между ними, внутри него вспыхнуло дикое и жадное чувство собственничества.       Ревность показала свою уродливую суть, как зубастая тварь с когтями, впивающимися в плоть до крови. Но Саймон не вмешивался, несмотря на сильное желание.       Ровно до того момента.       Саймон увидел лицо Джонни, его сморщенный от отвращения нос и сжатую челюсть. Слова, срывающиеся с губ Хёрста, тонули в потоке шума, но его намерения были очевидны.       Слишком очевидны.       И Саймон двинулся, не раздумывая — пересек весь бар, схватил Джонни за руку. Хотя мечтал врезать Хёрсту прямо по его идеальной улыбке.       Саймон должен был тогда остановиться. Должен был просто увести Джонни на базу, в его комнату, сказать, чтобы тот проспался. Что они поговорят утром.       Но нет.       Саймон прижал его к стене в переулке, и Джон не сопротивлялся. После недели тишины, злости и непонимания Джон все еще доверял Саймону. Он все еще хотел его.       Их поцелуй стал для Саймона точкой невозврата. Он прижался к его губам, сладкие стоны Джона таяли на языке, словно мед, и Саймон не мог насытиться, впиваясь в его рот снова и снова. Он был будто одержим — пальцы сжимали член Джонни крепко, жарко, предэякулят стекал липкими каплями по руке. Саймон поглощал каждый стон и мольбу, жаждая всего, что Джон мог бы ему предложить.       Видеть Джона таким уязвимым и красивым было настоящим даром.       Это была мечта, будущее, туманное и недостижимое, как будто изначально не предназначенное для таких, как Саймон.       Но он все равно желал его. Слишком сильно.       Он не мог разобраться в своих эмоциях: слишком сложные, тягучие, спутанные в один неразделимый клубок. Опыт с прошлыми партнерами лишь искажал то, что он чувствовал сейчас.       Он не помнил, чтобы когда-то хотел. Не помнил, чтобы нуждался.       Саймону не раз хотелось остановить Джона, когда тот проходил мимо в коридоре — его плечи были напряженны, а взгляд смотрел упрямо вперед. Сколько бы Джон ни пытался это скрыть, Саймон знал — ему больно.       И винить он мог только себя.       Он тяжело вздыхает и натягивает балаклаву. Ткань мягкая, но все равно раздражает кожу. Будь все по-прежнему, он бы уже направлялся в столовую, где за их столиком его бы ждал Джонни.       Они бы смеялись, как всегда, подкалывая друг друга, Джон облокотился бы на его плечо, невинно хлопая ресницами, и попросил разрешения подорвать старое здание за базой.       И Саймон бы почти согласился. Лишь бы снова увидеть эту улыбку. Лишь бы Джон легко толкнул его, уткнувшись лицом в плечо Саймона, щекоча своим могавком его нос, умоляя и доказывая, что без подрыва здания он сойдет с ума.       Просто чтобы его пальцы крепко сжали руку Саймона. Словно напоминание.       Они вместе, как и должно быть.       Гоуст и Соуп.       Но самое важное — Джон и Саймон.       

***

      Когда Саймон выходит из комнаты, его настроение оставляет желать лучшего.       Люди расступаются перед ним, пока он шагает по коридору, словно Моисей, рассекающий воды Красного моря, волны которого с яростью бьются о берег и несут на себе его гнев.       Саймон хочет лишь раздавать приказы с лаем, рычать, скалиться, сжать челюсти до скрипа.       Он хочет начищать ножи до блеска, пока в их стали не отразится его жалкое лицо.       Он хочет разбить кулак о стену — лишь бы почувствовать другую боль.       Потому что боль в груди не утихает, она разрастается, сжигает его изнутри.       И все это — по-прежнему его вина.       Саймон непроизвольно смотрит в сторону столовой, размышляя, не сидит ли Джонни сейчас за их столом. Он задается вопросом, почему раньше не замечал того, что лежало на поверхности: все эти шепоты, слухи, проносившиеся мимо его ушей. Хёрст был лишь первым, кто сказал это вслух. Но Саймон не настолько глуп, чтобы не догадываться — многие заметили то же самое.       Хёрст держался в стороне, потому что был уверен — Джонни встречается со своим лейтенантом.       Встречается.       Саймон знал, что в 141-й не слишком строго относились к служебным романам. Даже слепой бы заметил, что между Газом и Прайсом что-то назревало. Но он никогда не задумывался, что между ним и Джоном можно было увидеть что-то похожее на… отношения.       Но после он понимает, что не позволял никому прикасаться к себе так, как это делает Джонни. То, что начиналось с простых приветствий кулаками и легкими толчками плечом, постепенно переросло в нечто большее.       Когда Джонни находил его ладонь под столом, переплетая их пальцы. Без слов. Но они и не требовались.       Когда Джон прикрывал его на миссиях. Пока Саймон лежал животом вниз, Джонни слегка наваливался сверху, пальцами скользя по его снаряжению — мимолетный успокаивающий жест, от которого по спине бежали мурашки.       Это становилось чем-то большим с каждым жарким взглядом, каждым прикосновением, с тем, как кожа Соупа отзывалась под пальцами Саймона. С тем, как Саймону все больше хочется узнать, каково будет почувствовать и прикоснуться к Джонни везде. Эта зависимость, о которой он даже не догадывался, но без которой теперь не может жить.       Для Саймона уже слишком поздно просить прощения и объяснять Джонни, что он никогда не хотел причинить ему боль.       И, наверное, это уже не важно, потому что, несмотря на все запреты разума, он жаждет Джона МакТавиша. Сильнее всего на свете.       Саймон мог бы пережить этот шторм, болтаться на волнах, которые сам же и породил. Но жить с мыслью, что утянул за собой Соупа, он бы не смог. Он был якорем, треснувшим, проржавевшим, медленно идущим ко дну.       И он не позволит Джонни утонуть из-за своих ошибок.       Гоуст направляется к стрельбищу, мысли сбиваются в беспорядочный вихрь. Он уже жаждет того душевного покоя, когда весь мир сужается до одной точки в прицеле. До выстрела между глаз. Возможно, это единственное, что способно утихомирить бурю, безжалостно терзающую его изнутри.       Единственный аспект его работы, который он всегда любил – это абсолютная концентрация на цели. Мир вокруг стихает, когда он смотрит в прицел, а палец уверенно лежит на спуске.       Саймон быстро проходит все формальности с получением оружия. Женщина за стойкой — кажется, ее зовут Шерри — улыбается ему, и он отвечает ей вежливым кивком, закидывая винтовку за плечо, прежде чем открыть дверь, ведущую наружу.       Ветер хлещет по лицу, пока он движется по тропинке к месту, где обычно практикуется в стрельбе. Эта позиция находится достаточно далеко, чтобы не попадаться на глаза любопытным новобранцам, мечтающим хоть краем глаза увидеть Гоуста, ахающим на него, будто он чертов Папа Римский.       Зима пришла окончательно. Деревья вдоль тропы, словно скелеты, качаются на ветру, и Саймону это по душе. Пейзаж безжизненный, вымерший — как и он сам сейчас. Его жизнь кажется серой и однообразной. Никаких красок. Небо, что бывало ослепительно синим, исчезло.       Он крепче сжимает винтовку, даже сквозь перчатки ощущается холод металла, что дает ему чувство опоры. Саймон невольно хочет потянуться к груди, где пульсирует странная боль, непривычная и тревожная.       Он сворачивает за угол, взгляд сосредоточен на списке задач в руке, но эта чертова винтовка неожиданно соскальзывает с плеча. Глаза Саймон округляются, когда он замечает, что здесь уже кто-то есть.       И…       Черт, он уже не может повернуть назад.       Джон поднимает голову на звук, его щеки пылают розовым румянцем. Он резко сдергивает вверх свои защитные очки, и Саймон замечает тот самый миг, когда до Джона доходит, кто перед ним — как сползает с лица улыбка, как напрягаются плечи.       Джон резко встает, отряхивая рубашку и штаны, губы сжаты в тонкую линию. Саймону ненавистно то напряжение, что витает между ними. Оно, словно зверь, что сидит рядом, скребется и рычит, и только ждет, чтобы напасть.       Между ними всего десять футов, но это расстояние ощущается как целая пропасть. Холодно. Пусто. Ни намека на прежнее тепло.       Они смотрят друг на друга несколько долгих секунд. В глазах Джона читается немое удивление, будто он и правда не ожидал увидеть Саймона здесь этим утром. За последние недели они обменивались лишь короткими, случайными взглядами.       Один из них был в коридоре, быстрый и едва заметный. Другой взгляд упал на Джона, когда тот тренировал новобранцев. Саймон зацепил низкий тембр его голоса, словно точная ракета с тепловым наведением.       Не раз Саймон ощущал себя глупо, срывая балаклаву с головы, швыряя ее в зеркало, охваченный желанием наорать на отражение, которое он презирает: он не должен страдать как малолетка, который впервые втюрился в кого-то.       Втюрился, твою ж мать.       Саймон терпеть не может это дурацкое слово. Он даже гуглил его, мрачно уставившись в экран телефона, и чувствуя себя при этом полным идиотом.       Джонни — это свет и тепло. Это неразборчивый английский и те милые звуки, которые он издает, когда злится на что-то. Это надутые губы и злое рычание, когда он сталкивается с несправедливостью.       Он — самый преданный друг, тот, кто без раздумий отдаст последнее, чтобы защитить другого.       И он…       Блядь. Блядь. Блядь.       Сейчас Саймон видит Джона разве что на брифингах у Прайса — проекции мелькают на стене, слабый свет скользит по его лицу.       Он замечает мешки под глазами Соупа, его напряженную линию челюсти — и от этого становится только хуже. Потому что, скорее всего, причина бессонных ночей у Джонни та же, что и у Саймона.       И вот уже три дня Прайс проводит брифинги без Саймона, сказав, что ему незачем на них появляться. А сам запирался с Соупом в кабинете на несколько часов, и где-то в животе у Саймона медленно нарастало тревожное чувство.       Прайс не дурак. Он прекрасно видит это обжигающее напряжение между Гоустом и Соупом, и то, что их отношения уже необратимо изменились.       И хотя Гоуст знает, что достаточно просто спросить Прайса, о чем идут эти разговоры, — он не станет.       Он не нарушит личное пространство Джонни. Саймон решил для себя, что он больше не будет давить, не станет пересекать чужие границы.       Джон заслуживает большего, и Саймон постарается это ему дать.       — Я уже ухожу, — начинает Джон, торопливо запихивая вещи в сумку, — не знал, что ты тут будешь с утра, иначе бы выбрал другое...       — Джонни, — шепчет Саймон, делая неуверенный шаг вперед. Его тело напряженно, взгляд дикий и открытый, как у загнанного зверя. — Я... — и он замолкает. Слова, которые он так хочет сказать, застревают тяжелым комом на языке.       Саймон хочет сказать, что ему жаль. Что он никогда не хотел такого исхода. Что с того самого дня в переулке его жизнь превратилась в тихий, ежедневный кошмар.       Прости.       Я облажался.       Пожалуйста. Посмотри на меня.       — Да, — отрезает Джон, закидывая сумку на плечо, — у меня нет на это времени, Саймон. Если хочешь что-то сказать — говори. Мне надо идти.       Саймон приподнимает бровь, наблюдая, как по лицу Джона проходят вспышки злости, боли, обиды. Он хочет подойти, сократить это чертово расстояние, обнять Джона, прижать к себе, чтобы тот услышал, как сбивается ритм его сердце. Ритм, который бьется только ради него.       Только ради Джонни.       Но все, что он может выдавить из себя:       — Куда ты направляешься, сержант?       Джон молчит несколько долгих секунд, в воздухе плавает пар от дыхания.       — Отправляют. На задание.       Саймон напрягается, пальцы сжимаются в кулаки.       — Кто отдал приказ?       Джон печально усмехается, лицо искажает болезненная гримаса.       — Спроси об этом у Прайса.       Джон двигается вперед, пытаясь пройти мимо, плечом задевая Саймона. И тот знает, что должен уступить. Надо позволить Джонни уйти, как он хочет. Он обещал себе, что будет уважать границы Соупа. Что он не будет давить, настаивать, и не сделает ничего, что могло бы еще сильнее усложнить ситуацию.       Но Саймон никогда не умел следовать собственным советам.       Потому что он законченный идиот.       Рука сама тянется вперед — едва заметное прикосновение к талии Соупа. Он замирает, когда пальцы Саймона цепляют за петли его карго, слегка потянув на себя. Слова так и не вырываются наружу — он не может их произнести. Но Саймон надеется, что Джон поймет и без них.       Останься.       Не уходи.       — Саймон... — начинает Джон, голос грубый, тихий. — Не надо.       Они стоят вплотную друг к другу, висок Джона касается плеча Саймона, и тот видит тонкую линию шрама, оставшегося с того дня в тоннеле. Саймон чувствует, как внутри все сжимается, тело бросает в пот, и воспоминания захлестывают его разум: Джонни, лежащий в крови, и тошнотворный, леденящий страх, что он потерял его навсегда.       Что он потерял его…

Навсегда.

      Саймон поклялся всегда его защищать. В тот день, он дал себе это слово.       И он не может его нарушить. Не может.       Чувство страха накрывает его стремительно и горячо — и Саймон задыхается. Он хочет сорвать с себя маску, вдохнуть ледяной зимний воздух, почувствовать запах Джонни.       Но он лишь сжимает его за талию сильнее, не в силах пошевелиться.       Саймону нужно, чтобы он был рядом.       Он не может уйти.       Не без него.       — Ты не можешь, — выдавливает Саймон, голос заплетается, голова кружится, а по спине бежит горячая волна от тошноты.       Джон качает головой, его могавк слегка касается маски Саймона.       — Ты не вправе решать это за меня, лейтенант.       Саймон стиснул зубы, челюсть свело так, что начало болеть.       — Когда.       Это не вопрос. Даже не совсем слово.       Джонни колеблется, в его решимости появляется едва заметная трещина, он тихо выдыхает:       — Вертолет уходит через три часа.       И тут же отстраняется, снег хрустит под ногами, когда он уходит.       Саймон не оборачивается. Не двигается.       Он знает, что действительно потерял все.

***

      Дверь в кабинет Прайса с грохотом распахивается, впуская Саймона — буря гнева и ярости, его кулаки сжаты до белых костяшек.       — Саймон.       Прайс сидит за столом, бумаги раскиданы по всей поверхности. Он держит в руке сигару, ее дым медленно вьется в воздухе. Взгляд его голубых глаз слегка прищурен.       — Надеюсь, у тебя есть чертовски веская причина, чтобы сносить вот так мою дверь.       — Когда, блядь, ты собирался мне об этом сказать?! — выплевывает Саймон, пинком захлопывая за собой дверь и направляясь вперед. Прайс откидывается в кресле, скрестив руки.       Взгляд Прайса становится тяжелым, его сигара тлеет в маленькой пепельнице на столе.       — Следи за тоном, лейтенант. Ты, как никто другой, должен понимать, что задание превыше всего.       — Какое именно задание? — рычит Саймон, челюсть Прайса напрягается. Саймон понимает, что переходит грань, что он почти нарушил субординацию, но сейчас ему наплевать.       Прайс был с Саймоном бок о бок много лет, их отношения основаны на глубоком доверии и уважении. Он был с ним рядом, когда Саймон стал Гоустом. Голос Прайса был его опорой, ориентиром в темноте, тем, кто напоминал: под маской Гоуста все еще находится человек.       Что Саймон, все еще жив.       — Ты переходишь черту, солдат, — в голосе Прайса звучит едва прикрытая угроза, низкий властный тон, от которого любой другой уже бы отступил и рассыпался в извинениях перед старшим по званию.       Но Саймон не из их числа.       — Я задал тебе вопрос, — повторяет Саймон, тяжело дыша. Он резко сдергивает с себя балаклаву, светлые растрепанные локоны падают на лоб. Прайс не двигается, лишь напряжение в челюсти выдает его удивление. Саймон почти никогда не снимает маску, и они оба знают, какой смысл несет его поступок в этот момент. — Какое задание?       На мгновение между ними повисает тишина, густая и тяжелая. Прайс чуть склоняет голову, будто взвешивая каждое следующее слово.       И наконец:       — Бернада.       Тело Саймона каменеет, он напряжен до предела, страх проносится по позвоночнику ледяной иглой, вгрызаясь в плоть.       — Нет, — еле шепчет он.       Прайс вздыхает, подается вперед, опираясь локтями на стол. Он пристально смотрит Саймону в глаза.       — Соуп сам вызвался, Саймон. Мы получили наводку на его местонахождение. Колорадо, черт бы его побрал. Прямо к границе с Мексикой. Это точно работа картеля. Алехандро и Руди уже наготове.       — А ты не подумал сказать мне об этом? — процедил Саймон, делая еще шаг вперед, пока его колени не уперлись в край стола. Он дал себе слово, что не будет нарушать личные границы Джонни, что не станет на него давить. Но Гоуст и Соуп никогда не бывают порознь. И сейчас Саймон может винить только себя.       Прайс выдыхает, откидываясь на спинку кресла, его взгляд строг и суров.       — Потому что я знал, как ты отреагируешь. Думаешь, я не вижу, что между вами творится? Эта чертова ссора. Я ведь не слепой, Саймон.       — Ты не имеешь права, — рычит Саймон.       — У меня есть полное право, — резко отрезает Прайс, — дело не в вас двоих. А в задании. Вы сейчас не можете находиться даже в пяти, блядь, шагах друг от друга.       Прайс проводит рукой по лицу, Саймон только наблюдает, его зубы сжаты, все нутро требует отстаивать право на отмену приказа.       — Я просто действую тактически, Саймон. Ты бы поступил так же на моем месте.       Прайс прав, но Саймон не хочет признавать это даже самому себе.       — Я знаю, что он тебе дорог, — говорит Прайс, его голос проникает сквозь туман, окутывающий Саймона, густой и удушающий, — но ты должен поверить, что он справится сам.       Саймон сжимает челюсть так сильно, что потом точно появится синяк. Ему не нужны красивые слова Прайса, не нужна его жалость.       Нет.       Он хочет гарантий и обещаний. Он хочет невозможного.       — Дело не в этом.       — Ты можешь обманывать себя, — начинает Прайс, наклоняясь, раздается звон, когда он вынимает из-под стола два стакана, — но меня не проведешь.       — Я не... — Прайс мрачно смотрит него, а Саймон отвечает взглядом, способным погнуть сталь. Сделав шаг назад, он резко отодвигает стул, чьи ножки скрипят по полу, а после опускается в него, словно сломленный и израненный человек. — Отвали.       — Ну да, ты мастер слова, как всегда, — бурчит Прайс, открывая бутылку бурбона, который, как Саймону давно известно, тот прячет в столе. Тишину нарушает лишь звук льющегося алкоголя.       — Это была наша операция, — говорит Саймон ровным, но уже смягчившимся голосом, глядя, как Прайс подвигает к нему стакан с бурбоном. — Тебе не стоило нас разделять, Джон.       Прайс кивает в сторону напитка:       — Вам обоим не помешает пауза. Передохнуть, подумать. Он не будет злиться на тебя вечно.       Саймон с недовольной гримасой поднимает стакан к губам.       — С чего ты взял, что проблема во мне?       Прайс чуть поднимает бровь, ухмыляясь.       — Мне обязательно отвечать на этот вопрос? — Он осторожно делает глоток. — За Соупа не переживай. Он в надежных руках. В Колорадо его встретят Хёрст и его группа.       Саймон едва не поперхнулся, поднося стакан к губам.       — Хёрст? Тот самый ублюдок, который лапал Джона в баре?       Прайс только закатывает глаза.       — Он мне тоже не особо нравится, Саймон. Но ты же понимаешь, что его группа очень ценна для нас. Мы их посвятили в детали. Соуп сейчас на разведке — должен осмотреть район, собрать информацию. Хёрст может быть тебе неприятен, но ему можно доверять.       — Сомнительно, — произносит Саймон сквозь зубы, залпом осушая бурбон и грохнув стакан о стол так, что он треснул. Его взгляд, острый как лезвие ножа, плавит и рвет на куски. — Ты посылаешь Джонни прямо в волчье логово.       — А Соуп – один из наших лучших оперативников, Саймон. Думаешь, он не справится?       Саймона охватывает внезапная, жгучая вина.       — Конечно, справится. Я полностью уверен в способностях Соупа.       — Тогда в чем дело? — напирает Прайс, а Саймону хочется швырнуть стакан сильнее, чтобы осколки вонзились в ладонь.       — Это не... — пытается возразить, но это сражение он уже проиграл. Слова даются с трудом, на лице ясно видны все эмоции, Прайс смотрит на него так, будто читает его насквозь.       — Ты думаешь, что потеряешь его, — тихо говорит Прайс, но слова бьют прямо в цель. Саймон напрягается, стекло под его ладонью трещит еще сильнее. — Если тебя не будет рядом, чтобы его защитить.       — Джон.       — Саймон.       — Дело не в операции. Ты переживаешь совсем не из-за нее, — начинает Прайс медленно, тщательно, как хирург, вскрывающий гнойную рану, все еще болезненную и чувствительную. Небольшой надрез — и все, что копилось внутри, начинает вытекать. Грязное, уродливое.       Правда выходит наружу, словно кровь.       — Ты не можешь защитить его от всего, Саймон.       Саймон усмехается:       — Я и не пытаюсь.       Он не знает, как объяснить это чувство — будто что-то ломится изнутри, давит на ребра и суставы, тяжесть в ногах утягивает его ко дну. Как человек, всплывающий на поверхность, только чтобы снова уйти под воду.       Саймон делает долгий, рваный выдох, словно воздух с трудом пробивается сквозь грудную клетку.       Слова, что застряли у него внутри, наконец срываются с губ.       — Он мне дорог, Джон.       Прайс слегка кивает, в уголках глаз образуются мягкие морщинки.       — Так вот почему ты его отталкиваешь? Он тебе дорог, Саймон? В этом все дело?       И Саймона бесит, как легко капитан видит его насквозь — все острые углы, каждый излом, каждую мысль и эмоцию, которые он так упорно прячет.       — Я не отталкиваю его.       — Что я говорил тебе про ложь? — произносит Прайс, медленно выдыхая дым из сигары. Он вьется над его головой легкой завесой.       Прайс тянется вперед, едва ощутимо прикасаясь к запястью Саймона, и цокает языком. Когда Саймон опускает взгляд, он с удивлением замечает алые капли крови на пальцах капитана. Крошечные точки, словно распускающиеся цветы, выступили у него на коже.       Саймон даже не понял, что порезался — тело словно отключилось, онемело.       Прайс копается в ящике стола, в котором находит носовой платок и упаковку с антисептиком, тот самый, что они используют в полевых условиях. Саймон молчит, пока мужчина осторожно и бережно обрабатывает его рану. В каждом движении прослеживается забота и внимание. Он бы и не ожидал меньшего от своего капитана.       Таков уж Джон Прайс.       Готов испачкать руки кровью своих бойцов. Верен до последнего вздоха.       — Он другой, — тихо бормочет Саймон, голос мягкий и тихий. Прайс слегка похлопывает его по руке и откидывается назад в кресле, в тишине слышится только скрип кожаной обивки.       Саймон не в силах игнорировать, как бешено колотится его сердце. Слова рвутся наружу, и он готов сделать это признание, обнажить свою слабость, чувства, что держат его в заложниках.       — Он другой. И я не знаю почему.       Прайс глухо хмыкает, голос ровный, спокойный:       — Ты давно в этом деле, Саймон. Работал с лучшими ребятами, и ты мог положиться на них так же, как и они на тебя.       Прайс делает еще одну затяжку, тлеющий кончик сигары отбрасывает теплый отсвет на его уставшее лицо. Во взгляде — понимание, которого Саймон считает себя недостойным.       — В нашей работе нелегко найти человека, способного принять весь тот кошмар, с которым мы сталкиваемся ежедневно. Того, кто будет рядом, когда все летит к чертям. Это редкость, Саймон. Дар. — Голос Прайса становится чуть тише, — Соуп – и есть тот самый дар, Саймон. Не упусти его.       Саймон замирает. Он не знает, что сказать, слова бессмысленны, ведь ничто не сможет объяснить то, как он себя чувствует сейчас. Прайс вытаскивает наружу все эмоции и чувства, которые, будто, были всегда очевидны для него.       — Я знаю, ты думаешь, что оберегаешь его, держа на расстоянии. Что если оттолкнешь его, то спасешь от чего-то неизбежного. Но это твой выбор, сынок. Тебе не обязательно закрываться от него.       — Все не так просто, — отвечает Саймон, его голос натянут до предела. Слова тяжелеют, словно в горле застрял камень, не давая дышать.       — Ничто в этой жизни не бывает простым, — вздыхает Прайс, голос звучит мягко, но уверенно. — Соуп остается рядом, потому что сам этого хочет. Он видел тебя, Саймон. Всего тебя. Даже то, что ты прячешь за маской.       Прайс замолкает на мгновенье, в его взгляде читается столько понимания, что у Саймона сжимается грудь.       — Ты имеешь право желать. Ты имеешь право быть просто Саймоном. Хочешь знать, почему Соуп другой? Почему с другими ты не чувствовал этого? Все просто. Они — не он.       Пальцы Саймона вжимаются в подлокотник кресла, короткие ногти царапают дерево. Слова Прайса проникают под броню, под стены, что он возводил годами, не подпуская никого слишком близко. Не позволяя никому увидеть человека под маской.       — Я знаю, что Джон для тебя особенный, — спокойно говорит Прайс, — между вами не просто доверие. Там есть нечто большее.       Саймон не знает, что сказать. В голове нет никаких остроумных ответов, привычных шуток, ни одного способа разрядить обстановку, и лишь чувства, которые он столько времени пытался запереть в темном углу своей души, начинают просачиваться наружу.       Прайс прав. Дело не только в доверии.       Саймон не знает, в какой момент Соуп стал для него чем-то большим. Когда он перестал видеть в нем просто сослуживца, просто друга.       Когда Соуп открыл ту запертую шкатулку в его сознании — ту, что была глубоко закопана, спрятана под замком. Ту, что не должна существовать в таких людях, как он.       Цепи были проржавевшие, заклинившие навсегда. Но Джонни сумел снять каждое звено, каждую сгнившую часть металла.       Он позволил Саймону желать.       В тот день в Южной Америке Саймон посмотрел на Джона: раскрасневшегося, с искрами адреналина в глазах, и понял, что ради этого мужчины, он готов на все.       Саймон видел тот чистый восторг, что закипал в глазах Соупа, как сильно Джон жаждал опасности, жаждал острых ощущений. Между ними была особая связь — та, что возможна только между двумя мужчинами, нашедшими в друг друге что-то родное, кто увидел отражение себя и решился стать чем-то большим.       И в эти моменты, когда все словно замедлялось, решение уже было принято. Несмотря на бешеный ритм сердца, гулкие звуки шагов по асфальту, Саймон почувствовал, как в его решимости появилась трещина. Принятие.       И Саймон поцеловал Джона, потому что хотел этого.       Он целовался и раньше, но в тот самый момент, как его губы коснулись губ Джона, Саймон впервые задумался: возможно, это то, чего ему не хватало всю жизнь. Он всегда задавался вопросом, почему не испытывал того самого желания, о котором все так часто говорили. Поцелуи для него были просто столкновением лиц — неуклюжим, не имеющим смысла.       Но с Джонни…       Он разжег в Саймоне огонь, жаркое пламя, которое не утихает. И с каждым днем оно разгорается лишь сильнее.       Саймон наконец понимает, что имел в виду Прайс.       Джонни — это нечто большее.       Он для него…       Всё.       Джонни с его ярко-голубыми глазами, с этой непоколебимой уверенностью. С тем, как он склоняется к плечу Саймона, как их бедра едва ощутимо касаются друг друга во время эвакуации, напоминая, что они живы, что они вместе.       Так, как и должно быть.       В те редкие ночи, когда прошлое вырывало Саймона из сна с хриплым, рваным дыханием, когда он чувствовал себя потерянным и одиноким, когда не мог заглушить голоса мертвых, преследующих его даже наяву, он медленно направлялся к комнате Джона.       Ему некуда было больше идти, но он знал, что есть только одно место, где он по-настоящему хотел быть.       Рядом с Джонни.       Он не один.       А Джонни открывал дверь, все еще сонный, смотрел на Саймона, и молча вел его к кровати. Он прижимался к стене, давая тому лечь, после чего притягивал Саймона к себе.       Они лежали так, плечи едва касались друг друга, пока Джон лениво водил ногтями по коже головы Саймона.       Джон никогда не давил, не задавал вопросов. Он просто разрешал Саймону быть рядом, с ним. Становился щитом против холода, что жил в Саймоне, против прошлого, чьи щупальца крепко опутали его.       Прошлого, что грозило поглотить Саймона, но он знал.       Он не должен был забывать это.       Джон всегда выводил Саймона из мрака, он всегда охотно становился его путеводной звездой во тьме.       Светом и теплом.       И это было не просто утешение между ними.       Не просто доверие.       Это было…       Всем.

***

      Саймон бежит.       Балаклава снова скрывает его лицо. Он движется по коридорам в сторону ангара, полностью уверенный, что Джон уже там, готовится к заданию. Но Саймон не может ускориться, его ноги будто налиты свинцом.       Впереди он замечает знакомую кепку — Газ бежит прямо на него. Они сталкиваются, когда тот вцепляется в куртку Гоуста, и от силы удара их чуть не швыряет в стену.       — Гэррик, — выдыхает Гоуст, грудь тяжело вздымается, он наклоняется, чтобы перевести дыхание. — Черт возьми, выкладывай уже.       Его взгляд постоянно метается в сторону ангара, он больше не хочет терять ни секунды. Он должен успеть сказать Джону, что сожалеет, что он вел себя как полный придурок, что Джон может злиться, может ненавидеть — но он должен вернуться.       К нему.       — Я за тобой бежал, черт бы тебя побрал. — указывает Газ в сторону, куда направлялся Гоуст.       Гоуст рявкает:       — Гэррик.       — Он уже садится. Транспорт прибыл раньше, взлет — с минуты на минуту. Жопу в руки, приятель, и беги.       Гоусту не нужно повторять дважды. Он срывается с места, ботинки отбивают глухой ритм по полу. Все то же самое, как и утром, когда он шел по коридорам, и люди расступались перед ним. Но теперь он видит путь. Он освещен и ведет прямо к нему.       К Джонни.       Первое, что он слышит — это рев двигателя. Вертолет уже на площадке, вокруг крики, приказы, солдаты снуют по периметру, погружая груз. Но Саймон идет вперед, взгляд скользит по толпе, его дыхание сбивается, когда он наконец замечает Соупа — тот разговаривает с кем-то из солдат, на нем уже надет стандартный бронежилет.       Он такой идеальный, думает Саймон. Вся характерная для МакТавиша уверенность, и улыбка, способная осветить любое помещение. Соуп — само очарование, и каждый тянется к нему, каждый хочет быть рядом, чтобы согреться в том свете, что исходит от него.       Свет, который Саймон потушил из-за собственной глупости.       Но не в этот раз.       И Саймон понимает, что должен сделать.       Гоуст не станет лишать Соупа удовольствия от выполнения операции, но он не даст ему улететь с теми словами, что оставил Саймон тяжелым грузом в его сердце. Словами, что тянут ко дну.       Последние недели Саймон вел себя по-разному: отстраненно, холодно, равнодушно. Но он не позволит себе быть эгоистом. Даже если до боли хочется.       И тогда, будто магнитная сила тянет их друг к другу, та самая невидимая связь, что всегда была между ними на поле боя. Джон поворачивается, и их взгляды встречаются.       На его лице мелькает проблеск удивления, Джон никогда не умел скрывать свои эмоции, и у него крайне паршиво получалось изображать каменное лицо. Саймон всегда подтрунивал над этим, наблюдая, как Джонни играет в карты с ребятами в комнате отдыха.       Теперь Саймон благодарен за это. За те чувства, которые Джон так упорно отрицает, но которые сейчас заливают пространство между ними. И Саймон не может оторваться — их взгляды сцеплены, не скрывая напряжения.       Медовый виски против ледяной синевы.       Джон хмурится, между ними зияет пропасть — стоит Саймону сделать шаг, и он сорвется вниз, в бездну, из которой уже не выбраться.       Но если внизу будет Джонни, то, возможно, Саймон будет не против упасть.       Джон долго смотрит на него, во взгляде читается настороженность и усталое смирение. Он заканчивает разговор с остальными солдатами, и легким движением головы зовет Саймона за собой. Без слов. Отойдя в сторону от толпы, он дает возможность Саймону высказаться, хотя он не заслуживает даже этого шанса.       Рев толпы вокруг доносится как приглушенный гул, пока они протискиваются между двумя грузовыми поддонами. Джон слегка откидывается назад, опираясь на один из них, скрестив руки на груди, и Саймон чувствует, как его решимость трещит по швам.       Он хочет выложить Джонни все, что сейчас бушует у него в голове. Но это было бы нечестно. Не сейчас. Не здесь.       — Я… — начинает Саймон, глядя, как Джон внимательно наблюдает за ним. Голос едва слышен, будто он боится окончательно сломать то, что между ними осталось. — У тебя приказ. Я не стану тебя задерживать. Просто хотел попрощаться.       На лице Джона что-то меняется — легкий изгиб бровей. Разочарование.       — Конечно, — говорит Джон, уже поворачиваясь, чтобы уйти.       Между ними трещит напряжение, словно белая, ослепительная статическая искра. У Саймона сердце колотится от всех слов, что он должен был сказать, от всего, что должен был объяснить, но язык тяжелеет, становится бесполезным. Блядь, какой же он идиот.       Джон уходит. С каждым шагом он все дальше от Гоуста.       А Саймон больше не может думать ни о чем, кроме:       — Джонни.       Видимо, в том, как Саймон произносит его имя, есть что-то такое, что останавливает Джона. Он бросает взгляд через плечо, в этих голубых глазах слишком много эмоций: надежда, страх и что-то отчаянное. Саймону хочется шагнуть вперед, преодолеть эту пропасть, сказать еще хоть что-то.       Но он остается на месте.       — Задай им там жару, — говорит Саймон, чувствуя, как грудную клетку разрывает изнутри. Он бросает взгляд вниз, на пол, будто ожидает увидеть свои внутренности, вывернутые наружу, как доказательство того, что значит желать.       Желать всего.       Саймон делает шаг вперед, снимая балаклаву во второй раз. Джон в изумлении распахивает глаза, машинально оглядываясь по сторонам, и тут же разворачивает тело, заслоняя его от посторонних взглядов. Джон, может, и злился, может, хотел наорать на него, но все равно продолжал защищать Саймона так, как умел.       Шум двигателя нарастает, и Саймон знает, что у него больше нет времени, но слова все равно срываются с губ:       — Возвращайся домой, Джонни.       Ко мне.       И впервые за несколько недель на лице Джона появляется мягкая улыбка, такая яркая и красивая, и груз, что давил на грудь Саймона, словно исчезает.       Мир снова обретает порядок. Даже если всего на мгновение.       — Я вернусь домой, Саймон, — мягко говорит Джон.       К тебе.       — Обещаю.

***

      За годы службы Саймон понял одно: если в три ночи кто-то стучит в твою дверь, это не к добру.       Он подскакивает с кровати за считанные секунды и натягивает балаклаву, поправляя рисунок черепа. Сердце бьется в груди как бешеное.       Он распахивает дверь, и свет из коридора мерцает на знакомой фигуре его капитана.       Выражение Прайса стало жестким, челюсть напряжена. У Саймона в животе все сжалось от дурного предчувствия.       — Где Джонни? — спросил он.       Прайс молчит долгое время, и Саймон чувствует, как грудь сдавливает, пальцы сжимаются в кулаки. Злость растет, распирая изнутри, пока мужчина лишь смотрит на него, будто пытаясь утихомирить дикого зверя.       — Прайс.       — Мы их потеряли, — наконец говорит Прайс, сдержанно и натянуто, — они не вышли на связь в назначенное время. Отчеты все еще поступают, но...Бернада знал, что он там. Ждал подходящего момента.       За прошедшую неделю их связь сводилась к рябящим видеозвонкам. Отряд Соупа сидел в гостинице в центре Денвера, Джон каждый раз появлялся в каком-нибудь наряде — то в майке «Колорадо Рокиз», то в свитере, который явно был связан вручную. Соуп все время почесывал за воротником, пока передавал разведданные остальным из 141-й, а Кейт безмолвно сидела рядом. Все задавали вопросы.       Бернада вел себя спокойно, отдыхая в городе, словно самый заурядный турист, с женой и детьми.       Ситуация сильно раздражала. Джон не раз жаловался, что чувствует себя третьим лишним в отпуске этого урода.       Но они продолжали наблюдать за ним в номере его отеля ночи напролет, высматривали, не ускользнет ли он на встречу с кем-то.       И — ничего.       Саймона вполне устраивала эта не особо напряженная миссия — каждый раз, когда он видел Соупа в новом прикиде, на душе становилось немного легче.       А прямо перед отключением Джон подмигивал Саймону — почти незаметный жест, который говорил, что с ним все хорошо, что он жив.       Что Джон помнит о своем обещании.       Проблема между ними все еще не была решена. Впереди предстоял необходимый разговор. Но давным-давно Саймон дал обещание Джону МакТавишу — в день, когда держал его на руках, их одежду и пальцы заливала кровь, тело дрожало, а по грязным щекам катились слезы.       Саймон прошептал, уткнувшись в рану на виске Соупа, что всегда будет его защищать. Что всегда придет за ним.       И Саймон сдержит свое слово.       Он возвращается в комнату, дверь с силой распахивается, впуская в помещение поток света из коридора. Саймон тянется под кровать, доставая сумку, которую держит там на случай, если вызов придет внезапно. Он всегда наготове, его нельзя застать врасплох.       — Саймон, что ты…       — Я отправляюсь, — говорит Гоуст, выпрямляясь с сумкой на плече. — Мне нужно, чтобы ты подготовил транспорт, — он проходит мимо Прайса, тот следует за ним, шаги слышны за спиной.       — Ты никуда не поедешь.       Саймон застывает, не оборачиваясь. Плечи медленно поднимаются и опускаются. Спокойно и расчетливо. С каждой секундой Саймон отступает в тень, и на его месте оказывается Гоуст. Безжалостный. Точный.       — Попробуй меня остановить, — произносит он тихо, голос натянут, как обнаженное лезвие.       Ботинки Прайса со скрежетом скользят по плитке, нарушая тишину этим гулким звуком.       — У нас нет разрешения на спасательную операцию, Саймон. Мы даже не знаем, во что ввязываемся. Я понимаю, что он тебе дорог…       — А я тебя предупреждал, — рычит Саймон, его слова острые и кусающиеся, — Ты сам послал его в это волчье логово. Наши споры, разногласия никогда бы не помешали выполнению задания. Я все исправлю. Я уберу за тобой этот чертов бардак, Джон. Я верну его домой.       Как и было обещано.       — Ты что, один собрался? — голос Прайса отдается гулким эхом в пустом коридоре. — Я имею право доложить о неподчинении. Не вынуждай меня. Подумай, Саймон. Ты сейчас не рассуждаешь здраво.       Гоуст чуть поворачивает голову, и череп на маске поблескивает в тусклом свете ламп.       — А если бы это был Газ? Ты бы сидел сложа руки и ждал приказа, Джон?       Прайс морщит нос.       — Речь не об этом.       — Верно, — отвечает Гоуст, — не об этом. Можешь послать за мной хоть самого короля, Джон. Это тебе ничего не даст. Я все равно уйду. И заберу своего мальчика с собой.       Прайс качает головой, на губах едва заметная усмешка, и Саймон вдруг задумывается, не испытывает ли его капитан. Не проверяет ли, на что он готов пойти. Какие границы способен переступить.       Ради Джонни он бы пошел до конца.       — Упрямый ублюдок, — пробормотал Прайс, — не хотелось бы мне спорить с тобой, уж поверь.       Саймон отвечает тихо и низко:       — Тогда не становись мне врагом, Джон. Позволь мне сделать то, что у меня получается лучше всего.       Гоуст двинулся вперед, Прайс бесшумно подстраивается рядом. Тишина между ними напряженная, но в ней чувствуется взаимопонимание.       — У тебя сорок восемь часов, прежде чем сверху начнут задавать вопросы. Ник организует для тебя частный рейс. Не заставляй меня жалеть об этом, Саймон.       — Никогда.       Прайс проводит рукой по лицу.       — Я вышлю последние координаты Джона, спутниковые снимки, но пока никаких зацепок нет, — Прайс глубоко выдыхает, тяжесть слов повисает над ними. — Саймон, ты должен понять, что Джон…       — Я его найду, — стиснув зубы, отвечает Гоуст. Он сжимает кулаки, направляясь к ангару, — и верну домой.